I
2 декабря 2022 г., 20:16
Сейчас
— Ч-чёрт… — Гэвина тряхнуло, выломало, вывернуло наизнанку новым загнанным стоном. Пальцы Ричарда на его бёдрах, губы Ричарда на его шее, член Ричарда в нём, внутри — толстый, пульсирующий, проезжающийся по простате с каждым размашистым жадным толчком, — всего этого было много, практически чересчур, и Гэвину не хватало сил и кислорода даже для того, чтобы заскулить. Он мог лишь вскидывать бёдра навстречу, неловко, невпопад, но неизменно до звёздочек и цветных клякс перед глазами, и ловить пересохшими губами воздух и чужой горячий рот, требовательный рот, изумительно влажный и тесный, почти как… Чужая ладонь легла на его горло, сдавила — самую малость, только чтобы и те крохи кислорода, что ещё оставались в запасе, вышибло из его лёгких; достаточно сильно для того, чтобы сладко закружилась голова и взволнованно бухнуло в рёбрах сердце, достаточно аккуратно — для того, чтобы он не потерял сознание. Ричард умел балансировать на грани, не склоняясь ни в одну, ни в другую сторону. Ричард много чего умел. И, Господи, блядь, Боже, как же он был хорош — в этом. Гэвин подавился чужим именем, рычащим в груди и дрожащим — на языке, закашлялся, кажется, всхлипнул, по крайней мере, лицо было мокрым; Ричард склонился к нему — сразу же, коснулся беглым поцелуем щеки, замер глубоко внутри, вжавшись в Гэвина до упора, до лёгкой боли, до пошлого звука шлепка. Прошептал куда-то ему в губы: — Мне прекратить? Глаза его в полутьме спальни были почти что чёрными, цвета мокрого асфальта. И ещё — насмешливыми. — С ума… сошёл? — выдохнул Гэвин загнанно, стиснув его бока коленями, точно Ричард в самом деле собирался бросить его посреди секса, и всё это не было частью одной большой игры. Волнующей и сводящей с ума игры Ричарда Стерна. Ричард тонко улыбнулся. Убрал руку с его горла — Гэвина пронзило острым чувством потери и подбросило на постели. Лизнул его нижнюю губу, а затем — прихватил зубами, прикусил, оттянул, приятно и самую чуточку больно, до сорванного горячего выдоха. Дразняще качнул бёдрами, повёл по кругу, оставаясь в Гэвине — не возобновлял движений, только намекал, щекотал чувствительные донельзя нервы. Гэвин подтолкнул его пятками, прохрипел, не узнавая собственного осипшего голоса, в равной степени похожего на рыдание и вопль: — Двигайся, н-ну!.. Ричард поцеловал его в плечо. Впился зубами и языком, пока не добился чего хотел — багровой метки и глухого вскрика. — Попроси меня, — прошелестел он на грани слышимости, отстраняясь и касаясь оставленного им самим засоса одними кончиками пальцев. — Попроси меня как следует, Гэвин. Гэвин хрипло, со свистом втянул воздух через рот. Зажмурился. Ричард любил, когда он просил; когда он давился стонами и скулежом; когда он умолял о большем. На его член легла чужая ладонь, Ричард прошёлся по всей длине сухой, грубоватой, практически болезненной лаской. Лизнул нервно подрагивающий кадык Гэвина, потёр подушечкой большого пальца покрасневшую головку. …как же Гэвин любил это — тоже. Он зажмурился до цветных всполохов и шума крови в ушах; зарылся непослушными пальцами в чужие короткие волосы, ероша, сжимая в кулак, дёргая пряди в попытке притянуть Ричарда к себе ближе. Выдохнул ломаное, почти дрожащее: — Трахни меня. И ещё — вместе с обещанием поцелуя, которое принесли ему чужие губы, разомкнувшиеся под напором его собственных: — Дай мне… дай мне кончить. И ещё, почти на грани с рычанием — когда Ричард пережал его член у основания: — П-пожалуйста, Ричи. Когда он разлепил ресницы, чтобы взглянуть на Ричарда, в чужих глазах ему почудился жар Преисподней — всепожирающее адское пламя на тлеющих останках мира. А потом Ричард начал двигаться в этом его чудовищном, безжалостном, восхитительном ритме между удовольствием и болью, и Гэвин закричал — или, быть может, разрыдался.***
