Время любить и время ненавидеть

— Я всё ещё считаю это безответственной и сумасбродной идеей, — повторил Джеффри, должно быть, в тысячный раз. Гэвин поморщился: — Я тоже. — Ты должен быть предельно осторожен. — Знаю. — Не позволяй ни себе, ни ему лишнего. — Боишься, что я отстрелю ему яйца или что он оближет мои? — Рид, твою мать! — Фаулер слегка даже позеленел. — То, что я позволяю тебе поговорить с ним, — большой риск. В виде исключения. Под мою личную ответственность. Не паясничай, если не хочешь, чтобы я передумал. — Ладно, ладно! — Гэвин торопливо поднял обе ладони в воздух: не в его интересах было злить Джеффа в настолько ответственный момент. — Я буду хорошим мальчиком и не стану приближаться к нему ближе, чем на пять футов. Договорились? — Договоримся, — мрачно и веско уронил Фаулер, — когда ты нацепишь прослушку. И не кривись так. Или тебе есть что скрывать от отдела? Гэвин горько усмехнулся: — Нет, старина. Больше — нечего. Вы всё успешно растрепали друг другу и доброй половине города. Настолько успешно, что мне теперь здесь не выжить — проще сразу сдохнуть, чем наткнуться в супермаркете на очередную сумасшедшую истеричку, орущую про то, что это из-за меня погиб её сын; кто же знал, что миссис Аттвуд живёт в моём районе? Взгляд Джеффри сделался напряжённым, практически виноватым. Не то чтобы в произошедшем была его личная заслуга; он был не при чём, но, несомненно, до него доносилось много, много сплетен. Как и до Гэвина, который не знал, что было хуже: полные откровенного глумливого пренебрежения взгляды, которые на него бросал Браун, или ехидные расспросы Пирсон из серии «а каково это — подставлять задницу психопату?» «Да просто заебись, — ответил ей Гэвин пару дней назад, не выдержав потока скабрезных шуточек, — убийственные оргазмы, мать твою. Рекомендую попробовать». Тот крошечный миг мстительного удовольствия, который он пережил, наслаждаясь вытянувшимся лицом Пирсон, впрочем, не стоил многих и многих дней бесконечного напряжения. Гэвин уже подумывал подать в отставку. И под «подумывал» подразумевалось, разумеется, написанное и полностью оформленное заявление об увольнении, до поры до времени покоившееся в ящике его рабочего стола. Джеффри, наверное, о чём-то таком догадывался. Иначе с чего бы ему проявлять по отношению к детективу Гэвину Риду подобную щедрость? Права на повторное посещение Ричарда не добился даже Коннор; после первого заседания суда Фаулер категорически отказался подпускать его к брату вновь. Впрочем, Джеффри свято верил в то, что Гэвин и Коннор друг друга на дух не переносят (что было правдой) и скорее покончили бы с собой, чем связались бы один с другим каким угодно способом (что действительности не соответствовало). — Ну, теперь-то пустишь? — скривился Гэвин, спрятав в нагрудном кармане рубашки крошечное звукозаписывающее устройство. — Или до самого Дня благодарения тут проторчим? Джеффри тяжело вздохнул, окинул его пристальным взглядом, покачал головой, как будто задаваясь вопросом о том, не совершает ли огромную ошибку, а потом всё-таки приложил свой пропуск к сенсорной панели у двери в камеру Ричарда. — Никаких физических контактов, — сурово предупредил он напоследок, но Гэвин уже не слушал. Всё его внимание, стоило двери отъехать в сторону, оказалось сосредоточено на неподвижной фигуре на узкой койке. Перед его посещением на Ричарда снова надели наручники, и Гэвин в очередной раз поразился тому, как они ему не шли. Ричарду вообще не к лицу была эта убогая обстановка. Эта камера, похожая на клетку. Этот мешковатый костюм, скрадывающий очертания тела. Но в остальном он был таким же, каким Гэвин запомнил его по их последней встрече на свободе. И, подняв