Бог из шкатулки

Очень странный факт номер один. Если, допустим, полагать, что две смерти в Неверморе, случившиеся кряду, это простое совпадение, то, возможно, у вас уже рак мозга в неизлечимой стадии, и скорее всего, очень скоро опухоль приведёт к смерти. Но это не так и страшно. Подпункт раз — рано или поздно все мы умрём. Подпункт два — куда хуже, что вы уже неспособны к логическому мышлению и потеряны для разумного общества. Очень странный факт номер два. Если долго стоять под дверью кабинета мистера Хиллхорста, она всё равно не откроется. Но — и вот странный факт номер три — в этом случае всегда можно подослать Вещь, идеального шпиона, предварительно закрепив ему резинкой поперёк тыльной стороны ладони телефон, конфиск… одолженный у Энид. Поскольку собственным, разумеется, рисковать нежелательно. — Почему я? — грустно спросила Энид, пиная камушек в травянистых швах каменной плиты. — Если Хиллторп поймает Вещь, он сразу подумает, что это я во всём виновата. — В чём? — Холодно спросила Уэнсдей. И сделала погромче звук на своём мобильном, слушая, что говорит шериф. — Отвечать вопросом на вопрос бессовестно, — упрекнула Энид и вздохнула. — В слежке, конечно. А ещё — в несанкционированном владении… питомцем. В Неверморе запрещено их держать без специального разрешения. — Вещь — не питомец. — Отчеканила Уэнсдей. — Он мой слуга. Вдобавок, человек. Энид вскинула брови, и Уэнсдей Аддамс пришлось неохотно добавить: — Возможно. Небольшой своей частью. — Точно не знаешь? — Никто не знает, — весомо сказала она. — Часть фамильной тайны семьи Аддамс. — Сколько же, мать вашу, в вашей семейке тайн, подруга? — буркнула Энид и пнула второй камень. — Это тоже часть тайны. Они сидели близ толстого узловатого вяза, который рос под окнами старого директорского кабинета. Когда директриса Уимс отошла в мир иной — пусть не без помощи — её солидный кабинет с чучелом ворона, камином с головой Горгоны и низкими неуютными креслами достался Хиллторпу. Быть может, он действительно сочувствовал утрате своей коллеги, и был человеком тонкой душевной (что вряд ли) организации, но за день уверенно обосновался в вотчине Ларисы Уимс. И никаких неудобств не испытывал. Вряд ли его радовало уже второе убийство в стенах Невермора, а на календаре только сентябрь! Страшно представить, что будет в конце года. Уэнсдей слушала показания Ксавье Торпа чёртов битый час, и ей даже без допроса было ясно, как в лунную ночь на кладбище, что он чист, аки агнец на жертвенном алтаре. Проклятье! Этот бедовый парень уже второй год попадает в неприятности. Уэнсдей посмотрела на экран, где было преотлично видно крашеный белой известью потолок, а не лицо Ксавье. Но она хорошо знала Торпа и предполагала, как он выглядит в этот момент, отвечая на вопросы шерифа. Наверняка, по привычке у него дёргается полная верхняя губа. Это нервный тик? К концу обучения проявится, в Неверморе слабых выдержкой обучать чревато. А ещё он вполне может сжимать одну руку в другой: порой он так делал, Уэнсдей наблюдала внимательно. Будет презабавно, если в смертях сокурсников он в этот раз действительно виновен. Но пока всё выглядит как несчастливое совпадение. И только в силах Уэнсдей — по её личному мнению — было разобраться, правда ли это. Согласно словам Ксавье, он стрелял из лука на площадке с мишенями вместе с другими учениками. В этот раз практиковали неверморскую классическую