Гэвин почти провалился в сон: оргазм оказался изматывающим, да и тёплая близость Ричарда, обнимавшего его со спины, к бодрствованию не располагала. Но у мира, как оказалось, были на него совершенно другие планы. У мира — и у капитана полиции Детройта Джеффри Фаулера. Трель мобильника была до того оглушительной, что Гэвин подскочил на постели, тут же сдавленно охнув и выругавшись, когда поясницу прострелило болью. Бестолково завозил руками по кровати в поисках галдящего телефона, совсем позабыв, что всегда совал его под подушку на случай вот таких вот неожиданных звонков. Ричард нашёл телефон первым. Молча вложил его Гэвину в руку. Тот взглянул на экран и тихонько застонал — неожиданное желание старика Джеффа пообщаться, несомненно, не сулило ему ничего хорошего. — Да? — отрывисто бросил Гэвин в трубку, нажав на зелёную кнопку и поднявшись на ноги, как был, обнажённым. — Где тебя носит, Рид? — раздражённо осведомился Фаулер на том конце провода. — Тебе весь отдел сообщения строчит с полчаса уже. — Я был занят, — недружелюбно буркнул Гэвин, пройдясь по спальне и повернувшись лицом к хранившему молчание Ричарду. — Что случилось? — Что случилось, что случилось… — теперь в голосе Джеффри была одна только усталость, и Гэвин тут же насторожился: не в правилах кэпа было разговаривать вот так, а значит, жизнь готовила им — и ему, Гэвину Риду, конкретно — жопу поистине вселенских масштабов. И это предположение оказалось верным. — Помнишь Марту Джексон? — спросил Фаулер после непродолжительной паузы. Гэвин едва не выронил телефон и с силой стиснул корпус пальцами. Кивнул Ричарду на дверь, давая понять, что выйдет из комнаты. И, очутившись в тёмном узком коридоре, выплюнул сквозь зубы: — Помню. Он был бы рад не помнить её: эта стерва здорово подпортила жизнь участку и конкретно ему. Марта Джексон отличалась длинным языком, потрясающей наглостью и стремлением сунуть свой нос не в своё дело — всё это, помноженное на её должность штатного журналиста в «Detroit Today», неизменно выливалось в скандальные статьи, полные громких обвинений. В одной из таких статей, опубликованной пару недель назад, она раскопала подробности одного из задержаний, которое Гэвин совершил ещё на заре своей карьеры. Тогда оно едва не стоило ему жизни, теперь, после статейки проклятой мисс Джексон, — репутации. Преступник, подозреваемый тогда в убийстве, много лет уже гнил в земле; Гэвин, выстреливший ему в лоб и сам поймавший пулю животом, сумел выкарабкаться. И по праву выжившего оказался теперь виновен. Марта Джексон написала что-то про повышенный уровень агрессии (несомненно, Бог знает каким образом раздобыв досье на него), несоответствие занимаемой должности и потенциальную опасность, которую мог представлять из себя человек вроде Гэвина Рида с правом на ношение оружия. Фаулер рвал и метал, но сделать ей ни он, ни Гэвин ничего не могли — не было состава преступления, а привлечение за клевету в случае с журналистами обещало едва ли не пожизненный геморрой с попыткой доказать искажение объективных фактов. Сучка знала, как всё обставить и когда остановиться. — Рид? — встревоженно окликнул его всё тот же Фаулер. Гэвин, на чистых рефлексах добравшийся до кухни, плюхнулся голой задницей на подоконник. Нащупал валявшуюся здесь со вчерашнего вечера пачку сигарет и зажигалку. И пробормотал в трубку, делая первую затяжку: — Да. Да, я здесь. Что там с Мартой? Настрочила очередную статейку? Джеффри помолчал. Потом уронил — тяжеловесное, неожиданно