голову, улыбнулся знакомой прохладной улыбкой, никогда не затрагивающей глаз. — Здравствуй, Гэвин, — произнёс Ричард привычным бархатным тоном. Гэвин шагнул вперёд, и дверь бесшумно закрылась у него за спиной. На секунду он почувствовал себя укротителем, забравшимся в клетку к опасному зверю; но это ощущение пропало почти моментально. Можно ли назвать диким того, кто из раза в раз смыкает челюсти на твоём горле не для того, чтобы разорвать тебя на куски, а лишь чтобы подразнить игривой близостью клыков? — Ричи, — прошептал он еле слышно, и это короткое обращение, почти-прозвище, всегда звучавшее столь интимно, когда он выдыхал его Ричарду в губы, теперь заставило его неуютно поёжиться. — Я пожал бы тебе руку, но… — Ричард показательно пошевелил закованными в наручники запястьями и кривовато усмехнулся. — Ничего страшного, — хрипло ответил Гэвин, — я всё равно не должен к тебе приближаться. — «Не должен» не звучит как «не хочу», — промурлыкал Ричард, не сводя с него горящих странным исступленным огнём глаз. Гэвин откашлялся. Накрыл ладонью нагрудный карман, будто надеялся заглушить, остановить таким образом работу ловящего каждое их слово устройства. — Нас, возможно, слушает весь участок, — сухо выплюнул он. — Так что давай без этих твоих двусмысленных фразочек, ага? Позволь мне сберечь хотя бы крупицу гордости и самоуважения. Видит ёбаный Господь Бог, от них и так почти ничего не осталось. Ричард взглянул на него остро и цепко, так, как будто услышал всё, что Гэвин не сумел произнести вслух; так, как будто знал, что сплетни об их связи распространялись со скоростью лесного пожара. Планировал ли он это тогда, добровольно сдаваясь в плен в квартире убитого им Ричарда Перкинса? Хотел ли, чтобы Гэвин лишился всего, чем дорожил — репутации, доброго имени, работы? Всего, кроме него? «Лишь потеряв всё, мы обретаем свободу». Герой допотопного фильма в голове Гэвина почему-то разговаривал голосом Ричарда. И в целом ему подходила озвучка. Молчание затягивалось. Оно было напряжённым и давящим, полным незаданных вопросов и неудобных ответов. Гэвин прилип к стене, растирая никак не желающее нормально заживать плечо; доктор Донован говорила, что это психосоматика, что его физическая травма наложилась на психологическую, и теперь требовалось время для того, чтобы избавиться от сделавшейся привычной фантомной боли. Рекомендовала не злоупотреблять тайленолом и постепенно разминать руку. Но банки с таблетками, которые Гэвин жрал теперь горстями, порой превышая норму, когда-то касались тонкие пальцы Ричарда; и одной этой бессмысленной и глупой причины оказалось достаточно для того, чтобы продолжать делать это. Ради терапевтического, так сказать, эффекта. — Ты не пришёл на первое заседание суда, — наконец произнёс Ричард. В его тоне не было ни намёка на обвинительные нотки, но Гэвину моментально стало неуютно, и он медленно покачал головой и прохрипел: — Нет. Не пришёл. Ричард не спрашивал почему. Но Гэвин зачем-то поспешил оправдаться: — Не смог найти в себе на это силы. Не знаю, что я сделал бы, если бы всё-таки туда заявился. — Несомненно, что-нибудь глупое, — любезно подсказал ему Ричард. Гэвин слабо усмехнулся: — Да. Наверное, ты прав. Сделал один крохотный шажок ему навстречу. Ричард не пошевелился — так и сидел на заправленной узкой койке, — но взгляд его сделался немигающим и теперь следил за Гэвином неотрывно, как следит удав за своей добычей. Ты будто препарируешь меня глазами. Или целуешь — и этот вариант нравится мне куда больше первого. — Слышал, Коннор сумел отсрочить вынесение приговора, — пробормотал Гэвин, остановившись и замерев в нелепой позе, с напряжённой рукой, точно собирался вытянуть её вперёд, по