стрельбу тремя стрелами, без яблок: вообще — пустячное дело, но Уэнсдей видела плачевные Ксавьеровские навыки лучника, так что вполне могла поверить, что он ненароком кого-то пристрелил. Прибывший шериф уже допросил Ксавье, а тот ответил, что не целился в Сьюзан Брок и вообще её не видел. Более того, мишени были в совершенно противоположной от Сьюзан стороне: это подтвердил и тренер. — Как ты думаешь, — спросила задумчиво Энид, медленно втягивая и пряча когти назад. — Он невиновен? Уэнсдей не могла ответить так сразу касаемо происшествия с луком, но сказала то, что полагала на текущий момент исходя из всех имеющихся доводов. — Ксавье Торп недостаточно харизматичен, чтобы совершить двойное убийство два дня кряду, — сказала она. — Предстоит разобраться со смертью Сьюзан Брок, но, конечно же, в его выстреле не было злого умысла. В противном случае, он обрёл бы моё искреннее уважение. Так запутать следы… — О чём ты? Уэнсдей с прищуром посмотрела на тёмные окна директорского кабинета. Со вкусом обдумав мысль, поделилась с Энид тем, что не сказала бы, пожалуй, никому больше в этой клоаке сумасшествия: — Первое убийство выполнено в особом стиле. У того, кто его совершил, есть свой индивидуальный почерк. — Ну, началось, — бормотнула Энид и поёрзала на каменной ограде, куда они с Уэнсдей и взобрались в ожидании Вещи. — Как я могла забыть, что ты у нас по маньякам и всех подозреваешь. — Если бы желание убить и возможность убить всегда совпадали, кто из нас избежал бы виселицы? — парировала Уэнсдей. — Господи Боже. А это кто сказал? Тоже кто-то из твоих сумасшедших родственников? Соседнее окно со скрипом приоткрылось изнутри. Уэнсдей холодно промолвила: — Нет. Марк Твен. Спустя мгновение оттуда показался Вещь и начал ловко спускаться по блестящей водосточной трубе. Энид спрыгнула с низкого ограждения, обрамлявшего холм с растущим на нём вязом, и с облегчением вздохнула: — Хвала всем бесам, вот и наш малыш! Уэнсдей медленно моргнула. — Не обобщай. Но Энид лишь отмахнулась: — И при нём мой телефон! Уэнсдей смотрела, как Вещь перебирает пальцами, перепрыгивая с одной клёпки трубы на другую, и едва заметно улыбнулась уголками губ. Самую малость. Энид радостно посмотрела на неё и тут же спросила: — У тебя сердечный приступ? Почему лицо так конвульсивно дёргается? Уэнсдей вмиг прекратила улыбаться и широким шагом направилась навстречу Вещи. Он уже спрыгнул с трубы и помчался к хозяйке, рассекая нестриженый газон. Вещь вылетел к ногам Уэнсдей и возбуждённо заплясал на месте, суетливо перебирая пальцами. Но Энид нарушила идиллию их встречи и первым делом строго потребовала: — Телефон. Уэнсдей поджала губы. Та была непреклонна: — Живо! Уэнсдей посмотрела наверх, на окна директорского кабинета под хмурым пасмурным небом. Ей почудилось, что в их тёмной глубине стоит чья-то фигура. Быть может, сам мистер Хиллхорст наблюдает за ней? Или это шериф? — Не здесь, — сказала она холодно и подставила для Вещи рюкзак. Поняв с полувзгляда свою хозяйку, он прыгнул внутрь и довольно затих там, пока Уэнсдей, прижав рюкзак — и его в том самом рюкзаке — к груди, стремительно покидала лужайку близ Невермора, устремляясь всё дальше к школьным беседкам, мрачнеющим в гуще высоких старых каштанов. Это было лучшее место для её размышлений, тихая обитель мрачных мыслей и самая заброшенная из всех часть большого школьного двора в Неверморе.

