Время любить и время ненавидеть

Гэвин проснулся так резко, что едва не сверзился с дивана, на котором, очевидно, умудрился задремать; его дёрнувшееся колено вписалось во что-то жёсткое и твёрдое, и это что-то пошевелилось и произнесло пугающе знакомым голосом: — Доброе утро, Гэвин. — Р… Ричи? — прохрипел он недоверчиво и полез ощупывать собственный живот. Да вот же он: самый обыкновенный, подтянутый, с редкими чёрными волосками. Ни намёка на оставленную в нём Коннором дырищу. Левое плечо, которое он немедленно потрогал тоже, не отозвалось ни болью, ни дискомфортом. Всё было в порядке. Что за… Ричард. Ричард был здесь, с ним. Гэвин снова дёрнулся и снова чуть не рухнул — да кто придумал делать эти сраные диваны настолько узкими?! — но на этот раз его придержала за поясницу чужая рука: знакомая сильная рука с узким запястьем и длинными пальцами. Когда он, задыхаясь от ужаса и непонимания, повернулся к Ричарду лицом, тот вопросительно приподнял брови. Лицо у него было привычно нечитаемое, будто бы закостеневшее в одной извечной не-эмоции. А на правом виске… Ровно горел насыщенно-синим светом диод. — Ты… — выдохнул Гэвин на грани слышимости. — Ты ёбаный андроид. Ричард уставился на него тем самым нейтральным взглядом, который вкупе с идеально прорисованной морщинкой меж бровей обыкновенно означал, что он в замешательстве. — Вы умудрились повредить себе во сне какой-то особенно важный участок мозга, детектив Рид? — осведомился он наипаскуднейшим тоном, в котором неожиданно мелькнули и пропали дрожащие механические нотки беспокойства. И на Гэвина лавиной вдруг обрушилась реальность. На дворе был 2039 год. Его звали Гэвин Рид, и он работал детективом в Полицейском Департаменте Детройта. А тот, кто удерживал его сейчас от падения с тесного дивана, был… Ну да. Разумеется. Его напарником, его кибермужиком, его головной болью вот уже без малого десять месяцев. А ещё — тостером на ножках, говорящей микроволновкой и в целом прорывом технического прогресса. Передовой, блядь, моделью андроида-детектива. RK900, самопровозгласившим себя Ричардом. И никаких приписок «Стерн». Значит, всё безумие, которое он пропустил через себя и прожил буквально только что, было лишь сном?.. Неправдой, ложью, изысканной наёбкой подсознания? И не существовало никакого Ричарда Стерна, видевшего в убийствах тех, кому не посчастливилось перейти Гэвину дорогу, что-то вроде ритуального ухаживания? А сраный Коннор Стерн, в финале всё-таки наебавший всех, включая Гэвина, никогда не пытался убить его в пустом переулке? — Бля, Ричи… — пробормотал Гэвин, не зная, как объяснить всё, что произошло и что ещё продолжало звучать у него в рёбрах, как эхо того последнего выстрела. — Ты даже не представляешь себе, что за хуйня мне приснилась. И, конечно же, начал рассказывать. Говорил он долго — так долго, что в горле пересохло, а голос охрип. Ричард слушал молча, не перебивая и не останавливая, только изредка мигал жёлто-алыми вспышками диода, и Гэвин не знал, какие чувства — какую симуляцию чувств — вызывало в нём то, что он частил куда-то в чужие губы. Наконец Гэвин выдохся. Исчерпал свои ораторские способности. Поставил точку. Ричард молчал. Диод у него горел теперь алым, что означало, что Ричи нестабилен; что что-то перегрузило его систему; что он не справляется с обработкой данных. Интересно, в это мгновение он был ближе или дальше всего от того несуществующего Ричарда Стерна, которого создало подсознание Гэвина? Какого хера меня волнует ответ? Наконец Ричард разомкнул губы и медленно, явно старательно подбирая слова, уточнил: — Я нравился бы тебе больше, будь я человеком? Гэвин уставился на него растерянно. Из всех возможных комментариев и вопросов, которые мог озвучить Ричард, выслушивший его сбивчивую историю о той своей версии, которая убивала людей, этого Гэвин ожидал меньше всего. — Нет, ну ты дебил? — почти беззвучно выдохнул он, когда вновь обрёл способность говорить. И практически заорал, вжимаясь в Ричарда всем телом: — Да, ты ёбаный дебил! Ричард даже не поморщился. Это у них с версией-из-сна было одинаковым — отмороженный ебальник и полное отсутствие реакции на его, Гэвина, приступы, припадки