Бог из шкатулки

— Ты слушаешь меня, дорогая? У мамы был мягкий и плавный голос, текучий, как река, и благородно-игривый, с переливом ретро-прононса, какой часто встречался у актрис чёрно-белого кино. Она смотрела на дочь в тёмно-фиолетовый хрустальный шар, тоже чёрно-белая — пополам — в его тусклой дымке. Уэнсдей сухо промолчала. Мортиша Аддамс хорошо знала дочь, потому сочла молчание за знак согласия. — Как дела в школе? Как твои друзья? Уэнсдей бросила на неё холодный взгляд: — Чудят. — Это в их стиле, — успокоилась Мортиша. — Они, без сомнения, странные, непонятные, докучливые и блаженные, но неплохие создания. Особенно та девочка, любительница ярких витражей. К слову, вы там с ней не заскучали? До нас дошли слухи, в Неверморе снова гибнут люди. — Трое счастливчиков, — сообщила Уэнсдей и добавила. — По всем правилам теории относительности, меня тоже должны рано или поздно убить. — Как славно! — обрадовалась Мортиша. — Я жду момента. — Понимаю тебя, милая, — она опустила ресницы. — Однажды моя сестрица Лавиния встречалась с серийным убийцей: импозантный был мужчина, но не без изъяна — очень верил в астрологию. К сожалению, они вынуждены были скоро расстаться. — Несовпадение характеров? — О, нет, он убил её и расчленил. — Редкий пример истинной романтики. Но к чему здесь этот пример? — Увы, не всё, чего мы так хотим, жизнь и судьба подают на серебряном блюдечке, моя дорогая летучая мышка. — Мортиша помолчала. — Надеюсь, ты понимаешь, что именно я имею в виду? — Конечно. Gutta cavat lapidem. — Овидий! Ты помнишь, как я тебе его читала в детстве, — растрогалась та. Уэнсдей ничего не ответила. — Время летит так быстро, моё несчастье. Оно как Коцит, уносящий плачущие и стенающие людские души к берегам Стикса. — Я жду от времени только одного. Избавления. — Ну, мой тарантул, полно! — в голосе Мортиши не было ни намёка на улыбку, и Уэнсдей знала. Она лишь слегка приподнимала уголки алых губ вежливости ради. — Однажды ты тоже найдёшь свой особый смысл в чём-либо… — Всё тлен. — Холодно ответила Уэнсдей. — Меня ничто не утешит. — …или в ком-либо. — Найти и стать жертвой патриархального произвола? Никогда. — Порой стоит допустить произвол в отношении мелочей, чтобы захватить власть над главным, чем только можно властвовать в принципе. Сердцем другого человека. — Сердце можно вынуть и заспиртовать, — небрежно сказала Уэнсдей. — Оно не представляет для меня принципиальной материальной или духовной ценности. — Когда ты встретишь его, несчастье моё… — Вещь, подай склянку с ядом. Вещь дёрнулся на старой сломанной парте, которую Уэнсдей откопала на чердаке. До того он смирно сидел на стопке сложенных учебников. — …ты взглянешь на этот мир иначе. Неким странным образом, мне непостижимым, любовь меняет людей. — Не в лучшую сторону. Тем временем, Вещь послушно притащил склянку с черепом и костями на чёрной этикетке, и, хотя яд он давно заменил на обычную питьевую воду из школьного фонтанчика, всё равно переживал: у Уэнсдей была сильная способность к самовнушению. Так что отравиться водой, но