Когда сердца стучат в унисон

Ему было больно. Все тело жгло. Двигаться было слишком сложно. Каждое сокращение мышц отдавалось жжением. Каждый вздох саднил легкие. В глаза будто песка насыпали. Во рту слишком сухо. Поворот головы отдавался острой болью по всей периферии черепа. Но хуже было моральное состояние. Он все прекрасно помнил. Вся спесь, вся злость исчезли. Осталась непонятная апатия и чувство вины. Как теперь из всего этого выпутываться- он не знал. Не имел даже самого малейшего понятия. Сложно. План B не был предусмотрен на такие случаи. Не было проверенного сценария слов и действий. Выйти сухим из воды не получится. Опять чувство, когда Кавински был без понятия, сколько сейчас времени. Плохо чувствовалась рука- отлежал, на щеке по ощущениям осталась текстура полотенца, на некоторых частях тела тоже было фантомное чувство. Голова раскалывалась. От удара, от мыслей, от пережитого стресса- он не знал. Просто лишний факт о боли, не более. Можно было бесконечно долго перечислять, что у него болело, что отказывалось слушаться- искры перед глазами вспыхивали каждый раз. Его попытки подняться не увенчались успехом. Каждый раз его вело, каждый раз он падал обратно, стоило только встать на четвереньки- в лучшем случае. От ударов болела грудь, бока и руки- все то, на что он падал. На фоне его состояния это было лишь оттенком, крупицей соли, которая по неосторожности могла попасть в открытую рану.

***

Бывший наблюдатель не знал, сколько лежал, сколько раз пытался встать- потерял счет времени. По ощущениям прошло чуть менее часа, но заручаться не стояло. Может больше, может меньше. Лишь взгляд более-менее сфокусировался. Ему не могло быть настолько плохо! Это просто не могло быть правдой. Он поднимался даже в те моменты, когда был избит группой каких-то отморозков, выбирался из в хлам разбитой машины, после употребления самых сильных веществ во всем Альт-Сити, после выпитого алкоголя на пустой желудок- он всегда вставал. Матерился, закусывал губы, оставлял раны в виде полумесяцев на внутренней стороне ладони, но всегда вставал. В крови, с разбитым носом, виском, со сломанной рукой, с сотрясением, но вставал. Его гордость всегда была сильнее его боли. Хотелось рвать и метать. Где его несгибаемость характера, когда она так нужна? Где его ядовитая улыбка, которая морально сломала многих людей? Где его "я", где его самолюбие, где его воля, где его спесь? Где эта ебучая гордость? Похоже, все было отдано вместе с его свободой. Все отдал, а остался ни с чем. Усмехнулся бы, будь на это силы. Всегда презирал эти все отношения, всю эту дружбу, все эти семейные узы. Попробовал. Наглотался, захлебнулся и теперь он тут. Почему нельзя отмотать время назад? Всего один раз. Не присоединялся бы к этому "Сиянию", был бы за старую Империю, и дело с концом. Тогда бы он остался собой, гордой птицей без крыльев. Забрали бы только свободу, которая и не нужна то была. Это все, по большей части- психосоматика. Именно она не дает ему подняться, именно из-за нее настолько плохо, все из-за нее! Из-за нее он стал настолько слаб. Райя тоже виновата. И он виноват, как бы не хотелось это признавать.