ударившее Гэвина под дых: — Марта больше ничего ни про кого не напишет. Гэвин подскочил на ноги, швырнул недокуренную сигарету в пепельницу, налетел в темноте на табуретку, охнул, выругался и гораздо резче, чем следовало бы, потребовал: — Рассказывай. — Сам увидишь, — сухо отозвался Джеффри. — Координаты я тебе скинул. Жду тебя на месте преступления через полчаса. И повесил трубку. Гэвин пялился в погасший экран телефона ещё несколько мгновений, осмысляя произошедшее. А потом бросился в спальню. Ричард встретил его у двери — уже одетый и застёгнутый на все пуговицы своей пижонской чёрной рубашки. Поймал его за локоть, когда Гэвин едва не споткнулся при столкновении, и сразу же отпустил. — Куда-то спешишь? — осведомился тот, оценив его внешний вид. Ричард склонил голову набок, улыбнулся одним краешком рта. Мягко ответил: — Нет, Гэвин. Спешишь ты, а я не хочу задерживать. Гэвин открыл рот, не зная толком, что собирается сказать. Наконец пробормотал с усмешкой, показавшейся ему самому вымученной: — Да брось. Оставайся. В холодильнике ещё осталась вчерашняя пицца. А когда я вернусь, можем организовать второй заход. Он знал, что Ричард не останется, а Ричард знал, что Гэвин предлагал только из вежливости, из странного и необъяснимого ощущения, что так было правильно. — Может, в другой раз, — ответил Ричард с негромким смешком. — Мне нужно домой. Я так понимаю, этой ночью следует ждать срочного вызова на работу. Пожалуй, больше всего на свете Гэвин ценил в нём именно это молчаливое понимание, для которого не требовались слова, но которое угадывалось в наклоне его головы, прищуре глаз, изгибе губ. Короткий смазанный поцелуй на прощание звучал как «увидимся», как «удачи» и как «не закрывай за мной». И, едва за Ричардом захлопнулась дверь, Гэвин стрелой метнулся к шкафу, выудил из неопрятной горы одежды более-менее чистые джинсы и толстовку, наскоро натянул на себя шмотки и вымелся из квартиры тоже, потратив на сборы не больше пяти минут. Когда он подъехал к штабу «Detroit Today», здание оказалось оцеплено. Его встретил толстяк Коллинз — стиснул пальцы Гэвина в своих потных ладонях и, оглядевшись, чтобы убедиться, что никто из прибывших на место преступления полицейских его не услышит, тихонько пробормотал: — Не думал, что когда-нибудь скажу это, но впервые мне не жаль жертву. Коллинз тоже когда-то пострадал от острого языка Марты Джексон — Гэвин припоминал какой-то её репортаж про «висяк» двухлетней давности. Марта писала, что детективы вроде Бена Коллинза — насмешка над образом полицейского, и какая-то часть Гэвина была с этим согласна: штаны на старике Бене чуть ли не по швам трещали. Где уж тут гоняться за преступниками? — Веди, — хрипло буркнул он, мотнув головой, чтобы избавиться от посторонних мыслей. — Судя по предварительному заключению, телу не больше нескольких часов, — охотно поведал ему Бен, пока они поднимались на лифте на тринадцатый этаж. — Охранник нашёл её во время ночного обхода. Убита в собственном офисе, вероятно, задержалась на работе. — Вот до чего доводит трудоголизм, — мрачно пошутил Гэвин и покосился на кнопки лифта, на одну из которых парой мгновений назад нажал толстый палец Коллинза. — Отпечатки здесь проверяли? — Ага. Тут настоящий проходной двор, сверка имеющихся отпечатков с журналом посещений займёт кучу времени, — тот пожал пухлыми плечами. — Да и… я бы не особо рассчитывал на успех. Камеры наблюдения, кстати, не зафиксировали ничего подозрительного. Эксперты считают, что Марту Джексон убили около девяти часов вечера, однако охранник уверяет, что никто не проходил через его пост во временной промежуток ни до, ни после совершения