Бог из шкатулки

ПРОЛОГ

— А вдобавок, — спокойно произнесла Уэнсдей, как умела говорить она одна, — вдобавок это самое приятное во всём Неверморе место, чтобы умереть. — В самом деле? — пробормотал констебль, записывая что-то в своём бланке. — Я в этом уверена. — Отчего же? Уэнсдей сложила руки на животе, на точёной выточке своего полосатого форменного жакета, и задумчиво сказала: — Потому что во всём Неверморе невозможно пожелать более атмосферного и настраивающего на вечный покой места, чем половина моей комнаты. Правда, вид отсюда не очень, — добавила она с отвращением и бросила взгляд вбок. — На её половину. — Я бы попросила, — вмешалась Энид, нервно дёрнув за рукав свитер живеньких радужных оттенков. Завуч Эбенезер Хиллхорст, временный замещающий почившей директрисы Уимс, был мужчиной крайне занятым. Больше, чем благополучием Невермора, он интересовался собственным благополучием, а потому поторопил констебля: — Вы здесь уже полчаса, а полиции становится всё больше и больше. Это безобразие! — Безобразие — это убийство студентки в стенах учебного заведения, — уныло ответил констебль. — Хотя, если речь о Неверморе… — Вот именно, — нервно усмехнулся завуч. На его круглом хитром лице вместе с показавшимся рядом белых зубов — клыки острые, и он с ними казался еще большим хитрецом. — Как долго вы здесь ещё будете присутствовать? — Мы заберём труп и оцепим комнату, — сказал помощник констебля. Тот только выдал «угу», не отвлекаясь от бланка. — После тщательного досмотра возьмём экспертизу. Утром опросим свидетелей… — Надеюсь, — сказал завуч, — мои ученицы до полуночи сумеют отправиться в кровати. — Боюсь, что нет, — заявил уже сам констебль и громко захлопнул папку со стопкой свежезаполненных бумаг. — Нет? — вскинул брови Хиллхорст. — Нет? — строго спросила Уэнсдей. Энид промолчала, но выжидающе посмотрела на констебля, застывшего высокой тощей тенью над кроватью Уэнсдей Аддамс, на которой крестом возлежала выпотрошенная ученица в луже собственной крови. — Необходимо провести следственные работы. — Пояснил он. — Выяснить, отчего погибла студентка. — Полагаю, вам необходимо посетить окулиста. — Холодно сказала Уэнсдей. — Она погибла, потому что из неё выпустили кишки. Вон они, здесь повсюду. И на полу, и под кроватью. — Я бы обратил внимание на те, что свисают с люстры, — заметил Хиллхорст. — Их ещё предстоит убирать. Вы, может быть, не знали, констебль, но у нас в Неверморе очень строго с распорядком дня. Вдобавок у нас установлен комендантский час. «Сумасшедший дом этот Невермор!» — подумал возмущённый помощник констебля. — Ничем не могу помочь! — заключил сам констебль. — Переселите на время учениц в другое место и распишитесь здесь и здесь, где галочки, завуч. Юдески, приглашай криминалистов. И молодой помощник по фамилии Юдески с русыми волосами и маленькими усиками заторопился, выбегая за дверь. — Что? — ожила Энид и в ужасе посмотрела на завуча. — Но, мистер Хиллхорст, куда же мы с Уэнсдей денемся? Все комнаты в Неверморе заняты. — Было бы логично и справедливо, — сказала Уэнсдей замогильным голосом, — занять комнату покойной Марты Дугуд. — Это действительно было бы честно, мисс Аддамс, но её комнату тоже оцепила полиция. Нет, это невозможно, — отрезал Хиллхорст и помассировал виски пальцами, украшенными нескольким перстнями. — Господа, это совершенно невозможное ведение дел. Вы ставите меня в тупик! Куда мне девать учениц?! — Замок большой, — бросил констебль походя и послюнил палец, чтобы перелистнуть страницу в стопке бумаг. — Вы расписались? Хиллхорст раздражённо забрал у него папку и