направлению к Ричарду. — Он собирается добиваться психиатрического освидетельствования. Если независимая экспертиза признает тебя психически больным… Тебя упекут в ту же тюрьму, но с мягкими стенами, на всю оставшуюся жизнь. Вместо пары минут мучений на электрическом стуле. Они называют это милосердием, Ричи. Как по мне, больше похоже на изощрённую пытку. Ричард спокойно пожал плечами: — Мне прекрасно известно о планах и намерениях Коннора. Признаться, куда больше в данный момент меня интересуют твои. — Мои? — Гэвин попытался рассмеяться и не смог. — Думаешь, у меня есть какие-то планы в отношении тебя? — Зачем-то же ты пришёл, — невозмутимо откликнулся Ричард. — И вряд ли добивался этой встречи с таким упрямством лишь для того, чтобы полюбоваться мной напоследок. — Почему бы и нет? — с вызовом уточнил Гэвин и едва заметно коснулся кончиками пальцев нагрудного кармана. Ричард заметил этот жест, глаза его знакомо сверкнули, и он тут же отрывисто спросил: — Как твоё плечо? — Я… что? — Гэвин даже опешил — почему-то он ждал подобного вопроса в последнюю очередь. — Как твоё плечо? — терпеливо повторил Ричард. — Ты стараешься не шевелить левой рукой и всюду ищешь точку опоры. Не думал, что ранение оказалось настолько серьёзным. — Нет, это… — Гэвин замялся и неловко прочистил горло. — Это ерунда. Выверты моего подсознания, отказывающегося считать рану зажившей. Ты тоже — моя кровоточащая, не собирающаяся закрываться рана. И я даже не пытаюсь наложить на неё швы. Ричард кивнул. Гэвин знал, что за ними следят, что их записывают на видео. Он стоял спиной к камере, и поэтому тем, кто за ними наблюдал, не было видно его лица; только лицо Ричи — но разве этот невыразительный гипсовый слепок когда-нибудь выражал хоть какие-нибудь эмоции? Разумеется, да. Каждый раз, когда эти тонкие губы находили мои. Гэвин многозначительно приподнял брови и едва заметно пошевелил пальцами правой руки. В кулаке у него была бумажка — тщательно свёрнутый ярко-жёлтый стикер, кончик которого Гэвин на мгновение продемонстрировал чуть подавшемуся вперёд Ричарду и тут же спрятал обратно. — Я, пожалуй, пойду уже, — преувеличенно бодрым голосом произнёс он. — Ты это… бывай. Пожелал бы не скучать, но, честно говоря… — Скучать не так ужасно, если есть по кому, — насмешливо ответил Ричард, согласно склонив голову. — Прощай, Гэвин. Был рад повидаться. И, разумеется, от его осторожного, но цепкого взгляда не могло укрыться то, как Гэвин бросил в тёмный угол у двери — туда, где находилась камера и где располагалась её «слепая зона» — жёлтую бумажку. Оставалось лишь надеяться на то, что Ричи сумеет незаметно подобрать её с пола — позже, когда с него снимут наручники, а весь отдел потеряет к нему интерес. — Ну и нахрена тебе это надо было? — устало спросил Джеффри, когда за Гэвином закрылась герметичная дверь. — Станцевать на граблях? — Доктор Донован считает это важной частью терапии, — невозмутимо ответил Гэвин, которого меньше всего на свете волновало мнение проклятой Ванессы Донован. — Встретиться лицом к лицу с человеком, которого ты хочешь вычеркнуть из своей жизни, и убедиться в том, что ты сумел его отпустить. — А, — хмыкнул Фаулер, пряча пропуск в карман брюк; Гэвин сопроводил это его движение взглядом, которого, как он надеялся, капитан не заметил. — Убедился? — Сразу в куче самых разных вещей, — мрачно буркнул Гэвин. Например, в том, что Ричард Стерн не болен, и освидетельствование едва ли выявит в нём признаки психопатии. Или же в том, что это уже не имеет значения, поскольку никакого освидетельствования не будет. Или, наконец, в том, что мне всё ещё хочется опуститься перед ним на колени, когда он смотрит на меня так, будто отдаёт приказ.