преступления. — Всегда есть способ, — пробормотал Гэвин и первым покинул лифт, стоило тому остановиться. Офис Марты Джексон оказался просторным и светлым. Гэвин оценил и стильную обстановку, и панорамное окно. Кивнул фотографирующим улики экспертам. А потом увидел, собственно, Марту. Она сидела за своим письменным столом, откинувшись на высокую спинку кресла. Лицо у неё было спокойное, можно было бы даже подумать, что она спит, если бы не окровавленные подбородок и шея. Перед ней лежал тонкий планшет, а прямо на сенсорном экране… Гэвин шагнул ближе, поморщился и на мгновение закрыл глаза, пережидая приступ тошноты. С такого расстояния невозможно было ошибиться — то, что покоилось на открытой вкладке с сайтом газеты, было человеческим языком. И Гэвин как-то сразу догадался, чьим именно. — Твою ж мать, — беспомощно выдохнул он. Кто-то встал рядом с ним. Гэвин скосил глаза на незваного компаньона, невольно усмехнулся. — Здравствуй, Коннор, — вышло практически дружелюбно. — Здравствуйте, детектив Рид, — мягко ответил судмедэксперт. — Я сказал бы «доброй ночи», но в подобных обстоятельствах… Глаза у него были карие. Тёплого медового оттенка. Вовсе не серые. А ещё он был ниже, худее, тоньше Ричарда. Они были совершенно разными — в той степени, в какой на это были способны близнецы. И всё же у Гэвина всегда странно ёкало в горле сердце при каждом случайном столкновении с Коннором: со спины его с лёгкостью можно было спутать с братом. А виделись они часто. Почти на каждом месте преступления. — Что любопытного расскажешь? — поинтересовался он, кивнув в сторону Марты. — Есть что-нибудь полезнее того, что нагородил Коллинз? — Для полноценного анализа потребуются время и инструменты, детектив, — с вежливой неживой улыбкой ответил Коннор. — Вы же знаете, я составляю лишь предварительное заключение. Остальное вам расскажет Ричард, как только вы передадите тело на экспертизу. Гэвин сжал зубы — Коннор позволил себе ухмыльнуться, когда назвал имя брата. Разумеется, он был в курсе, что они трахаются; проблема была не в том, что Коннор знал. Проблема была в том, что Гэвин понятия не имел, как много он знал. Отношения между Коннором и Ричардом были странными, между ним самим и Коннором — напряжёнными, между ним самим и Ричардом… Достаточно. У него труп прямо под носом, а он думает о всякой ерунде. Гэвин шагнул к Марте, на ходу натягивая любезно протянутые ему кем-то из присутствующих перчатки. Присел на корточки. Изучил её снизу вверх — неподвижную и наверняка ледяную на ощупь. Руки у неё были измазаны в крови, на щеках виднелись глубокие вмятины от ногтей. Гэвин почему-то был уверен — образцы тканей из-под ногтей мисс Джексон подтвердили бы, что кровь была её. Челюсть, когда он попытался надавить на подбородок, не поддалась — зубы Марта сжала намертво; стоило бы сделать это при жизни, глядишь, и не померла бы так мучительно. Гэвин почти ненавидел себя за посетившее его всего на долю мгновения чувство удовлетворения от этой мысли. Но только почти. Справа от него раздалась вспышка фотоаппарата, Гэвин моргнул, очнулся и выругался; криминалист, заснявший письменный стол убитой, торопливо пробормотал: — Извините, детектив. Гэвин оценил его вытянувшееся лицо и решил для разнообразия ограничиться практически вежливым «сдрисни-ка пока отсюда». Осторожно, пытаясь не измазаться, ощупал и впрямь напряжённое, почти каменное лицо Марты. — Язык вырвали, когда она была жива, — задумчиво заметил он. Повернул голову и уставился на Коннора в упор: — Предполагаемая причина смерти? Болевой шок? Коннор странно дёрнул щекой, прежде чем ответить: — Полагаю, она захлебнулась кровью. Гэвин задумчиво