выжить после яда было вполне в её стиле. Быстро спрыгнув со стола к ней на кровать, он положил рядом склянку и робко подёргал Уэнсдей за край юбки. «Я могу поставить глушилку сигнала» — сообщил он жестами. Уэнсдей, не моргая, воззрилась на Вещь, и Вещь просиял, тут же спрыгнув на пыльный пол. Он умчался в дальний угол огромного чердака. Уэнсдей беззвучно вздохнула. Недолго ей осталось слушать чаяния Мортиши Аддамс. Та смотрела поверх плеча дочери и вдохновенно внушала: — …это слишком сильное чувство. Опять же, кто говорит о скорых отношениях Спешка только губит. Не скрою. Мне хотелось бы, чтобы ты познала глубокие эмоции в начале жизненного пути, пока ты так юна и восприимчива ко всему. Пока можешь совершать ошибки. Менять кавалеров, как перчатки. Разбивать им сердца. Они могли бы насмерть драться за тебя на дуэли! — Недавно Энид вырвало в школьном автобусе мне на форму. — Сообщила Уэнсдей. — Испытанные мною в тот момент чувства вполне можно считать за глубокие. — Я найду свой альбом. Я сохранила фото с похорон всех мужчин, которые ушли из жизни из-за любви ко мне, — бесстрастно продолжала Мортиша. Затем снова взглянула на дочь. — Можно найти достойного партнёра, друга и любовника по жизни. Внушающего доверие. Я говорю о действительно достойных людях, дорогая, сейчас они, конечно, на вес золота. Уэнсдей вскинула левую бровь. Мортиша продолжила: — Лидер преступной группировки. Мафиози. Маньяк-убийца. Я читала в газетах, недавно объявился в окрестностях некий Мистер Буги… любопытный тип, и весьма симпатичный. Разве что немного перебирает в отношении плотских связей, но мужчинам до свадьбы порой очень важно исследовать свою сексуальность. В любом случае, всё, что я хочу сказать — мы с отцом примем любой твой выбор. — Я вижу своё будущее в одиночном катафалке, без присутствия там дополнительного тела в виде мужа. — Что ж. В конце концов, можно достойно уйти из жизни вдовой. — Мортиша помолчала. — Я видела, как всё лето к тебе писал этот юноша, дорогая. Уэнсдей посмотрела вправо. Где же носит Вещь, когда он так нужен, а диалог перешёл на весьма зыбкую почву? — Откуда ты узнала о Ксавье? — Конечно же, прочла все его сообщения в твоём телефоне. — Едва улыбнулась мать. — Это нарушение правил частной переписки. Вдобавок, он меня не интересует ни по одному из параметров. Мортиша улыбнулась шире, точно знала что-то, что дочь пыталась утаить. Уэнсдей невозмутимо заметила: — За чтение чужих писем я вызываю тебя по приезду на шпажную дуэль, мама. Это непростительно. — И я с радостью пофехтую с тобой в лучших традициях Аддамсов, дорогая! Хотя предпочла бы бой на ножах, — торжественно сказала Мортиша и заключила. — Но, боюсь, мы вынуждены отложить наш rencontre на пять месяцев. — Почему? Вещь прекрасно слышал каждое слово и, не найдя глушителя сигнала, бросился назад. Он хорошо знал, что последует за новостью, которую сообщит дочери Мортиша Аддамс, и быстренько исчез под койкой, где стоял саквояж Уэнсдей и в отдельном кармашке был пузырёк безо всякой этикетки. С уже настоящим ядом.