поставил две размашистые подписи: Х-Х-Хиллхорст. Прочесть это смог бы только врач с большим рабочим стажем. Или человек с психическим отклонением, мастерски разгадывающий в качестве сканворда тест Роршаха. Тем временем, Уэнсдей внимательно посмотрела на Марту Дугуд, раскинувшую руки в стороны, будто её распяли. В её шёлковой чёрной пижаме, прямо в животе, зияла глубокая и такая же чёрная дыра, откуда, точно змеи из ямы, выползали по телу влажные багровые кишки. По фаланге указательного пальца правой руки на широкие доски медленно стекала капля крови. Кровью же была забрызгана стена, у которой стояла кровать. — Я так долго думала, чем её украсить, — задумчиво произнесла Уэнсдей, переведя взгляд на стену. — Сейчас она выглядит идеально. Мистер Хиллхорст. Могу ли я покрыть её лаком после того, как вернусь в спальню? — Разумеется, Уэнсдей, — произнёс он и, поймав шокированный взгляд помощника констебля Юдески, добавил. — Юная леди имеет право на самовыражение в стенах Невермор. — Или, точнее сказать, на стенах, — поправила Уэнсдей. — Собирайте всё необходимое, — сразу посерьёзнел Хиллхорст и прибавил. — И быстренько! Профессор Брускин отведёт вас во временную спальню. — За заградительную ленту не заходить, — моментально отреагировал Юдески, когда Энид хотела пройти к стеллажу с книгами. Она скривилась и сердито сказала: — Тогда зайдите вы и сами передайте мне компьютер. Пока залившийся краской Юдески спорил с Энид, а констебль снова пристал с бесконечными подписями к Хиллхорсту, Уэнсдей отвернулась от собственной кровати, на которой кому-то взбрело в голову распять и выпотрошить студентку Невермора. Новый семестр. Старая школа. И, вероятно, уже обычное для здешних мест убийство, а в центре внимания — вновь она. Мисс Уэнсдей Аддамс.

2

Пока полицейских не стало так много, что Энид и Уэнсдей буквально не нашлось в комнате места, пришлось ретироваться оттуда. Соседки взяли исключительно важные вещи. Так сказать, предметы первой необходимости, с которыми вряд ли расстались бы. Энид везла за собой чемодан на колёсиках, Уэнсдей несла кожаный саквояж в руке, чеканя каждый шаг. Лаковые, начищенные Вещью до зеркального блеска туфли отражали тусклый свет ламп с потолка. Профессор Брускин, в халате и джемпере, со своей смешной остроконечной бородкой был похож на печального графа Дракулу, разбуженного и восставшего из гроба раньше положенного. Он брёл впереди, освещая путь керосиновой лампой — хотя, в общем-то, в коридоре и без неё было видно сносно. Спустя несколько минут блуждания по западным лабиринтам Невермора, показалась высокая деревянная лестница. — Это же чердак! — сообразила Энид и сморщила нос. — Ужасно пыльный и холодный. — Холод меня не пугает, — ровным тоном заметила Уэнсдей. — Напоминает о вечности и могиле. Энид закатила глаза. Тем временем, профессор Брускин пробормотал: — Здесь определённо есть свободное место для вас, девочки. Полагаю, где-то даже есть матрасы или спальные койки. Но раздеваться не советую: из витражей здесь оч-чень сильно дует. Я оставлю вам лампу, если будут докучать крысы. — Крысы? — оживилась Энид и поёжилась. — Что ж, это закаляющий характер опыт, — сказала неунывающая Уэнсдей. — Во всяком случае, до утра я планирую выжить. — Это очень оптимистично, мисс Аддамс. Удачи, — ободрил профессор и, вручив Энид лампу, быстрым шагом пошёл обратно, прочь по коридору. Энид и Уэнсдей остались одни против старой деревянной лестницы, уходящей в густую темноту. И Уэнсдей шагнула на ступеньку первой. — Держи, — Энид протянула лампу, но Уэнсдей только улыбнулась. — Не стоит. Это моя естественная