***

Стук сейчас был самым худшим исходом событий. Пускай хоть выломают эту дверь, он не откроет. Будет лежать тут, окунаясь с головой в самобичевание, в злость, в далеко не самые светлые мысли. Как он это и любил делать, но в большей степени ненавидел. По происшествию нескольких минут в дверь уже долбились. -Кавински, я знаю, что ты дома!- раздается крик по ту стороны. Он дома, но и двинуться не может. Просто мысленно надеется, что Радану надоест и он уйдёт. В таком состоянии, полном никчемности, буквально полутрупном- он не позволил бы никому себя увидеть. Но сделать что-то с этим он не мог. Парализован, разбит, валяется на полу, не в силах хоть как-то сопротивляться, не в силах даже голос подать. Как щенок, которого решили утопить в мешке. Грохот в коридоре прекрасно дал понять, что Радан оказался сильнее в его неравной битве с несчастной дверью. Дверь дорогая была. Торопливые шаги замедлились лишь возле двери в ванну, а после был хлопок и шум шагов постепенно приближался к его комнате. Блять. -Винс, ебаный в рот,- шокированный голос, что неудивительно,- Ты что,- Радан подходит садится и аккуратно переворачивает его за плечо,- Ты жив вообще?- его волнение не скрыто, а Винс лишь разочаровано вздыхает. -Привет, синевласка,- буквально прохрипел эти слова. Губы с трудом растягиваются, пытаясь хоть отчасти быть похожими на наглую ухмылку. Взгляд он отводит. Ужасная ситуация. -Ты как? -Плохо,- он решил не врать. Хуже все равно не будет. Он уже увидел, увидел достаточно, чтобы сделать выводы. -Я вижу. -Я встать не могу,- просить помощи не в его амплуа, но ситуация в его глазах безвыходная- помоги подняться, раз уж пришел. "Подаст дружеское плечо", а потом Кавински его выгонит. Радан поворачивает его на спину, подхватывает под лопатки и под колени. Не это Кавински имел в виду, но лучше сейчас промолчит. Все равно. Что просто лежать, что быть в чьих-то руках, пальцы которых будто нарочно нажимают на самые больные точки. Ему все равно и он будет в это верить. -Куда тебя? -В ванну,- он щекой прижимается к чужому костюму алгоритма. -В таком состоянии ты там и утонешь,- Радан явно улыбается. Ебучий эмпат, сколько раз обвинял его в этом. Пытается сделать вид, что для него ситуация обычная. Пытается не заострять внимание. Слишком хорошо знает, как остро блондин реагирует на собственную слабость. Сложно скрыть что-то от глаз, которые многие годы наблюдают за человеком. К сожалению, это работает в обе стороны. Строитель просто относит его на кровать. Кладет и накрывает одеялом. Излишний трепет над телом чувствуется слишком явно. И это должно раздражать. -Со мной связалась Райя. Я без понятия, что у вас произошло, но она была в панике. Попросила к тебе приехать и по возможности привезти тебя к ней,- Радан присаживается на край кровати, сутулится и скрещивает руки в замок,- можешь, конечно, не отвечать. Но я впервые вижу такого тебя. Что произошло? Винс отмалчивается. Он не расскажет, он не сознается. Тряпкой отгоняет эгоистичное желание - быть утешенным. -Я,- блондин делает паузу, одной рукой слегка приобнимает подушку. Стоит ли вообще что-то говорить. Хочется соврать, вылить всю ложь на голубую голову. Но не может. Он изменился, ложь теперь не так легко слетает с его уст. В особенности для близких. Райе и Радану врать не хотелось. Не хотелось, но силы он для этого собирал буквально каждый раз, стоило их только увидеть, - не знаю. Я вчера сам себя не контролировал. ,- он переводит дыхание и краем взгляда следит за другом. Не смог, в этот раз не смог, - который час? -Три ночи,- вот и ответ. Вырубился на пять часов. И Радан приехал. Ожидаемо волнуется. И она тоже. Ему не хотелось такого внимания к своей персоне. Не заслужил хоть части того, что к нему испытывают и что для него делают. -Понятно,- бормочет,- Я не хочу ехать к Райе. Я был слишком,- его вечный лепет теперь спотыкается о каждое слово, приходится подбирать слова, но в голове все еще