2

— Значит, она ждёт ребёнка, — заключила Уэнсдей и нахмурилась. — Любопытно. Я думала, те опыты дяди Фестера с электричеством лишили отца производительской функции. Вещь развёл двумя пальцами — указательным и помолвочным, но остальными крепко вцепился в пузырёк, накрывая его собой, чтобы Уэнсдей никоим образом не подобралась к яду. Однако она задумчиво погладила его по костяшкам: — Не беспокойся, Вещь. Я не собираюсь травиться из-за таких пустяков. В конце концов, я отношусь к подобному исходу философски. Ребёнком больше, ребёнком меньше, это раз. И это отличный случай, чтобы исследовать синдром внезапной детской смерти, это два. Она посмотрела на Вещь, и тот с надеждой вздохнул, однако, хорошо зная хозяйку, вцепился в яд на всякий случай покрепче. Уэнсдей коварна, как индийская кобра; если она говорит «не беспокоиться», значит, ему уже стоит паниковать. — Жаль, конечно, магического шара. — Его осколки мерцали в лунном свете из чердачного окна. Конечно, он разбился случайно: кто же знал, что эта волшебная лабуда столь хрупка, сколь ненадёжна. Особенно если швырнуть шар об стену со всей силы. — Но мама пришлёт новый, я уверена. А отсутствие контакта с родственниками на некоторое время даже пойдёт мне на пользу. Интересно, знает ли о скорбной новости Пагсли? Вещь утвердительно стукнул безымянным пальцем. Уэнсдей прищурилась и в секунду, вцепившись в него острыми ногтями, нависла, точно коршун: — А тебе откуда это было известно, ты, маленький мерзкий двойной агент?! «Только твой, — боязливо возразил Вещь. И добавил. — Фестер присылал открытку на той неделе, где в своей придурковатой манере обо всём рассказал. Открытку я по прочтению уничтожил». — Почему? — холодно потребовала Уэнсдей. «Подумал, ты заслуживаешь узнать эту весть от матери лично. Больше драмы в жизни будущего великого писателя обеспечит поток настоящего вдохновения». Уэнсдей задумалась, разжала пальцы. Вещь, освободившись из её жёсткой хватки, словно бы выдохнул. — Убери яд обратно в саквояж, он нам понадобится, — мрачно сказала Уэнсдей. — Для кого-то ещё. Один день сейчас хуже другого, так что, кто знает… будем бережливы. Вещь деловито спрыгнул с кровати и нырнул под неё. Уэнсдей одёрнула жакет и вскинула подбородок: — Наконец-то, в моей жизни появляются новые смыслы и поводы для отчаяния и разочарования. К слову, о разочаровании: как давно ты видел Энид? Он стукнул из-под кровати по половицам: «Только на ужине, после она покинула чердак». — Это даже странно. Обычно она со своим навязчивым дружелюбием не даёт мне прохода. Что ж. Давай поищем её вместе и заодно пройдёмся по школе. Вещь задумчиво выбежал перед хозяйкой и привстал на кончиках пальцев: «Время уже позднее». — Ты наконец-то это заметил. — Уэнсдей поднялась с койки. «Только не говори, что беспокоишься за Энид». — Разумеется, нет, — сказала она и быстро направилась к чердачной двери, темневшей длинным прямоугольником между многочисленных предметов мебели, накрытых белыми простынями, и башен из старых пыльных коробок. — Но у меня есть пара мыслей касаемо нашего расследования, и Энид может быть полезна. «В чём именно?» — Вещь торопливо семенил следом, быстро-быстро перебирая пальцами и опережая Уэнсдей на пару шагов. — Буду откровенна. В отличие от меня, она неплохо общается с некоторыми студентами. Полагаю, Йоко Танака разговорится с ней куда лучше, поскольку после происшествия в классе времени на это не было совершенно. «С Танакой говорить бесполезно. Я не считаю, что вампирша в чём-либо замешана» — торопливо сказал Вещь. — Отчего же? «Тут всё просто. Около получаса назад её нашли повешенной в библиотеке».

