Когда сердца стучат в унисон

Мысли после самоудовлетворения начали путаться, до этого фокусировавшись только на собственном крайне взбудораженном состоянии. Снова и снова возвращались к тому, что он хочет напиться и сглотнуть уже трижды проклятые пилюли. И каждый раз шею простреливал ток, который, как ему показалось, лишь прибавлял мощность. Первый раз был настолько неожиданным, что вещи буквально выпали из его рук. Второй раз отшвырнул его к стене, заставляя осесть на пол. Третий раз стал триггером. Поднял все сдерживаемое раздражение, которое подавлялось до сих пор. Он просто уже не выдержал, пытаясь открыть ошейник или стянуть. Не получалось, он лишь травмировал собственную шею и руки. От таких манипуляция ток прошелся и в четвертый раз. После такого он просто сел на кровать, всеми силами стараясь успокоить бушующую внутри бурю, загнать мысли о любых зависимостях в такие глубины сознания, чтобы не было ни малейшего повода, что они когда-то были в его голове. Но, как бывает каждый раз, чем больше пытаешься, тем больше думаешь о чем-то. Случился пятый раз. Он просто проклял Райю в тот момент. Это было слишком больно, раздражало. Было даже как то по детски обидно. Потому что, какого черта, он даже права на собственные мысли не имеет. В контракте, в этом ебучем контракте такого не было. Он же не слепой, он его прочитал уже наверное с десяток раз. Ни прямо, ни косвенно там ни о чем похожем не говорилось. Хотелось просто застонать от всей бредовости ситуации, в которой он оказался. Они поговорят, они разъяснят этот момент. Но сейчас Кавински отчетливо понимал, что не хочет ее видеть. Просто элементарно сорвется. С гневом, с агрессией, с собственной беспомощностью, потому что он прекрасно понимал тот факт, что даже будь к его виску представлен пистолет, он, как верный пес, никогда не сделает ничего, что могло бы навредить Райе. Ему требовалось время, чтобы подавить все эмоции. Обманчивое чувство. Обида до сих пор скрестила руки на его шее, тревожность отразилась в дрожащих пальцах, истерика показалась в искривленном оскале, а общая атмосфера никчемности заставила сутулиться, что было несвойственно его манерной и гордой павлиньей походке. За его спиной хлопает дверь. Наблюдатель решил, что лучше побыстрей убраться отсюда. И нет, он не сбегает. Это тактическое отступление, которое сейчас казалось лучшим из всех вариантов, которые только могли прийти в голову. Быстрым шагом по коридорам на автомате к выходу. Ничто и никто его не остановит. Есть цель, а препятствий не существует. Даже появившуюся голограмму перед ним он проходит насквозь. -Кавински,- слышит он удивленное, но не оборачивается, игнорирует,- Кавински,- он уходит все дальше, но чувствует, что тон голоса становится громче. Она зовет его еще два раза, но он глух. Голограмма снова появляется на его траектории, он делает то же самое- идет напрямик, не задумываясь. -Винс! - звуковой модуль орет на него. Слышны едва заметные помехи,- Остановись или мне придется это сделать самой,- голос становится тише, но приобретает стальные нотки. Парень замирает на месте. Он правда, искренне старается успокоиться. Не получается, желчь буквально разъедает его изнутри, двигаясь все выше по телу. Его красная радужка горит адским огнем, буквально полыхает его яростью на весь мир. -Райя,- имя произносится тихо, неестественно тихо. -Кавински, что случилось?- она обеспокоено, но нарочно медленно направляется к нему. -Случилось,- он прошипел слово по слогам,- случилась ты,- взгляд буквально прожигает в девушке дыру. -Послушай, я понимаю, что сильно тебя расстроила. Правда, это не было самоцелью,- ей явно некомфортно от такого его взгляда, но она не сбавляет шаг и пытается уменьшить дистанцию между ними -О, и какая же цель была у нашей великой Райи-Прайм?- он ощетинился, отходя на пару шагов. Намек понят, она останавливается,- Поиздеваться? Своими действиями, моими же эмоциями, током, который, как оказалось, реагирует и просто на мысли,- выплевывает буквально каждое слово. Кажется, его начинает трясти. Еле сдерживается, чтобы не сорваться на крик. Напряжение нарастает буквально с каждым звуком, вылетающим из его рта,- Меня, блять, можно было бы и предупредить,- его оскал дрожит, но сейчас это единственная маска, которая держится. С трудом, но держится на его лице. Он смотрит на ее шокированное лицо. И ему, что удивительно, сейчас все равно. Так удивительно после нескольких месяцев, когда его трясло от собственных чувств к ней. -Я поехал домой,- она хотела ему что-то сказать, но не стала. Поняла, что лучше его не трогать.