***

Они с Коннором спланировали всё от и до. То есть планировал-то Коннор — Гэвин просто молча сидел рядом, изредка согласно мыча и поправляя его, когда замечал в набросанной им схеме расположения пунктов охраны и траекторий движения дежурных полицейских косяки. А ещё не переставал задаваться одним и тем же вопросом: неужели я всерьёз собираюсь это сделать? — Вы всегда можете отказаться, — тихо произнёс Коннор, будто почувствовавший его внутренние терзания. — Вы и без того оказали мне услугу, на которую я не смел рассчитывать, когда согласились передать Ричарду записку. Дальнейшее ваше участие в задуманном необязательно. — Нет, — хрипло возразил Гэвин, глядя куда угодно, но только не на его лицо, похожее и непохожее на лицо Ричарда. — Я не какой-то там слабак, понял? И я в деле. — Я и не пытался назвать вас слабаком, — мягко возразил Коннор. — Но вы должны чётко представлять себе, на что идёте и к чему приведёт ваше участие в организации побега. Обратно в полицейские вам путь будет заказан; я бы сказал, что и остаться в Детройте для вас после этого было бы чересчур опасно… но вы ведь не из пугливых. — Ты удивительно проницателен, сын мой, — раздражённо буркнул Гэвин. Потом поморщился и с неохотой добавил: — Моё официальное отстранение от поста полицейского в связи с волной скандалов из-за убийств — лишь вопрос времени. Уж лучше я уйду сам, с гордо поднятой головой. И не подставлю помощью вам никого из участка. — Это… разумно, — согласился Коннор. Но Гэвин всё равно услышал не произнесённое вслух «и удивительно человечно для кого-то вроде вас». Впрочем, вволю порычать на Коннора он мог позже — потом, когда всё это будет позади. — Давай-ка пробежимся по плану ещё разок, — миролюбивым тоном пробормотал он вместо того, чтобы послать Коннора к херам собачьим. — Накануне освидетельствования мне придётся одолжить у Джеффри пропуск. Каким образом, пока не знаю, но что-нибудь придумаю; он в последнее время чертовски не высыпается из-за всей этой общественной возни и стал довольно рассеянным, это не должно быть проблемой. Дальше мы организуем крошечный, прямо-таки милипиздрический пожар, чтобы выкурить всех из здания… Твоя задача — заболтать дежурных, чтобы не смели и носа обратно совать. Вот тут-то нам и пригодятся твои профессиональные навыки пиздежа. Там, к слову, очень кстати будет смена Пола, а он полный кретин, который не заметит сбегающего преступника, даже если тот споткнётся об его огромные ласты. До приезда пожарных у нас будет всего несколько минут, действовать придётся быстро. Тачку я уже нашёл, мы с Ричардом будем ждать тебя в соседнем квартале, как договаривались. Убедись в том, что за тобой нет слежки, когда покинешь участок. И сразу проваливайте из города, поняли меня? Я… постараюсь присоединиться к вам чуть позже. Может, через месяц или около того. Сперва мне нужно будет вернуться. Чтобы это не было чересчур подозрительно. Боже, блядь, надеюсь, я хороший актёр. Коннор кивал, монотонно угукал и ни разу не перебил его. Ладно, стоило признать: он был не таким уж и засранцем. — Отлично, — пробормотал Гэвин спустя полчаса изучения системы пожарных выходов в участке, — должно прокатить. У тебя тоже такое чувство, будто ты герой второсортного детективного сериала? — Хуже, — отозвался подхвативший шутку Коннор, — у меня такое чувство, будто я — его сценарист.

***

Гэвин до последнего ждал подлянки, подвоха, неожиданного сюжетного поворота из тех, что всегда сопровождают подобного рода сцены в тех самых второсортных сериальчиках. Но всё шло как по маслу: ему без проблем удалось слямзить у умчавшегося на ковёр к начальству Фаулера пропуск, а ближе к ночи, когда в участке не осталось никого, кроме нескольких заключённых и дежурных, они с Коннором вполне успешно устроили в лаборатории пожар. — Иди, — поторопил его Гэвин, когда пламя занялось, — вопи, что мы горим. И побольше драматизма! Чтоб прониклись и не совались сюда нахер. Огнетушители они очень кстати вывели из строя ещё накануне, так что любого горе-спасателя ждал серьёзный облом. Гэвин оценил весело затрещавшие всполохи огня, осторожно выглянул в коридор и, убедившись, что никто не мчался проверить, не был ли пожар дебильной шуткой Коннора, крадучись двинулся дальше. Родной отдел встретил его гробовой тишиной. Гэвин миновал архив, пост дежурного, на котором оный отсутствовал, несколько пустых камер… И в тысячный раз поразился тому, как, сука, все верили сраному