и выебоны. — Я задал тебе вопрос, — проскрежетал он упрямо и механически. Гэвин попытался ему врезать. Ожидаемо едва не сверзился с дивана и отбил костяшки об эту наглую морду: он стабильно забывал о том, что под безупречной имитацией кожи у Ричарда прятался титановый корпус. Оказалось больно, Гэвин взвыл, и Ричард поймал его ладонь в две своих и коснулся мягкими губами саднящих костяшек. — Ну и кто из нас теперь дебил? — насмешка в его тоне совсем не вязалась с осторожностью прикосновения. — Впрочем, я тебя понял. Мне… сложно как-то прокомментировать этот твой сон. Программа предлагает отвести тебя к психотерапевту, но ты, безусловно, попытаешься ударить меня ещё раз, если я хотя бы намекну тебе на это. Поэтому, пожалуй, мне придётся ограничиться повторением того, что я сказал тебе ещё шесть часов и восемнадцать минут назад, когда ты бил себя в грудь и утверждал, что не заснёшь. — И что же ты мне сказал? — подозрительно уточнил Гэвин, порывшийся в памяти, но не обнаруживший в ней этого фрагмента. Ричард мигнул диодом, странно дёрнул головой и ровно ответил: — Марафон «Ганнибала» на ночь — не самая лучшая идея. Секунду Гэвин осмыслял то, что услышал. А потом расхохотался — и ржал до колик, до спазмов боли, до разливающегося где-то у него внутри облегчения. Ебучий «Ганнибал»! Ну конечно! Преемственность главных героев сразу же стала для него очевидной. — Из меня вышел отличный Уилл Грэм, разве нет? — это было первым, что Гэвин сказал, отсмеявшись. — Практически канонный. — Я всё же предпочитаю тебя в амплуа Гэвина Рида, — невозмутимо откликнулся Ричард, вернувший себе стабильность системы и приглушённый голубой цвет диода. — Хотя размах твоего воображения поистине поражает. Откуда ты взял все эти библейские мотивы? Гэвин состроил трагичную гримасу и прошептал тоном, которым обычно прощались с усопшими: — Я ходил в воскресную школу. — О, — Ричард забавно мигнул диодом. — Что ж, это многое объясняет. Гэвин хрюкнул. Потом подозрительно поинтересовался: — И что, ты даже не спросишь у меня, почему моё подсознание посчитало тебя подходящим кандидатом на роль серийного убийцы? Ричард встретил его взгляд своим — спокойным, почти что безразличным, до ужаса машинным и в то же время чудовищно напоминавшим взгляд никогда не существовавшего Ричарда Стерна. — Разве это не очевидно? — сухо осведомился он. — Главный антагонист, обладающий ярко прописанным отрицательным обаянием и состоящий ко всему прочему в сексуальных отношениях с главным героем… Его ухмылка была почти издевательской, когда он ровно уточнил, поглаживая Гэвина по бедру: — Кто, если не я? — Сбавь градус высокомерия, нарциссичная ты жестянка, — несколько даже восхищённо пробормотал Гэвин. А затем, подумав кое о чём ещё, добавил хрипло: — Знаешь, я и на километр больше не подойду к ебучему Коннору. Ричард смотрел на него пару мгновений, а потом губы его тронула неожиданная улыбка — слабая и осторожная, совершенно непохожая на те, что принадлежали Ричарду Стерну; почти человеческая. Ричард-из-реальности не был психопатом или убийцей; всего лишь девиантом, что означало, что периодически он грелся, как доисторический комп, или обезоруживал Гэвина совершенно по-детски наивными вопросами. Но зато никаких отрезанных пальцев и языков, нет, сэр! Никаких убийств с религиозным подтекстом. И ни намёка на фальшь в щенячьем выражении лица Коннора, расстроившегося чуть ли не до синих тириумных слёз, когда Гэвин отскочил от него на добрых полфута и обложил трёхэтажным матом за попытку поздороваться. За что предсказуемо огрёб от Хэнка — здесь, в этой реальности, в которой у Коннора не существовало крипового братишки, собирающегося заботиться о нём до последней капли крови (причём чужой), эта омерзительная парочка, ясное дело, была… омерзительной парочкой. Ну и славно. Гэвин был за них искренне рад. Да и за себя, если честно, тоже: на горизонте маячило повышение, они с Ричардом собирались завести кошку, а рядовые вызовы обыкновенно оборачивались однообразной скучной мокрухой — психопатов в тихом провинциальном городке Детройт как-то не водилось. Всё было хо-ро-шо. Но Гэвин неожиданно приобрёл стойкую неприязнь к цветным стикерам.