***

Его квартира встречает сквозняком и одиночеством. Каждый раз он возвращается в еще более худшем настроении. Каждый раз порывается остаться в бункере. Но сейчас случилось то, что не могло пройти просто. Второй раз он сбегает из этого места в самых что ни на есть расстроенных чувствах. Его кроет. Просто кроет эмоциями. Причем настолько сильными, что его моральных сил просто не хватает. Такое случается в последние несколько недель слишком часто для его и так плохого состояния. Все способы отвлечься, скрыться от этого всего перекрыты этим ебучим ошейником. Кавински буквально хотел и высказаться, и поставить ультиматум о снятии этой приблуды с его шее. Но на последнем слова застряли в горле. Не смог, буквально не смог. Случись такое, он бы перекрыл все пути к отступлению. Порвал бы ту тонкую нить, которая все еще держала между ними слабую, непонятную, но связь. Струны его сердца бы не метафорически оборвались, как рвались много-много раз до этого. Его единственный, неправильный вариант выхода из такого состояния сейчас- это секс. Животный секс, когда разум может затуманиться, его мозг обмануться, кровь откачаться от злостно бьющегося сердца. Самое забавное, что и это себе позволить он не может. Это можно считать импотенцией? В его мозг приходит лишь такое сравнение. Его тело соскальзывает по стене. Оседает прямо в коридоре возле входной двери. Слишком тяжело, слишком много всего. Не за такими острыми ощущениями он всегда гнался. От таких ощущений он всегда убегал. Даже мировоззрение собственное создал, которое большой стеной и отделяло его от окружающих. Великая проблема- считать кого-то ценным, близким. Великая проблема прыгать в омут. Он прыгнул, а теперь уходит под воду с головой. Он посидит, успокоится.

***

Спустя полчаса ему это удается. Цепи эмоций наконец рушатся. Апатия, как желанный гость, к сожалению, не приходит. Тихий звон еще отдается в ушах. Не критично, он знает, как избавится от него. Сейчас дееспособность позволит ему сделать это. Выход он в данный момент найти может. Не секс, но хотя бы поистязаться над собственным телом он может. И сделает это. Истеричная улыбка портит его губы.