Коннору Стерну. Парадоксально, необъяснимо, слепо. Казалось бы — после обнародования личности убийцы Марты Джексон, Джейкоба Аттвуда и Ричарда Перкинса ему, Коннору, хуёв за шиворот должны были насовать не меньше, чем Гэвину. Он ведь был братом-близнецом сраного маньячины! Но нет. Коннор скормил участку трагичную сказку про не знал-не слышал-не предполагал, и все изошли восторгами и соплями. Коннор немедленно подскочил в общественных рейтингах отдела: теперь он был не просто Тем Кудрявым Милашкой, нет, он был Тем Самым Кудрявым Милашкой, Брат Которого Его Обманывал; ах, бедняжка! Купились на эту невразумительную дрисню практически все. Даже Джеффри… хотя Гэвин, кстати, так и не понял, почему Фаулер не поднял вопрос всей этой херни с Амандой. Может, не услышал этой части их с Ричардом диалога? Или в кои-то веки решил побыть человеком и не привлекать Коннора к ответственности, раз уж убийство было совершено по неосторожности? С другой стороны, из доказательств факта неумышленности у него было только заявление Ричарда. Вроде как слова убийцы, психопата и больного ублюдка, трахавшего Гэвина Рида. Словом, причин доверять Ричарду у Фаулера не было. Но спрашивать об этом Гэвин не рисковал — как говорится, не буди лихо… Когда он добрался до камеры Ричарда, то перво-наперво нацепил надетые им в кабинете кэпа и снятые впоследствии перчатки — уж чему-чему, а этому он у Стернов научился. Затем приложил пропуск Джеффа к двери. Та размагнитилась, отъехала в сторону, и Гэвин торопливо швырнул Ричарду припасённый заранее комплект неприглядной одежды, всяко лучше того дерьма, что было на нём сейчас и вполне могло их выдать. — Одевайся, быстрее! — его шипение оказалось напрасным: Ричард в шмотки влез со скоростью кометы. Гэвин только и успел, что обласкать жадным взглядом его мускулистую широкую спину, а в следующее мгновение Ричи приблизился к нему и молча кивнул, давая понять, что готов. Гэвин впихнул ему в руки пушку — такую же часом ранее он отдал Коннору, на всякий случай, который, как Гэвин надеялся, не наступит — и первым двинулся дальше. Теперь нужно было выбраться из отдела через пожарный выход, минуя столпотворение на улице. Судя по тому, как отчаянно завоняло гарью, когда они вернулись в коридор, пожар всё-таки вышел из-под контроля; не то чтобы Гэвин собирался об этом жалеть. — Я всё равно мечтал спалить вашу сраную лабораторию, — поведал он Ричарду, толкая дверь и выглядывая из-за неё первым. — Всё чисто. Топай давай. И пригнись, мать твою, вымахал шкаф два на два! Нёс он, конечно, всякую невразумительную ерунду. Но его можно было понять — поджилки у него тряслись, а сердце глупо и нелепо обмирало в груди. Если бы их поймали… если бы его застали в компании Ричарда Стерна здесь и сейчас… Электрический стул, вероятно, светил бы обоим. Гэвин представил, как их синхронно поджаривают на соседних сидениях, пока они тянут друг к другу руки и клянутся в вечной любви, и глупо хихикнул. Ричард, пихнувший его в плечо — здоровое, — чтобы замолчал, очевидно, его смешливых настроений не разделял. Он вообще не сказал ни слова — до тех пор, пока они не добрались, то и дело пригибаясь и прячась за хромированные бока машин, до припаркованной в условленном месте тачки и не нырнули в салон. — Пиздец, — пробормотал Гэвин, оказавшись внутри, — я чуть не обосра… Осёкся: Ричард грубовато привлёк его к себе за затылок, стиснув пальцами отросшие пряди, и поцеловал — жадно, требовательно, мокро, как умел он один, так, что Гэвин моментально превратился в один нелепый сгусток скулежа и жажды большего. Это должно было его напугать: очередная демонстрация очевидной и страшной власти, которую имел над ним Ричард Стерн. Гэвин, немедленно разомкнувший губы и углубивший поцелуй, пугаться отказывался наотрез. — Почему ты не можешь сразу уехать с нами? — спросил Ричард сладкие мгновения спустя, чуть отстранившись и теперь лишь едва ощутимо лаская его лицо. — Потому что кто-то должен прикрыть ваши жопы, — утомлённо буркнул Гэвин. — А ещё я не особо хочу, чтобы про нас с тобой настрочили репортаж в духе «Романтический совместный побег мужей-убийц». — Звучит отлично, — заметил Ричард с тонкой улыбкой. Гэвин улыбнулся ему в ответ, хотел было что-то сказать, но в этот момент хлопнула дверь пассажирского сиденья, он дёрнулся, схватился за пушку… Это оказался всего лишь Коннор. Задыхающийся, с красными пятнами на щеках. — Всё в порядке, — пробормотал он в ответ на