***

Когда Вещь говорил «повешенной», Уэнсдей подумала также о самоубийстве и впервые поразилась такой сознательности со стороны Танаки. Признаться, это её взаправду напугало. Чтобы Йоко поняла всю никчёмность своего жалкого, бессмысленного существования и добровольно лишила себя жизни?! Однако десятью минутами позже, с сожалением наблюдая свисающий с крюка витой шнур от люстры, она поняла, что Йоко сама не вешалась. — Какое разочарование, — посетовала она. — Я готова была удивиться впервые в жизни. — О чём ты? — холодно спросила Бьянка Барклай: она задумчиво стояла у высокого дубового стеллажа, прислонившись к нему плечом. — Ты видишь где-нибудь вокруг любую точку опоры, на которую Танака могла бы встать, чтобы после оттолкнуть от себя? — скучая, спросила Уэнсдей. — Вот и я нет, если, конечно, никто ничего не трогал на месте преступления. — Здесь никого не было, когда это случилось, — громко сказал другой студент вслух: его имени Уэнсдей не знала. — Просто — какого дьявола здесь происходит? — Понятия не имею, бро, — расслаблено ответил ему друг, подкинув в руке талисман-лапку. — Знаешь, эти вампиры — или кем там была девчонка — они же чокнутые. Вечно встревают в какую-нибудь беду. — Уже четвёртое убийство за двое суток, — пробормотали позади Уэнсдей. Библиотекарь миссис Фист торопливо теснила ребят, чтобы те не подходили к месту преступления, которое она разумно огородила золочёными столбиками с бархатными алыми верёвками, натянутыми между них. Такие она обычно ставила для дистанции между учениками и музейной частью библиотеки. — Если дело так пойдёт и дальше, копам отсюда можно будет вовсе не уезжать, — услышала Уэнсдей. Тем временем Бьянка вскинула брови, многозначительно посмотрев на невозмутимую Аддамс: — Я с ней болтала минут за десять до этого. Мы должны были вместе работать над докладом по геополитической обстановке в современной Румынии: если это у неё такой способ волынить, то я его решительно не понимаю. — Она говорила тебе что-то важное? — Что конкретно можно считать важным из уст Танаки? — устало спросила Бьянка. — Разве что жаловалась, как сильно устаёт в этом семестре. — И всё? Больше ничего подозрительного? — Буквально да, — Бьянка фыркнула и бросила прежде, чем уйти. — Заявила, что лучше уж сдохнет, чем сядет за этот паршивый доклад. Что сказать. Это не более чем занятное совпадение, но никак не повод вздёрнуться под потолком.

***

Когда Энид вернулась на чердак, покашливая от пыли, плотно висевшей в воздухе, удивлению её не было предела. Откуда-то Уэнсдей раздобыла большую классную доску на двух тяжёлых деревянных ногах и старательно крепила к пробковой её части несколько фотоснимков, прикалывая их на кнопки. — Что. Это. Такое. — Безэмоциональным голосом, даже не похожим на её собственный, спросила Энид. Уэнсдей не оборачиваясь ответила: — Доска, разумеется. Или ты полагаешь, есть ещё вариант правильного ответа? — Я полагаю, что это доска наподобие тех, которые обычно есть в каждом фильме про убийства. — Энид прошла к своей койке и с опасением опустилась на неё. Пружины под ней громко скрипнули. — Это что, фотографии с мест преступлений?! — Для логических зацепок необходимо сопоставить один факт с другим, — заметила Уэнсдей, взяв в руки мел. — Я полагаю, для наглядности это будет весьма полезной вещью. Кстати, о вещах… Вещь! Он шустро выбежал откуда-то из лабиринта коробок, опутанный верёвкой, за которую волок пыльный портфель. — А это что такое? — утомлённо вздохнула Энид, приложив ладонь к гудящей голове. — Портфель завуча, разумеется. — Что… Уэнсдей! — Энид вскочила с места, расширив глаза. — Ты приказала Вещи обокрасть Хиллхорста?! — Не обокрасть, а одолжить его личные вещи и досмотреть, — отрезала та. — Мне категорически не хватает улик, и я полагаю, что в личных вещах мистера Хиллхорста есть что-то, что называется в следствии «недостающим звеном». После Вещь вернёт всё на место. — Бог мой, — простонала Энид и закрыла лицо рукой. — А если нас