среда обитания, — сказала она и ловко поднялась по ступенькам, не скрипнув ни одной и не оступившись нигде. Где-то на середине лестницы, уходящей под потолок, Уэнсдей глотнула в воздухе пыль. Не помешало бы здесь прибраться. Она покосилась на свой саквояж, но не сказала ни слова и открыла чердачный люк. Энид шла следом и присвистнула, поглядев по сторонам и осветив лампой круг подле себя. В него попали ящики и коробки, наставленные башнями друг на друга, и множество таинственных предметов, накрытых, точно саванами, белыми простынями. — Вот это ничего себе, спаленка, — сказала Энид. — Как думаешь, мы здесь надолго? Огромный витраж, выложенный вороньими перьями, отсылал к названию школы. Невермор, о, Невермор! Уэнсдей посмотрела на круглое окно, похожее на бледную луну, спустившуюся на вытянутую руку, и отметила: — Здесь грязно. Пыльно. Мрачно. Полно старого барахла. — Она развернулась лицом к Энид и торжественно добавила. — Надеюсь, нашу старую комнату сожгут во славу Сатаны. Что ж, начнём обустройство. Вещь? Уэнсдей поставила саквояж на доски под толстым слоем пыли, и что-то внутри него дёрнулось и закопошилось. А затем со щелчком открылся замочек, и что-то большое, как многолапый паук, быстро выбралось наружу и, обежав Уэнсдей, замерло перед ней. — Вещь, — сказала она. — Прибери здесь. И найди для нас сносные места для сна. Рука, перекроенная уродливыми шрамами, смугло-серая и откровенно мужская, недовольно постучала большим пальцем об пол. Уэнсдей легонько поджала губы. Энид не знала и знать не хотела, если на то пошло, что между ними с Вещью было такого особенного — но они понимали друг друга с… вот чёрт, и не скажешь даже, что с полувзгляда, про безглазый и безмозглый обрубок людской плоти! Хотя это ещё вопрос, таким ли безмозглым он был. Как ни крути, Вещь уже показал себя очень сообразительной рукой, а до его преданности многим целым людям было далеко, как до Луны. Когда Уэнсдей отвернулась, Вещь быстро убежал за ближайшую башню из коробок. Послышался шорох, стук. Затем — грохот. Несколько ящиков рухнуло на пол, подняв клубы едкой пыли, но Уэнсдей Аддамс и бровью не повела. — Ты уверена, что она одна справится? — спросила Энид. Вещь уже буянил и воевал с грязью на чердаке, словно маленький ураган дрейфуя между предметов, выстроенных временем и человеческими усилиями в целые лабиринты. — Вполне. И это — он, — Уэнсдей заложила руки за спину и широкими шагами важно прошла к окну, встав близ грязных стёкол в абсолютном молчании. Энид всплеснула руками у неё за спиной. — И что теперь? — вопросила она, но соседка не сочла нужным ответить. Энид сдула светлую прядь со лба и саркастично рассмеялась. — Блеск. Поганка Марта Дугуд умудрилась даже после смерти мне насолить. Завтра мы играем в крикет, а я встану по милости этой гадины, решившей умереть ни два ни полтора именно в эту ночь, вся опухшая, как утопленница. Уэнсдей было плевать на бормотание Энид. За прошлый год в Неверморе она привыкла к её дрянному простачковому характеру, пустословной болтовне и безвкусной одежде. Она могла стерпеть её общество, даже когда Энид выходила на прогулку в своём ужасном розовом жакете, притом постоянно что-то рассказывая. Уэнсдей задумалась, является ли такое терпение признаком дружбы — или скорее признаком собственного подступившего слабоумия? Она смотрела в тёмный двор Невермора, освещённый красно-синим светом полицейских мигалок, и думала о том, что в этом чудном местечке действительно не бывает ни одного дня без происшествий. И что в этот раз она постарается непременно оказаться втянутой в расследование.