два требовательных взгляда, — за мной не следили. Пожар и правда… удался на славу. Станет отличной ширмой для побега. — Заебись, — буркнул Гэвин, с сожалением отстраняясь от Ричарда. — Тогда мне уже пора. Не выходите на связь со мной первую неделю, ага? Думаю, Фаулер будет что-то подозревать. Скорее всего, за мной устроят круглосуточное наблюдение, так что мне придётся вести себя как добропорядочный гражданин. Когда это я перестал быть им? И почему это кажется мне столь незначительным, столь неважным? — Детектив, можно вас на пару слов? — неожиданно спросил Коннор. И отрывисто дёрнул головой: — Снаружи. Гэвин помедлил. Покосился на Ричарда. Тот пожал плечами, и Гэвин вздохнул: — Ладно, хуй с тобой. Только обещай не рыдать у меня на плече из-за предстоящей нам разлуки. — Я постараюсь, — с неживой вежливой улыбкой ответил Коннор. Они выбрались вдвоём из машины, оглядываясь и подозрительно щурясь — по существу вылазка-то была безумием чистой воды, — но в тишине спального района не было никого, кто мог бы их увидеть. Коннор отошёл на пару шагов от тачки, и, помявшись мгновение, Гэвин присоединился к нему. — Я хочу сказать вам спасибо, детектив Рид, — твёрдо проговорил Коннор, поворачиваясь к нему лицом и подходя теперь так близко, что они едва не столкнулись лбами. — И ещё… признаться, я в вас ошибался. Не думал, что вы сумеете отказаться от всего, что у вас есть, ради Ричарда. Штука в том, Коннор, что у меня ничего больше и нет. Ничего, кроме твоего брата. Гэвин не сказал этого вслух, а Коннор не потребовал ответа — они оба знали эту малоприятную правду. Ричард наблюдал за ними из машины, и Гэвин с Коннором синхронно посмотрели на него, а потом переглянулись — и улыбнулись. — Я… беру назад свои слова про то, что вы ему не подходите, — продолжал Коннор таким уверенным тоном, точно выступал с презентацией какой-нибудь статьи. — Очевидно, я заблуждался на ваш счёт. А потом голос его вдруг неуловимо изменился, извечная маска вежливости на лице дрогнула, и он добавил: — Тем не менее, ваше появление в жизни Ричарда заставило его забыть об осторожности и осмотрительности. Не думал, что это кому-то удастся; мой брат всегда казался мне жутким перфекционистом, и оттого мне странно и порою страшно видеть его теряющим голову. Забывающим обо всём из-за вас. Гэвин растерянно открыл рот, не зная, что отвечать на этот прочувствованный монолог. Это было обвинение? Коннор же только что сказал, что ошибался в нём! Какого хера?.. — Это огромный риск, понимаете? — еле слышно спросил Коннор. — Что за дерьмо ты несёшь? — полузадушенно прохрипел Гэвин. — Огромный риск, который может себя не оправдать, — монотонно продолжил тот, сделав вид, что не расслышал его фразы. — Кто знает, как многое вы расскажете полиции, оставшись в Детройте после нашего побега? На что ты, блядь, намекаешь? Коннор подступил ближе. И ещё. И ещё. В ночной тьме его глаза были двумя чёрными колодцами — жуткими и нечитаемыми. Он улыбался. Этой своей фальшивой улыбкой. — Надеюсь, вы не будете держать на меня за это зла, детектив, — еле слышно прошептал Коннор. — А Ричард… Ричард когда-нибудь меня простит. Так же, как я простил его за Тэда. Что-то упёрлось в его живот. Что-то холодное и твёрдое. Что-то чудовищно похожее на дуло пистолета. В последний момент Гэвин понял, что происходит что-то паршивое; что Коннор замыслил какую-то срань; что Коннор слишком близко, неправильно и недопустимо. Он дёрнулся, пытаясь отстраниться, отшатнуться, отскочить, но не успел. Коннор выстрелил — в упор. Без вариантов. Без шансов выжить. Блядский идеальный Коннор, неспособный на взвешенное и продуманное убийство. Гэвин бестолково прижал руку к животу, и под пальцами оказалось мокрое и горячее, будто бы принадлежавшее не ему. Пошатнувшись, он ещё услышал чей-то далёкий крик, увидел, будто в замедленной съёмке, выскочившего из машины Ричарда — как же невыносимо долго он падал! — но рухнул на асфальт раньше, чем Ричи успел бы до него добраться. Коннор смотрел на него сверху вниз, и в его кукольно-красивом лице не читалось ни сожаления, ни ужаса. Кровь булькнула у Гэвина в горле, он попытался сказать что-то, хоть бы и отпустить последнюю шутку про «стереотипы и правда зло», но успел только глотнуть почему-то острого, как лезвие хорошо наточенного ножа, воздуха и подумать о том, как нелепо, тупо и жалко было умирать возле мусорного бака от пули, пущенной ему в пузо Самым Хорошим Мальчиком Детройта.