2

Под сенью раскидистых каштанов и под дырявым куполом старой кованой беседки, Энид Синклер внимательно изучала содержимое своего телефона, точно за тот час, что он отсутствовал при ней, в мире всё кардинально изменилось, и произошло либо что-то крайне ужасное, либо что-то очень любопытное. Во всяком случае, она была так погружена в инфопоток, что Уэнсдей быстро поняла: она оказалась предоставлена сама себе. И Вещи, конечно. Уэнсдей расхаживала взад-вперёд, точно Джонстон Альберт Сидней перед сражением у Монтерея, глядя в подёрнутую туманом дождливую даль. Вот-вот грозил полить ливень, а может — если повезёт — даже разразится гроза. Одёрнув свой полосатый чёрный жакет с нашивкой «Невермор», Уэнсдей наконец встала на месте и пристально посмотрела на Вещь, думая, какой вопрос задать следующим — помимо целого списка уже озвученных. Как она и думала, Вещь был великолепным слугой, который точно понял и воплотил её замысел, и его непосредственное участие в расследование здорово помогало в решении ряда проблем. — Кто-то находился в кабинете ещё, помимо шерифа и завуча? — спросила она. И Вещь простучал по старой каменной скамье, затянутой паутиной: «Тренер Торн». — Хм, — задумчиво потёрла подбородок Уэнсдей. — Точно. Спасибо, Вещь. Придержим это знание в голове. Каким был, на твой взгляд… — Взгляд, — иронично хмыкнула Энид, яростно набирая кому-то сообщение. — …Ксавье Торн? Вещь шевельнул мизинцем. Будь он полностью обычным человеком, он почесал бы затылок. Уэнсдей хорошо знала каждую его ужимку, каждую привычку и движение пальцев. Она сощурилась. — Ты не уверен в своих выводах? «Он был расстроен» — наконец сказал Вещь. Уэнсдей кивнула. — Так и думала, — объявила она и снова прошлась вправо, а затем — влево. Вещь взволновано проследил вслед за ней, приподнявшись сначала на мизинце, потом — на большой палец, и вдруг постучал указательным по скамье, привлекая к себе внимание Уэнсдей. Она остановилась. «В кабинет заходил кое-кто ещё. Девчонка в безвкусных тёмных очках, вампирша». — Йоко Танака. — Уэнсдей скрестила на груди руки. — Зачем? Вещь потёр мизинцем безымянный палец. «Она дежурила в раздевалке С-3 и нашла рюкзак Сьюзан Брок» — быстро сообщил он. — А что Хиллторп? «Велел передать рюкзак помощнику шерифа». Уэнсдей опустила взгляд себе на туфли, глубоко задумавшись о чём-то. Затем подошла к рюкзаку и достала из него обычный чёрный блокнот и ручку. В нём, как знал Вещь, она писала некоторые личные наблюдения, наброски эзотерической поэзии, о которых предпочла бы сама лично забыть, но вырвать страницы не решалась (Вещь с особым наслаждением перечитал их все, и не единожды), а также некоторые любопытные заметки, как, к примеру, способ приготовления яда из белой чемерицы, или подробную схему иглоукалывания по системе Железной Девы, и прочее, прочее, прочее, вплоть до неупорядоченных списков литературы и большого чертежа инквизиторского кресла допроса. Вещь также знал, что именно сейчас Уэнсдей сядет на скамью рядом с ним и углубится в изливание своих тёмных догадок и детективных заключений на бумаге. Прекрасно. Спокойно ложась ладонью на холодный гранит и расслабляя длинные пальцы, он держался на почтительном расстоянии от своей хозяйки. И оба сделали безразличный вид, занимаясь каждый своим делом. Уэнсдей — расследованиями, а Вещь — выжиданием. Никто из них старался не вспоминать, что этой ночью Вещь спал у Уэнсдей Аддамс в ногах. Когда Уэнсдей была маленькой девочкой, она носила короткое чёрное платье-колокольчик с белым воротником, обезглавливала на игрушечной гильотине кукол и пыталась отравить Ларча ядом гадюки (безуспешно), Вещь был её верной нянькой и повсюду бегал за ней, сопровождая подобно монстру Франкенштейна, созданному из верной собаки, отчаянно смелого телохранителя и нежной няни. Да, чудное было время. Родители Уэнсдей, Гомес и Мортиша Аддамс, ратовали за свободное воспитание — в границах разумного, естественно. И старались ничуть не умалять умственные способности и границы возможностей собственной дочери, которая стремилась слишком рано вылететь из-под их опеки и на всё имела собственное