***

Кавински выходит из ванной комнаты, даже не одосудившись одеться. Никто не видит, а сейчас ему одежда не будет и нужна. Парень подходит к шкафу, открывает и вытаскивает коробку. Не единственная, но основная. Кислотно-розовая, купленная в самоиронию. Ключом открывает замок, а пальцы поддевают крышку, после отбрасывая в сторону. Внутри находится весь самый интересный лично для него цветастый ассортимент. Коллекция, собиравшаяся не один год. Та коллекция, которой он внутренне гордился. И та, которая была лично для него. Ни одна шлюха, которую выборочно привел на свою территорию, не видела этого великолепия. Выбор не стоял. Кавински знал все игрушки вдоль и поперек. Везде у него были любимчики. И тут был. Анальный вибратор голубого цвета был одним из лучших его находок и приобретений. Цвет лишь совпадение, не более. Но он в какой то степени тоже являлся неотъемлемым плюсом. За тот год, что он был в его доме, доставался из этого ящика с завидной регулярностью. Единственная, пожалуй, его игрушка, которая никогда не лежала со сдохшим аккумулятором. Вибратор представлял из себя нечто, очень схожее с анальными шариками. Только толще. Пульт управления давал возможность использования его в абсолютно любой позе. Даже в тех позах, в который он и встать не смог бы. Язык проходится по губам, блондин находится в иррациональном предвкушении. Слишком давно он не занимался таким на трезвую голову. Практически всегда пьяный, лишь бы потом был повод себя оправдать. Но и сейчас он не чувствовал, что трезв. Штормило тело сильно, буквально шаталось в пространстве. Голова кругом. А Кавински уверовал себя, что так даже лучше. Меньше моральных выборов, меньше холодной аналитики собственных действий. Один раз не пидорас и так всю жизнь. Каждый раз как первый, но в этот раз хотя бы без крови. Но даже с ее присутствием в моменте он и не был против. Хорошая смазка, а запах железа ему искренне нравился. Останавливать лишь то, что будет после. А будет боль, с которой уже постфактум мериться не хотелось. Не то мимолетное наслаждение, которое бы могло перекрыть все минусы. Признался себе, что такое наказание было бы сейчас в самый раз. Но отдергивается. Боится, как бы в шестой раз не скрутило. Но ошейник молчит. Отточенными движениями, на автопилоте его собственные руки проходятся по собственному телу. Настолько все привычно, настолько отработанная схема. Здесь сжать, здесь задеть ногтями, а вот тут провести настолько нежно, как умеет, пожалуй, только он. Никто на его памяти не смог повторить настолько нехитрую манипуляцию. А если бы и смог, то отношения были бы явно не на одну ночь. Лишь один человек знает каждую его эрогенную зону, каждый его нерв, каждый шрам и каждую отметину- он сам. Кавински, не прекращая манипуляции с самим собой, подходит к большому зеркалу в полный рост. В голову закрадывается шальная мысль. Таким в одиночестве еще не промышлял, лишь пару раз втрахивал в эту поверхность чьи то тела. Не более. По крайней мере помнил он только это, но что он мог сотворить под алкогольным или наркотическим трипом- приходилось лишь догадываться. А еще хочется смотреть в глаза тому, кто сейчас и являлся вторым гадом в его ситуации. Тому, кому он всегда умел и дарил собственную ненависть. Решив, что идея имеет право на существование, бывшему наблюдателю приходится вернуться ванную, чтобы взять полотенце. Идея лежать или сидеть на холодном полу не прельщает. По возвращению полотенце летит на пол. А за ним и специальная для таких игр подушка, вытащенная из шкафа. Слишком чистолюбив он, ничего не поделаешь. Парадокс. Чистолюбие никогда не мешало чувствовать себя грязным. Коленно-локтевая поза это классика. Удержаться в его состоянии в ней было сложно, один раз его повело настолько, что он лишь чудом не упал не бок. Ласки прекращались с завидной периодичностью, но снова и снова он заставлял собственное тело слушаться, продолжая. Но то, во что все перетекало, нельзя было назвать ласками. Ласки не терзают тело, не оставляют глубокие царапины и синяки. Но сейчас это единственное, что заставляет мозг переключится. Физическая боль была еще одним инструментом в его сознательном разрушении. А еще он мастерски мог обманываться. Богатая и больная фантазия предоставляли ему огромную услугу в этом. Сосредоточившись, парень кладет собственную ладонь на шею. Ошейник мешал. Не тот угол, не тот захват. Но пока голова работает, он сможет проигнорировать эти факты. Кавински чуть смещает голову с подушки, на которой та лежала, чтобы к шее был больший доступ. Совершает задуманное, прикрывая глаза. Кислороду сложно попадать в легкие. Воображение дорисовывает недостающие детали, преобразовывая его руку в руку той, отчасти благодаря которой он и находится сейчас тут. Слышится щелчок открывающегося тюбика со