3

Вещь горячо любил свою хозяйку. Даже не так: он был предан ей всеми фибрами своей жалкой маленькой душонки. И если на то пошло, он сорвал бы звезду с неба для Уэнсдей Аддамс, но пока что в его силах было только найти и вытащить для неё и для Энид две продавленные старые раскладушки. Он постукивал пальцами по полу во время неторопливого фланирования между кроватей спящих студенток, наблюдая за их покоем. Здесь, в этом страшном тёмном месте, ему отчего-то было очень не по себе. И он, с одной стороны, хотел бы малодушно держаться поближе к Уэнсдей, ведь вдвоём не так и страшно. Но в то же время, с другой стороны, видел, что хозяйка уже спит как покойница в гробу, сложив руки на груди — сладко-пресладко. Вещь остановился и нерешительно вытянулся на указательном и безымянном пальцах, как если бы человек привстал на цыпочки. Было бы у него нутро, и он бы им почуял: здесь тревожно и беспокойно, и, пожалуй, худшего места во всём Неверморе не сыскать. Вещь подбежал к окну и провёл по холодному стеклу большим пальцем, с тоской глядя во двор. Полиция уже уехала, оставив школу обсуждать случившееся преступление. В Неверморе снова стало тихо. Вдруг позади Вещь услышал что-то — и резко развернулся, храбро скакнув в стороны, точно озираясь. Кто здесь? Энид спала справа, Уэнсдей спала слева. Для них Вещь нашёл кое-какие подушки и одеяла, и застелил им кровати пледами, надеясь, что белый порошок на них был не крысиным ядом, а просто густой пылью. Вещь подбежал к хозяйке и вскарабкался к ней на раскладушку, робко пробежав по самому краю и стараясь не коснуться крепко спящей Уэнсдей. Она даже во сне не расплетала косы, и даже во сне — о да — у неё были плотно поджаты губы. Его маленькая вечно недовольная богиня! Вещь, посмеиваясь по-своему, покачал мизинцем и тихонько прикрыл плечо Уэнсдей покрывалом. Здесь было зябко и слишком не по себе, чтобы высовываться наружу. В темноте что-то снова зашевелилось. Выросло плотной высокой массой. Вещь прижался к койке Уэнсдей, как кот, намеревающийся прыгнуть, когда оно с глухим смешком и щёлканьем сведённых костей медленно начало распрямляться. Оно было выше человека, выше коробок, наставленных друг на друга, и выше тяжелого дубового шкафа, накрытого простынёй. Оно стало ростом с целого Ларча, а потом разогнулось ещё — и скривило шею, потому что выше был только покатый потолок. Тонкое, чёрное и огромное, оно просипело что-то, и у Вещи по коже побежали мурашки. Оно со свистом вобрало в скукоженные лёгкие воздуха и сказало: — Мои. Вещь выпрямил пальцы и деловито прыгнул в голову Уэнсдей, ей на подушку, бойко скрывая страх в надменной бойцовской позе и надеясь, что не оцепенеет, когда придёт время. — Мои. У него был трухлявый голос, похожий на сип совы, и на воздух из лёгких мертвеца — тоже. И Вещь в ужасе подумал, что оно, должно быть, пряталось здесь всё это время и наблюдало за ними, выжидая, когда девочки уснут, чтобы… Что? Чтобы — что с ними сделать? Вещь встал на кончиках пальцев и отважно прыгнул вперёд, на край койки, как кот, выступающий против тигра. Оно засипело опять, но отступило. Пока что. Прокатилось по потолку гигантской тенью, уползло куда-то в закоулок лабиринта из здешнего хлама — и ушуршало в коробку. Вещь боялся последовать за этим и посмотреть, куда оно делось. Зябко поёжившись, он прыгнул ниже к Уэнсдей и деловито забрался ей в ноги, лёг поверх лодыжки, заботливо поглаживая её через одеяло, и старался быть начеку ровно столько, сколько смог. Пока не уснул.