уникальное мнение. Уникальное даже по меркам экстравагантной семейки Аддамс. И если огромного, малосообразительного и неповоротливого Ларча Уэнсдей в свои игры и затеи не принимала, Пагсли был ещё слишком мал и глуп, а родители обладали несомненным недостатком — из-за них она появилась на свет, что составило её непоправимое горе, то шустрый, сильный, выносливый и хитрый Вещь, обладающий удивительным для обрубка человеческой руки, фирменным Аддамсовским чёрным, как печная сажа, чувством юмора и живостью мышления, стал идеальным компаньоном Уэнсдей. Сколько приключений они пережили вместе! Сколько дьявольских планов и опасных опытов провели! Из таких обстоятельств всегда рождается крепкая искренняя дружба, и случилось то, что должно было случиться — Уэнсдей и Вещь подружились. Вещь засыпал в кроватке с Уэнсдей и просыпался, потому что она мягко обнимала его большую ухоженную руку — своими ладошками, детскими и изрезанными лезвиями карманных ножичков, подаренных дядей Фестером на семилетие. Вещь всюду сопровождал её, был ей лучшим другом. Они были не разлей вода, что уж там. Но всё прекрасное не длится вечно и имеет одно ужасное свойство — верно, вы догадываетесь, какое. Заканчиваться, конечно. Вот однажды и Вещь понял, что Уэнсдей куда лучше чувствует себя замкнутой в своём одиночестве, как в шкатулке, куда по иронии судьбы его и переселили. Как-то раз, когда Уэнсдей вернулась из летнего скаутского лагеря. Кажется, всё было как всегда, но никогда — как прежде. И Вещь чувствовал это кожей и вибрацией пальцев, когда бежал вслед за своей маленькой серьёзной хозяйкой. Он всё понимал. Ей было двенадцать. Время, когда девочки думают о мальчиках и убийствах, оставляя старых друзей (особенно таких, как он) в стороне. И вот с одеяла Уэнсдей его переселили в шкатулку. Шкатулка стояла у неё в комнате возле кровати, затем — на комоде у двери, следом — в коридоре у входа в спальню юной мисс Аддамс. И наконец, пришло время, когда Ларч снёс её в коридор и оставил на проходе. Там Вещь и жил вплоть до прошлого года, привыкнув к своему положению, когда Гомес и Мортиша Аддамсы приказали ему во все пальцы пристально следить, чтобы Уэнсдей в Неверморе не попала в непоправимую беду. А вчера — совсем как десять лет назад — он снова уснул у неё в ногах. Поразительно. Вещь проснулся утром первее своей юной хозяйки и по-паучьи быстро спрыгнул на пол, а оттуда — под раскладушку, притаившись, как нашкодивший кот. Он ожидал, что Уэнсдей Аддамс сделает с ним за это своеволие что-то в своём духе, притом радикальное: к примеру, вырвет ему ногти щипцами, или оставит новый косой шрам на перекроенной старыми швами руке, или отберёт (только не это!) любимый питательный крем с кокосовым маслом и карите. В общем, что-то в своём духе — и определённо ужасное. Но этого всё не было. И не было. И не было. Почему? Хотел бы он знать. И не хотел — тоже, всё сразу, потому что неизвестно, что хуже, если речь о Уэнсдей Аддамс. — Что ты пишешь? — прервала тишину Энид и зачесала светлые волосы за уши. — Подбиваешь все улики? Уэнсдей не ответила, продолжая быстро водить рукой по бумаге. Вещь стукнул мизинцем: «В точку». — Нам нужно найти Танаку, — бросила Уэнсдей невзначай. — После лекции по социопатии поговорить с ней. — Для чего тебе она? Уэнсдей прищурилась. — Вещь сказал, Танака нашла в раздевалке вещи Брок. Те самые, что искала у нас перед тем, как умереть. — Бьянка их стащила, — припомнила Энид. — Точно. Но что это даст? — Зацепку. — Ты в этом так уверена? — Улика — всегда улика, будь она длиной в два фута или в два миллиметра, — отчеканила Уэнсдей и добавила. — Агата Кристи. — Боже, — Энид покачала головой. — Иногда мне кажется, ты специально, ради красного словца, учишь всё это назубок, чтобы в нужный момент процитировать. — Иллюзия несовершенства неидеального разума, далёкого от логики. Вещь! Он прыгнул снова в подставленный рюкзак и, повозившись там, затих в уголке. Уэнсдей сложила к Вещи свой блокнот, надела рюкзак на спину, поправила лямки и чёрные косы на плечах. И стремительно покинула беседку, зная, что Энид поспешила следом.