смазкой. Там то, что не стояло показывать чужим любопытным глазам. Не гей, а смазка под имитацию спермы. Его все устраивает, ведь если такое и существует, значит не один он любит настолько экзотические вещи. Обычная смазка тоже неплоха, но она видна только бликами при свете. А на цветные лубриканты в данный момент не было настроения, хотя и они у него были. Он заводит руку за спину, легко касаясь собственной поясницы, оставляя разводы смазки. Света не так много, он приглушен, но даже так они видны. Палец проникает в нутро. Узко, но практически сразу он добавляет и второй палец. Пускай будут трещины, но так он быстрее подготовит себя для игрушки. Рука затекает. Он ложиться грудью на полотенце, втыкаясь лицом в подушку. Так легче тянуться. Для третьего пальца еще слишком узко, но ему это не мешает. Он с силой вставляет в себя и его. Смазка смягчит последствия. Но пускай и последствия будут. Заслужил. Кавински не тратит больше пары минут на подготовку. От проникновение игрушки он начинает шипеть. Под аккомпанемент собственных звуков боли он вводит вибратор полностью. Рука свободна, он небрежно вытирает смазку об собственную ягодицу и бедро. Чистой рукой нащупывает пульт и уже интуитивно сразу ставит среднюю мощность. Стон тонет в ткани, а рука ложиться на член, сразу беря быстрый темп. И пускай в вибратор и стимулирует простату, а член стоит колом. Удовольствие перекрывает боль. Физическая, душевная. Удовольствие лишь на периферии, а он даже не пытается за него ухватиться. Полностью концентрируется на пульсирующих стенках, жжении и боли в затекших мышцах, саднящих царапинах от ногтей и в скором времени налившихся синяках от собственных пальцев. В затылке щелкает. Это плохо. -Кавински? - аккуратно спрашивают. Ему же просто в который раз хочется застонать от отчаяния. Он не отвечает,- Кавински, я знаю, что ты меня слышишь. Он игнорирует, он обижается, он саморазрушается. - Впрочем. Я хотела спросить, как ты себя чувствуешь,- ее голос чуть подрагивает, но сохраняет спокойный тон. Она ждёт с минуту его ответа, но снова его не получает,- Кавински, мы взрослые люди, тебе не кажется, что если есть проблема, ее стоит обсудить, а не играть в молчанку? На это он лишь опускает замершие руки. Находит злосчастный пульт и вырубает вибрацию. - Винс, послушай, я понимаю, что ты сейчас находишься в нестабильном состоянии. Открой, пожалуйста, глаза. С его стороны очень глупо, но он подчиняется. Собака Павлова, а не гордый волк. Руками отталкивается, садясь на колени. Парень просто всматривается в собственное отражение. Глаза видят размыто, он пару раз смаргивает и только потом понимает, что это слезы. Которые текут по его щекам, на которых нездоровый румянец. Губы припухли, он сильно их погрыз. На них скапливаются капли крови. Не только губы пострадали от зубов. На левом запястье кровоподтек, повторяющий строение его челюсти. Он не помнил, как умудрился сам себя ранить. Все тело повреждено. И его собственное возбуждение, которое можно было прекрасно видеть. Он поражен, не думал, что настолько мог увлечься. -О, Терра,- она в явном шоке- у нее сорвался голос. Он ухмыляется на это. Выглядит жалко, теперь не только чувствует, но и видит в зеркале. -Кавински, как ты... В прочем, ладно. Я поняла ответ на свой вопрос,- она пытается не сорваться, потому что паника так и сквозит в каждом слове, - Вопросы оставлю на завтра. Очень тебя прошу, приди завтра ко мне. -Чтобы что?- тихо разлетается по его комнате. -Поговорить,- еще одна осечка в ее голосе. Он не отводит взгляд от зеркала, все так же пристально смотрит. Показывает себя, мол смотри, какой я. Истинный я. Да, настолько больной, морально и физически изуродованный. Псих, наглядная ошибка бывшего строя, которую забыли стереть. А не та картинка сильного человека, которую все привыкли видеть. Сколько раз могла видеть его в плохом состоянии, Райя, но сейчас ты увидела апогей. Ну что, нравится зрелище? Разочарована? Ненавидишь? Он бы упился ее разочарованием и ненавистью. Упивался бы до изнеможения, до собственной кончины. От своих же рук. Его слезы все еще скатываются, падая ему на бедра. Игрушку в себе он и вовсе перестал чувствовать, поглощенный в собственное самобичевание. Отнюдь, пускай думает, что ей заблагорассудится. Она его не обманет, он слишком хорошо разбирается в людях. - Я буду тебя ждать. И ты придешь. Лишь тихий всхлип раздается прежде, чем она отключается, о чем сигнализирует щелчок в его затылке. Ему кажется, не более. Факт того, что всхлип и вправду был, невозможен в его понимании мира. Он тянется, чтобы достать из себя игрушку. Не получается, его ведет. Ведет настолько, что тело просто падает на пол. Последнее, что он почувствовал, как голова ударяется о твердую поверхность. Хватит на сегодня. Его организм не выдержал.