поймают? Хотя, какое ещё «нас»?! Когда вы это проворачивали, меня здесь в помине не было. — Но сейчас ты здесь, и я сочла бы это за соучастие. Вещь, клади его на койку. Он, явно запыхавшись, поволок кожаный портфель по пыльному полу, отчаянно пытаясь вскарабкаться вместе с ним на матрас. Уэнсдей мягко поправила: — Не на мою, Вещь. На койку Энид. — Чего это?! — возмутилась та, зачесав волосы за уши. — Тащить всякую мерзость к себе в постель не имею привычки, — парировала Уэнсдей. — Будто я имею, — проворчала Энид. — Но ты же встречаешься с Аяксом. — Да я тебе!.. Уэнсдей победоносно смолкла, несмотря на то, что Энид прожигала её сердитым взглядом, и отвернулась к своей доске, как ни в чём не бывало продолжив водить по поверхности мелом: — Итак, посмотрим на убийства более внимательно. Первое произошло в нашей комнате, Марту Дугуд выпотрошили на моей кровати. — И ты ещё что-то говоришь мне про мерзости, — буркнула Энид, сложив на груди руки. Уэнсдей сделала многозначительную паузу и написала инициалы М.Д., обведя их в кружок. — Затем, — она отступила подальше, бегло записав на доске С.Б. — Сьюзан Брок. Случайно убита стрелами неудачника Торпа. Следом — почти сразу — новая смерть. Точнее, самоубийство. Джон Монтгомери. Перед тем, как выстрелить себе в рот, говорил, что не хочет умирать, но кто-то заставляет его это сделать. Этим же вечером повешенной была найдена Йоко Танака. Она написала Д.М. и Й.Т. недалеко друг от друга, задумчиво отойдя на пару шагов и обозревая доску беспокойным взором. Энид шумно выдохнула. — Ну и? Я не понимаю. В чём тут смысл? Вещь задумчиво постучал мизинцем по портфелю мистера Хиллхорста. Уэнсдей сложила на груди руки, хмуро рыская глазами от одних инициалов к другим. — Это всё выглядит как полнейшая ерунда. Странная цепочка страшных событий, которые привели к нелепой гибели. — Именно, — заключила Уэнсдей. — Знаешь, иногда даже ты можешь сказать что-то достойное. — В каком это смысле? — сердито хмыкнула Энид. — Я только сказала самые очевидные вещи. — Да. Но все эти люди были, если посмотреть внимательнее, связаны, — Уэнсдей зашагала взад-вперёд перед доской, коснувшись губ указательным пальцем. — Сьюзан Брок была в команде «Зелёных» по крикету, и Бьянка Барклай украла её рюкзак и вещи, чтобы спрятать их в нашей раздевалке. Сьюзан заходила к нам, но ничего не нашла, и на выходе она погибает от стрел Торпа. Затем сразу после этого Йоко Танака, которая нашла рюкзак Сьюзан и принесла его завучу, идёт на урок к мистеру Монтгомери, и тот палит себе в голову. Следом умирает Йоко. Свидетелей нет, но в сердцах она сказала Бьянке, что до смерти не хочет писать доклад по геополитической обстановке в Румынии. — И? — Энид, набычившись, внимательно наблюдала за подругой и по совместительству — соседкой. — Как они были связаны? — Весьма просто, по цепочке, — сказала Уэнсдей. — Как минимум, все находились в одних и тех же местах. Это похоже на эстафетную палочку, передаваемую спортсменами. Или на болезнь. Один чихнул — другой подхватил. — На вирус, — осенило Энид. — Но кто тогда нулевой пациент? И при чём тут Марта Дугуд? — Именно! Она ни при чём, — торжественно улыбнулась Уэнсдей. — Марту Дугуд убил кто-то другой. Она совершенно не относится к прочим смертям, и если полиция взялась за её расследование в связке со следующими убийствами, их ждёт поражение. — Хорошо, — задумчиво сказала Энид. — Но в таком случае, кто и почему убил всех остальных? И будут ли ещё жертвы? — Если это вирус, кто мог бы его подхватить? Тот, кто контактировал с Йоко ближе прочих в последние минуты жизни. Возможно, тот, кто говорил с ней. — И Уэнсдей запнулась, решительно бросившись к чердачной лестнице. — Но портфель… — беспомощно позвала Энид. — Позже! — откликнулась та. — На кону жизнь главного свидетеля, и мы должны успеть до того, как неведомые обстоятельства превратят её в труп. — О ком ты говоришь? Неужели о… — Это Бьянка, конечно же, — откликнулась Уэнсдей. — И нам стоит поспешить.