3

Историю общества в концепте социопатической деконструкции ученикам зачитывал маститый лектор, которого вызвали из Мичигана. Он был высоким худым брюнетом с бородкой, достаточно молодым и очень строгим, поэтому к нему старались не опаздывать. Как и всегда, в лекторий ученики набились, как сардины в банку. Каждый стремился занять себе местечко получше. А уж какое это было получше, ученики решали сами, как Энид, севшая поближе к кафедре рядом с Аяксом. Кто-то хотел оказаться подальше от трибуны и зоркого ока мистера Монтгомери, кто-то, наоборот, торопился сесть в первых рядах. Обычно Уэнсдей занимала место посередине и с краю, но в этот раз пересела назад, где обычно предпочитала проводить скучные часы занятий Йоко, раскладывая пасьянс, или зависая в телефоне, или общаясь с подругами. Главное, чтобы ото всех этих увлекательных занятий её не отвлекала учёба. Уэнсдей выбрала стол. Не отрывая взгляда от Йоко, она выкладывала вещи из рюкзака и пыталась подметить в её облике и поведении что-то, что дало бы новую улику. Зацепку. Намёк на дальнейшие действия! Йоко болтала с подругой, поигрывая в руке телефоном с повязанным на нём брелком. Типичное поведение человека, произошедшего от обезьяны. — Новый год — новые шпионские игры, Аддамс? — уточнил голос за спиной у Уэнсдей. Она вздрогнула. Чуть нахмурилась и занесла руку над рюкзаком. Вещь услужливо подтолкнул ей в ладонь несколько чёрных и серых маркеров. — Доброго дня, Торп, — прохладно приветствовала она, не оборачиваясь. — Я бы не сказал, что день такой уж добрый, — усмехнулся Ксавье. Уэнсдей легко представила выражение его лица — полунадменное, фантастически спокойное. Когда у неё получалось вывести из себя Ксавье, день был прожит не зря. У Уэнсдей в календаре было много таких пометок на днях недели в том году: она даже успела засадить Ксавье за решётку, что, возможно, было лишним, но не в профилактических целях. Сидение в одиночной камере и размышление о вечном, смерти, боли и лишениях явно пошли этому экзальтированному аристократу на пользу. — Я писал тебе всё лето, — заметил Ксавье. Уэнсдей выпрямилась и снова занесла руку над рюкзаком. «Неслыханная наглость. Что он себе позволяет?». Вещь пихнул в руку Уэнсдей блокнот для записей. Она раздражённо выложила блокнот из рюкзака на стол. Вещь с надеждой подал ещё и учебник. — Ты ни разу не ответила, — заметил Ксавье. Уэнсдей безразлично промолчала. — Ты предпочла ни с кем не общаться? Или я один удостоился привилегии быть игнорированным? — Не жди привилегий в свою честь. — Но ты заслонила меня перед стрелой, — тихо напомнил Ксавье. Уэнсдей, ни секунды не сомневаясь, ответила, быстрая, сама — как выстрел: — Это была моя неудачная попытка самоубийства. И я отдала телефон Ларчу. — Кто это? — безразлично спросил Ксавье. Уэнсдей хорошо знала, что он никогда не был безразличен, если дело касалось неё. Просто это у них была такая игра. — Твой кузен? — Мой дворецкий, — сказала Уэнсдей. Она не обладала фантастической способностью видеть затылком (что было ужасно неудобно в некоторых ситуациях), как Ксавье поднял взгляд от собственных рук. — Он обнаружил, что твоим телефоном очень удобно колоть грецкие орехи. — Ты им пользуешься, — улыбнулся Ксавье. Уэнсдей вообразила эту улыбку и сжала кулаки. — Я это знаю. — Неужели? — резко спросила Уэнсдей и с вызовом обернулась к Ксавье. Как она и думала, он впрямь нагло улыбался ей. За лето изменился лишь самую малость, — кажется, и без того высокий, вырос ещё, но остался таким же аристократично-утончённым, и волосы носил привычно убранными. — Ну, — он развёл руками, — думаешь, к одной тебе здесь приходят видения? Или