хмыкнул. Встал на ноги. Позволил эксперту убрать язык в прозрачную плёнку — пусть Ричи развлекается, ему самому эта улика мало что говорила, за исключением факта жестокости убийцы и ещё его удивительного остроумия. Остроумие звучало так, будто он одобрял действия преступника, и Гэвин моментально рассердился на себя. — Похоже на что-то личное, — подал голос из своего угла толстяк Коллинз. Гэвин, радуясь возможности переключиться на что-то другое, уставился на него насмешливо: — Конечно, это что-то личное, придурок. Журналисточку поймали в её собственном офисе, усадили за её собственный стол и заставили давиться её собственной кровью. Ах да: ещё положили её собственный язык поверх планшета с её собственной статьёй. Звучит достаточно лично, как по-твоему? Я ничего не упустил? — Кое-что упустили, детектив Рид, — с неизменной дружелюбной интонацией сообщил ему Коннор. Гэвин покосился на него взбешённо — он ненавидел этого умника всеми фибрами души, и, видит Господь Боженька, иногда все эти сладкие улыбочки рождали в нём неконтролируемое желание заехать Коннору прямо по смазливой роже. — Что, например? — прорычал он сквозь зубы вместо этого. — Статья, — тихо ответил тот. — Это… та самая. Гэвин сглотнул. Зыркнул на Коннора исподлобья, почти разъярённо, почти ненавидяще — если это было шуткой, то она оказалась скверной. Но, когда он осторожно активировал сенсорный экран нажатием пальца, там в самом деле открылась статья, и даже капли засохшей крови не помешали ему разглядеть заголовок, который он сам перечитывал бесчисленное количество раз. «Преступление и… наказание?» И — чуть ниже, шрифтом помельче: «Сколько всего можно оправдать буквой закона?» С первой страницы статьи на него взирал он сам — небритый, всклокоченный, с искривлённым яростью лицом. Гэвин помнил, когда было сделано это фото: проклятая мисс Джексон попыталась пробраться на место преступления, и он вопил благим матом, пытаясь вытолкать её взашей. Но вне контекста это выглядело… — Вам не кажется это странным, детектив Рид? — осведомился Коннор, подошедший к нему и тоже взглянувший на экран. — С момента выхода этой статьи мисс Джексон успела опубликовать, насколько мне известно, ещё четыре репортажа. С чего бы ей перечитывать этот? Гэвин уставился на него исподлобья. Сжал зубы. Затем ровно, насколько сумел взять под контроль голос, ответил: — Я не понимаю, к чему ты клонишь, Коннор. Коннор вежливо улыбнулся: — Это… удивительное совпадение, не так ли? И — раньше, чем опешивший Гэвин успел найтись с ответом — неожиданно сменил тему: — Чем, по-вашему, обусловлен выбранный преступником способ убийства? Гэвин помолчал. Злость на Коннора за эти его ехидные шпильки, злость на Марту Джексон за напоминание о той проклятой статье, злость на Фаулера за то, что отправил на это дело именно его (и наверняка ведь из-за сраной статейки!) — всё это бурлило в нём, требуя выхода, и ему потребовалась добрая минута для того, чтобы подавить в себе гнев. — В Средневековье это было одной из излюбленных пыток Инквизиции, — наконец неохотно буркнул он. — Своего рода… наказанием для еретиков. И сам вздрогнул от того, как в нём отозвалось это слово, наказание — часть заголовка скандального репортажа, посвящённого ему самому. — Думаешь, Марту Джексон убили за то, что она писала? — встревоженно переспросил неуютно пошевелившийся Коллинз. Гэвин возвёл очи долу и, помянув Тину недобрым словом за внеплановый больничный (видит Бог, он с трудом выносил необходимость общаться с этими идиотами без неё!), резко поинтересовался: — У тебя есть другие варианты? — Гипотеза рабочая, — заметил кто-то из экспертов, щёлкнув Марту, и Гэвин