***

Джемма Валорант неторопливо шла к комнате триста двенадцать. Этой ночью у неё было назначено свидание с Реджи Каллаханом, и она очевидно не желала его пропускать. — Лучше бы тебе не высовываться из спальни, — посоветовала Барклай, которая уже улеглась в постель. — День выдался жутким. Мало ли, что случится ночью. — Это всё нелепость какая-то, — сказала Джемма. — А я в нелепые случаи не встреваю. Спокойно, Бьянка. Я буквально туда и обратно. — А комендантский час? А если тебя поймает Хиллхорст? — Мы что-нибудь придумаем, —улыбнулась она. И была такова. Спустя всего несколько минут она брела по коридору вдоль стены, касаясь той кончиками пальцев и с беспокойством озираясь. Только сейчас, оказавшись одна в спящем Неверморе, Джемма поняла, что, возможно, совершает ошибку, и лучше было бы впрямь послушать Бьянку. Кто знает, что может статься с ней, пока все разошлись по комнатам… — Бу! Она взвизгнула и подскочила на месте, когда кто-то прыгнул ей навстречу из-за поворота. Джемме хватило секунды, чтобы понять, кто это, но руки ещё подрагивали, когда она ударила его в грудь: — Реджи! Чтоб тебя! Думаешь, это смешно? — Очень, — и он впрямь рассмеялся, прижав ладонь ко рту, чтобы его было не так слышно. — Ты так весело подпрыгнула. — Сейчас ты подпрыгнешь ещё веселее, — с угрозой ощетинилась Джемма. Однако парень подошёл к ней ближе, обнял за плечи и миролюбиво произнёс: — Ну что ты, Джемма, я же просто пошутил. Без желания над тобой поиздеваться. Если хочешь, извинюсь. — Разумеется! — фыркнула она, отвернувшись от него. Реджи скользнул вправо, чтобы вновь оказаться перед Джеммой. — Молю, богиня, прости недостойного шута, — покаянно сказал он и состряпал несчастные глаза. — Я не хотел обидеть тебя. И готов понести заслуженное наказание. — Любое? — Любое. Он остановился, с многообещающей улыбкой посмотрел прямо Джемме в глаза, и она улыбнулась в ответ. Их взгляды встретились, и ей показалось, что вот-вот сейчас случится что-то неожиданное. Удивительное. Чудесное. Реджи склонился к её губам, овеяв их лёгким дыханием. От него пахло мятной жвачкой и буррито, который давали на ужин; он был так близко, что Джемма видела каждый завиток его каштановых кудрей. — Ладно, — польщенно шепнула она и прикрыла глаза перед тем, как он коснулся её губ своими. — Ты прощён. Вдруг послышался странный звук, будто бы рядом кто-то разрубил баклажан или тыкву, и Реджи странно хрипнул. Он качнулся вперёд, непонимающе сведя брови; в темноте его лицо пересекла странная судорога. Джемма удивлённо открыла глаза, посмотрела поверх головы Реджи. Через мгновение её инстинктивное желание издать вопль прервали взмахом серебристого лезвия. Воздух туго прокрутился под ним, когда оно заиграло в умелых руках. Убийца наотмашь снёс голову Джемме, оставив нож в черепе её парня — глаза у него закатились до белков, лицо вытянулось в предсмертной агонии — и орудуя уже мачете. Джемма почувствовала тупую боль в шее. В последнюю секунду жизни видела тёмный силуэт, возвышающийся над ними двумя. Дальше была темнота. Отдельно — голова, отдельно — тело рухнули на паркет в коридоре Невермора. Мальчишка так и стоял на месте, привалившись плечом к стене. Убийца задумчиво подошёл к нему, всмотрелся в жуткое лицо. Затем перешагнул через труп Джеммы: из него натекло уже порядочно крови. Убийца размял широкие плечи, устало хрустнул шейными позвонками и вдруг бросил быстрый взгляд на стену. То, что надо. Поморщившись, он небрежно толкнул Реджи в грудь, и тот рухнул навзничь. А после убийца спокойно осмотрелся, убедился, что остался здесь совсем один — не считая компании мертвецов — и зачерпнул рукой в перчатке кровь из-под тела Джеммы. Он собирался оставить послание.