у тебя одной есть магический шар? Уэнсдей непонимающе нахмурилась. — Всё ясно. Я забыл, что ты не понимаешь юмора. — Ты шутил? Не заметила. Ксавье вздохнул и возвёл глаза к потолку. — Дьявол, Аддамс. Синклер сказала мне, что вы переписывались за лето пару раз. — Я написала ей одно сообщение. — Холодно парировала Уэнсдей. — В ответ на её приветствие. — И какое же? — Прощай. Она поджала губы и мстительно добавила: — Благодарю за содействие, Торп. Твоя осведомительница будет жестоко наказана. — Да брось. — Предательство карается смертью. Во всех цивилизованных обществах предателей казнят, как собак. Ксавье прищурился. — Но ты всё же включала его. И пользовалась им. — Я осквернила свои пальцы касанием экрана, — поморщилась Уэнсдей. — Это неприемлемо. — Настолько, что шпионила за мной в кабинете с телефона Энид, а не со своего? Уэнсдей едва заметно дрогнула бровями, но Ксавье прекрасно это заметил. Она знала это. Он был чёртов художник и подмечал любые, даже малейшие детали. — Тогда я хочу знать, что произошло на площадке для стрельбы. — И не будешь оправдываться? — небрежно уточнил Ксавье и неприятно хмыкнул. — Не станешь пояснять, зачем следила за мной? — В детстве дядя Фестер пытал меня на дыбе, — будничным тоном сказала Уэнсдей. — Когда пропал его выпускной альбом. Так вот, Торп. Я не оправдываюсь и не раскалываюсь. — У тебя сумасшедшая семья, ты знала это? — Я — Аддамс, — холодно ответила Уэнсдей. — Конечно, знала. И прекрати мне льстить, комплиментами ты ничего не добьёшься. Но на твоём месте, я бы не действовала наверняка. — О чём это ты? — поморщился Ксавье. — Сьюзан Брок. У меня нет сомнений в том, что это ты убил её. — Формально — конечно, я. Это были мои стрелы, и это я стрелял. Не понимаю, как так вышло. — Учись ты стрельбе из лука как положено, и ничего бы не вышло. Так что нет худа без добра. — Я нормально стреляю, Аддамс. Просто там, перед мишенями… Уэнсдей внимательно посмотрела на Ксавье. Сейчас он стал серьёзен и говорил с ней честно. А когда было иначе? Это она решила в прошлом году обвинить в превращении в Хайда Ксавье. Это она упекла его за решётку. — …мне показалось что-то, — немного помедлив, нерешительно сказал Ксавье, — не знаю. Высокая тень. Пелена на моих глазах. Руки словно бы сами по себе лук натянули, я толком не помню, всё случилось за секунду. — Ты отрицаешь свою вину? — Я… нет. — Ксавье посмотрел ей в глаза. — Опять хочешь меня во всём обвинить, так ведь? — Я хочу понять, что случилось, — сказала она. — Беспристрастно и объективно. — Я твой друг, если ты забыла. Ты априори должна верить мне. — Когда Кант популяризовал термин «априори», он не ожидал, что им будут так нагло и без дела разбрасываться. — Ты не ответила мне прямо. — А ты ничего и не спрашивал. В лектории послышались гулкие шаги перед кафедрой, затем кто-то потребовал тишины. Ксавье заглянул за плечо Уэнсдей и посерьёзнел. — Какого чёрта? — пробормотал он. Уэнсдей обернулась. В центре лекционного зала, залитый тусклым серым светом из больших окон, стоял в своём изящном костюме-тройке мистер Монтгомери. В руке он держал пистолет. С такого расстояния Уэнсдей могла бы определить примерно, что это Руджер, а вот какой именно — не приглядеться. — Прошу вас, тишина, — повторил он громко, но все и так уже стихли под взглядом чёрного дула. — Наконец-то. Что ж. Пожалуй, мы можем начинать? Ксавье медленно коснулся плеча Уэнсдей. Она осталась неподвижной и прямой. — Если он начнёт палить во все стороны, — едва слышно прошептал Ксавье, — падай на пол и ползи под стол. Уэнсдей слабо интересовало фигурное падение со скамьи с целью самосохранения. Она изучала взглядом