поморщился и поспешил отойти от неё подальше. — Значит, это месть? Гэвин долго не говорил ни слова, изучая неподвижную фигуру Джексон и не зная в точности, что именно чувствует. Она, безусловно, здорово поднасрала ему той статьёй, взбаламутив общественность — участок до сих пор заваливали письмами от обеспокоенных граждан, что доводило Фаулера до нервного тика, а в Гэвине рождало мучительное желание убивать. Но видеть её вот такой, растерзанной, с вырванным языком, было… Неуютно. Определённо не то зрелище, что стало бы ему бальзамом на душу. Впрочем, на месть это совсем не походило. Слишком уж хладнокровно, даже с учётом того, что её оставили давиться кровью; тот, кому она всерьёз навредила, вряд ли удержался бы от соблазна нанести ей какое-нибудь увечье. Гэвин уже видел убийства, совершённые из жажды мести, и это не напоминало ни одно из них. — Нет, — сказал он наконец, ни на кого не глядя. — Это кара. Расплата… за слишком длинный язык. Вопрос в том, кто мог желать тебе такой смерти, Марта. Кто мог желать тебе её за статью про меня. Ответа на эти вопросы у него не было — сработано было чисто, без отпечатков, и что-то подсказывало Гэвину, что даже допрос охранника и повторный просмотр камер наблюдения ничего не дали бы: тот, кто оборвал жизнь Марты Джексон, хорошо знал, что делал. Спланированная акция — вовсе не спонтанный акт в порыве гнева. Если интуиция его не обманывала — а она ещё ни разу его не подвела, — они имели дело с умным и опытным убийцей. Стиль которого показался Гэвину необъяснимо знакомым. — Эй, Гэвин, — окликнул его вдруг Коннор спустя долгие минуты безуспешных поисков подсказок. — Не подойдёшь? Гэвин, изучавший ящики стола Марты Джексон, торопливо поднялся на ноги приблизился к нему, хрипло спросив: — Ты что-то нашёл? — Может быть, — уклончиво отозвался тот, поворачиваясь к нему лицом; в руке у него оказалась свёрнутая бумажка, цветной стикер или вроде того. — Уверен, этому здесь не место. Гэвин остановился. Приподнял брови. Коннор развернул стикер, и лицо его — это холёное лицо, всегда скрытое за безукоризненно слепленной маской вежливости — неожиданно дрогнуло. — Что там? — отрывисто выплюнул Гэвин. — «Книга Премудрости Соломона, Глава 1, стих 11», — прочёл Коннор вслух со странной интонацией. Гэвин вскинул брови: — Приехали. Наш убийца кто, религиозный фанатик? Потом, не отводя взгляда от казавшегося восковой маской лица Коннора, начал было: — Бен, погугли-ка… — Не стоит, — резко произнёс Коннор. — Я помню это место. — Я многого о тебе не знал, — развеселился Гэвин. — Что, пел в церковном хоре, как хороший мальчик? Тот взглянул на него остро, но не стал комментировать этот выпад — только тихо процитировал: — «Итак, хранитесь от бесполезного ропота и берегитесь от злоречия языка, ибо и тайное слово не пройдёт даром, а клевещущие уста убивают душу». Сердце Гэвина тревожно и гулко бухнуло где-то у него в горле. — И берегитесь от злоречия языка… — повторил он на грани слышимости. И, покачав головой, невесело усмехнулся: — С ума, блядь, можно сойти. Наша единственная зацепка — свидетельство того, что убийца двинулся крышаком на религии. — Это не зацепка, — прошептал Коннор, не сводя напряжённого взгляда с бумажки в своей ладони. — Это личная подпись. Все втроём, будто по команде, они повернулись к трупу Марты Джексон, и Гэвин мог бы поспорить, что в затянувшемся молчании у каждого из них зазвенело в ушах совершенно отчётливое ибо и тайное слово не пройдёт даром. — Кто бы это ни сотворил, он — настоящий Дьявол, — тихо сказал Коллинз, когда тишина стала невыносимой. — Нет, — прошептал Гэвин, до крови прикусив губу, — боюсь, он вообразил себя Богом.