сильный туман,- Я был слишком,- не смог подобрать нужного слова. Груб, агрессивен, ничтожен, слаб? Что из этого? Все вместе, что-то по отдельности? Сложно сказать, нельзя найти ни одной исчерпывающей формулировки. -У тебя кровь на волосах и на заднице. И несколько подтеков на теле. Твоих рук дело?,- Радан не мастер подбирать слова, но даже так он старается быть максимально тактичным. Тактичным, насколько позволяет его прямолинейный характер. -Да,- исчерпывающе, оставляющее осадок. Ему хочется спрятаться,- Да,- Кавински проверяет собственные волосы- и вправду, засохшая кровь. Он разбил себе висок? Нос? Губу? Болит по крайней мере везде, он опять, блять, не находит точного ответа. Оставаться в неведении слишком сложно. Висок- маловероятно, не было острых углов. Нос- может быть, он не помнил, как падал. Губа- слишком мало крови, чтобы так сильно испачкаться. Другие варианты были, но слишком сложно было представлять и анализировать их. - Зачем? - А ты никогда не хотел разорвать собственное тело? Сделать настолько больно, чтобы хоть как-то очистить сердце от всего того, что ты наделал?,- под конец Кавински надрывно кашляет. Слишком сложны для него такие речи. -Нет, Винс, не хотел,- тот явно в удивлении от его слов. Да, поражать на повал он умеет. Слишком легко это делать. Он чувствует чужую руку на своей лодыжке. Через одеяло, но чувствует. - А я хотел. Эйфориум и алкоголь отобрали. Что я должен был сделать? - Написать мне? Ты же прекрасно знаешь, я бы приехал. Я всегда приезжал,- Кавински и вправду не подумал об этом. Слишком был поглощен своими эмоциями. - Извиняюсь,- он знает, что формулировка в первую очередь обращена к нему. Себя не простит, но даже такое легкое, казалось бы, слово, режет горло. -Сколько лет знакомы, а впервые слышу от тебя нечто подобное,- усмехается, но рукой пару пару раз проводит по его ноге. Успокаивающий жест? Ему не нравится. Правда, ему не нравится. Ни на крупицу, ни на йоту. Никаким боком ему не нравится, когда его трогают. -Может уберешь руку?- он принимать хоть какую-то ласку не хочет и не может. -Недотрога,- но руку убирает. Встает, пересаживается. Теперь сидит на уровне груди блондина,- Ты разучился врать,- его рука неожиданно указывается в светлых волосах. Треплет, еще сильнее путая их,- Винс, говори, что хочешь, но я многое могу увидеть. Ты у нас самый умный, но я тоже ведь не тупой,- рука исчезает, перемещаясь на его шею. Пальцы проводят по ошейнику,- Что это? -Ты видишь, что это,- он огрызается, а выходит жалко. -Вижу. Зачем тебе это? -Я не могу рассказать,- контракт есть контракт,- Это то, что отобрало у меня айфориум и алкоголь. -Райина технология? Жестоко с ее стороны,- грустный вздох как инструментальная мелодия. Долго ли он еще собирается настолько грустно вздыхать, будто барышня с алгоритма сценической пропаганды. -Я сам согласился и сам его надел,- он не потерпит, если кто-то будет так клеветать ее. -Воу,- он не перестает удивляться,- ну ты даешь, Винс. Любовь совсем мозги отшибла? -Заткнись,- он понимает, что все абсолютно так, но не признается. И Радан понимает. Строитель уводит руку от ошейника, перемещая ее на спину, гладит. Кавински ничего не отвечает. Прикосновения все еще ему неприятны. Ничуть. -Ты, конечно, извини. Но, Винс, это полнейший пиздец,- Радан матерится редко. Слишком редко, чтобы не вызвать толику шока в гласных глазах,- Я, пожалуй, напишу Райе, что ты жив и умирать не собираешься,- поглаживания прекращаются. Слава Але. Пейджер оказывается в руках, а пальцы быстро начинают что-то строчить. -Всего лишь погрустил один вечер, а вы меня уже хоронить собрались,- больше трех слов и каждый раз надрывный кашель. -Иногда, когда ты вновь возвращаешься к обесцениваю, я очень хочу тебя ударить,- вздыхает Радан. Трель и глаза вновь прилипают к экрану. Спустя момент снова набирает сообщение. Слишком долго все это длиться. Слишком большое сообщение. -Райя попросила остаться с тобой. Я