позу и положение рук мистера Монтгомери, всматривалась в его лицо, словно желая считать, о чём он думает, стоя с пистолетом против своих учеников. И сколь они ни были необычными, но никто не решался сделать хоть что-то смелое против куска железа и горстки пуль, потому что они имеют чаще всего летальный характер. У мистера Монтгомери было благородное лицо, маленькие русые усы и светлые волосы, забранные чёлкой набок, тугим шёлковым завитком, фигурно, как у поэта Бартоломью Мальтуса из клуба самоубийц. Едва Уэнсдей подумала об этом, как мистер Монтгомери надрывно сказал: — Я не хочу этого, но я должен. Снял Руджер с предохранителя, потом взвёл курок. Он смотрел на свою руку так, точно та была живой и норовила его, как ядовитая гадюка, ужалить. Рука поворачивала пистолет к его лицу. — Я не хочу! — покачал головой мистер Монтгомери и скривил губы. — Мой Бог, кто-нибудь, остановите меня… Он сунул гладкий пистолетный ствол себе в рот. На передних рядах ребята зашумели. Аякс Петрополис закричал: — Нет! И вскочил со своего места первым, бросившись к профессору. Ещё пара ребят последовали его примеру, но пуля летит со скоростью до пятисот метров в секунду, и наперегонки с ней бегать — дело гиблое. Энид взвизгнула. Закрыла лицо руками, от страха выпустив когти. Грянул выстрел. На грифельную доску за спиной профессора брызнуло кровью, осколками черепа и перемолотым мозгом. Секунда впечатляющей гробовой тишины — и зал охватила паника, а в поднявшихся воплях совсем потерялся глухой стук упавшего тела самоубийцы. Только из-за кафедры презабавным образом торчали его длинные ноги в дорогих ботинках и клетчатых брюках. Уэнсдей хотела бы, чтобы все перестали носиться вокруг, как угорелые, потому что этим делу точно не помочь. Задумчиво коснувшись костяшкой указательного пальца губы, она смотрела на доску, по которой медленно стекало серое вещество и кровь из разорванной пулей головы профессора. Ксавье громко поразился: — А ведь ему давали в том году премию «Золотой мозг» за заслуги в области социопатических исследований. Каламбур, но он у него вовсе не золотым оказался. Кто-то из мальчиков выбежал за завучем, но выстрел услышали в других кабинетах, и в зал потянулись любопытные. А заглянув, сразу наталкивались на обезображенный труп профессора и тоже принимались визжать. Энид спрятала лицо на плече Аякса: он отвёд её в сторону и успокаивающе гладил по плечам. Бьянка зачем-то снимала на телефон покойного. Йоко Танака сидела неподвижной и бледной, как смерть. — О чём ты думаешь? — беспокойно спросил Ксавье у Уэнсдей. — Ты вообще заметила, что сейчас произошло? — Как ты можешь догадаться, да, — тихо сказала она и приказала. — Вещь, беруши. Из рюкзака ей быстро протянули маленький бархатный футляр. Ксавье лишь вскинул брови. — Этот безумный грай мешает мне думать, — продолжила Уэнсдей и привстала со своего места. — Нет, даже беруши не помогают. Любопытно, сколько в его пистолете было пуль? — Хочешь узнать, собирался ли он стрелять по ученикам? — уточнил Ксавье. — Собираюсь к нему присоединиться, — мрачно сказала Уэнсдей. — В одном я уверена точно. В Неверморе до конца года переведутся студенты и персонал, если кто-то с той же живостью будет их убивать. — Он выстрелил в себя на наших глазах, — возразил Ксавье. — И повернись ко мне, если я с тобой разговариваю, прошу! — Очевидно, ты оглох и ослеп, — игнорировала его требование Уэнсдей. — Но вряд ли он этого желал. Определённо, в этом стоит разобраться. — О нет, — только и выдавил Ксавье. Он хорошо знал: дочь среды, сестра беды Уэнсдей Аддамс начала своё расследование, и ничем хорошим ни для кого оно не обернётся.