предупредил Шерон, что сегодня не вернусь,- объясняет, ибо видит, как глаза наблюдателя все смотрят на него,- ты как хочешь, а я хочу спать. Не объясняя больше ничего, Радан перепрыгивает через него, устраиваясь на правой стороне кровати. Что за наглость он себе позволяет. -Я не разрешал тебе спать со мной,- шипит бывший наблюдатель. Скорее хрипит. -Теперь Райя мое начальство, а не ты,- отмахивается,- и я тоже не хочу оставлять тебя одного. Но я устал, правда, чтобы караулить тебя, хочу спать. И спать буду с тобой, нравится тебе это или нет- серьезно добавляет, пытаясь накрыться одеялом. -Разденься, Терры ради,- ему сейчас не хочется сцепляться языками, ему тоже хочется спать. Если им- Радану и Райе- будет спокойней, он позволит вторгнуться в свое личное пространство. Хочется прикусить язык от такой мысли, хочется прикрыть рукой рот. -Не хочу. Ты тоже не пойми в чем и в крови. Хотя я к этому и привык. Правда, кровь на тебе редко бывает твоей,- таково его заключение,- как насчет дружеских обнимашек во сне, тактильный ты наш? -Менять постельное мне будешь ты,- чуть погодя, бывший наблюдатель добавляет, раз уж началась шарманка на искренность,- у меня все тело болит,- он не позволит себя обнимать. Уж точно не в такой ситуации. Не в постели, это отвратительно. -Я буду нежен,- заискивающе добавляет, кладя руку на чужое плечо. Никаких действий не последовало. Разве что напряженные мышцы чуть расслабились. -Радан, отъебись, а,- рука все-таки обнимает его поперек груди. Чужой костюм прикасается к голой спине. -Тебе нравится, когда тебя обнимают,- смеется. Нет, ему неприятен физический контакт. Он дотронется до человека только тогда, когда ему будет надо. Он позволит дотронуться до себя, если за этим последует выгода. Хватит делать его человечней, чем он является. А Радану нужно лишь убедиться в том, что он ничего с собой не сделает. Не сделает, не в состоянии. И больше не особо хочется. -Я расскажу твоей девушке, что ты пидарас,- аргумент настолько крепкий, как и хрусталь. -А я расскажу твоей, как ты спал голый с парнем, который тебя еще и обнимал. Не знал, что у тебя соски проколоты,- он задевает один гвоздик. Винс собирает те крохи сил, которые у него остались. Игнорируя боль, он пытается его лягнуть. Внутри него игрушка меняет угол. Он давит стон. Остается лишь со согнутой ногой, так и не воплотив месть. -Ага, добавь еще, что у меня все это время в жопе был вибратор,- рыкает он, в после осекается. Блять. Потерял контроль даже над еле движущимся языком и губами. Блять. Проболтался. Блять. Его вывели. -Всегда знал, что ты заднеприводный,- Радан ржет. Кавински уже трижды его проклял, но кроме как злобно дышать он не может ничего сделать,- спи, мой горячо уважаемый любитель долбиться в очко. Мне больше не нужны факты о том, что у тебя в заднице,- Радан чуть сильнее прижимает его к себе. Да, ему больно в этих объятиях. Физически больно. Кавински не дурак. Он прекрасно слышал напряжение в голосе, в чужом голосе, весь разговор. Пытались скрыть за напускной наглостью и беспечием. Как же они похожи. Добиваются того, чего хотят, несмотря на все сопротивление окружающих. Одного боять...лись, второй ведет людей вперед лишь своей добротой и некой, можно сказать, сельской прямолинейностью. Уже практически во сне, Кавински шепотом добавляет: -И у меня нет девушки, лишь два человека с синдромом спасателя. И да, ему до чертиков, до комка в горле стыдно. Стыд не уходит даже когда ему в затылок начинают похрапывать. Даже когда и его веки становятся слишком тяжелыми, чтобы быть открытыми. Он в ловушке. Клетка, сотканная из доверия, дружбы и любви все равно клетка. Сыч птица вольная, ночная и хищная. Нужен месяц, чтобы сыч привык к дому. Сыч, которому старый хозяин обломал крылья, возможно, уже не перестанет ждать подвоха. Сыч, который только во сне может прижаться к чужой широкой груди. Костюмы алгоритма жесткие, неприятные, но передают тепло чужого тела.