Десять лет в поисках Завтра*

Так проходит ночь, так приходит день - Так приходит всё, чего ты хотел. Так поют под кожей стаи китов, Так встречает правду тот, кто готов.

      Коала не переставала удивляться тому, что Сабо жил в отелях. То в одном, то в другом, периодически сменяя место временной локации по всему городу, подобно гордому кочевнику. И непонятно было ей, как можно променять теплый, уютный Свой уголок на бесконечную череду бездушных номеров. Холодных, одинаковых. Даже после того, как Сабо попытался объяснить ей свое видение, девушке сложно оказалось принять это как данность. Ей казалось, что ситуация временна, что потом друг успокоится, привыкнет и осядет, но не срослось.       Верано еще помнила их разговор пятилетней давности летом, на мансарде дома, куда выходили окна ее квартиры. Тогда они сидели на широком парапете, грелись в лучах вечернего солнца, наслаждаясь бутылкой какого-то там шардоне, которую принес Сабо, и иногда смотрели вниз на прохожих с высоты десятого этажа. А еще Сабо умудрился в тот день притащить семечки и прикормить большую стаю голубей, с неделю проживших там после.       Эти времена девушка часто вспоминала. С одной стороны, тогда было проще общаться с Сабо, чем сейчас, с другой стороны, ему было и больнее, чем сейчас. Теперь он все больше закрыт, больше отстранен. А в те дни его боль и внутренние страдания сквозили почти в каждом жесте или действии. Это был первый год после того, как Эйс не объявился на встречу в оговоренное время. Кауэлл ждал его день, потом пять, а затем, спустя неделю, он просто молча уехал из дома Трафальгара в Сфолксе, и месяц о нем ничего не было слышно. Как и об Эйсе, что за прошедшие два года пропал без вести. Никто не знал, где он.       — Нет, это вкусно, Сабо, — посмаковав вино, Верано закусила его кусочком сыра. — Ты не понимаешь просто.       — Да. Действительно. Не вижу особого смысла, — осушив третий подряд бокал, он откидывает ставшую слегка ватной голову на теплый кирпичный парапет, где с ногами устроилась подруга.       Взглядом поверх солнечных очков Сабо провожает горячее рыжее солнце, не так часто греющее столицу Альбиона.       — Ты по поводу всех вин так говоришь, — с упреком заявляет она, слегка на него покосившись.       — Потому что, Коала, они все на один вкус.       Лениво достав из кармана брюк зажигалку и сигареты, парень так же лениво прикуривает и, не напрягаясь, выдыхает дым. Словно и курить ему в принципе влом.       Девушка поморщилась, отмахиваясь ладонью от едкого запаха табака.       — Фу, Кауэлл. Когда ты бросишь это делать?       — Что именно? — подкинув воркующей пятерке голубей горсть семечек, он невольно приманил еще нескольких. Громкое курлыканье успокаивало.       — Курить, — Коала заботливо заправила за его ухо светлый локон.       — Я только начал недавно. На самом деле он не испытывал какого-то сильного кайфа.       — И вообще, какой врач приучает своего пациента к пагубным привычкам, блин.       Вопрос, скорее всего, являлся риторическим, но Кауэллу было пофиг. Он просто сидел, полуразвалившись на складном стуле, протянув вперед ноги, и бездумно пялился в одну точку там, где солнце с краю черным силуэтом резал шпиль высокой башни.       — На тот момент Ло уже не был моим врачом. И вообще. Идиотские сигареты стали единственной вещью, которая могла занять руки. Вот и все.       Без энтузиазма повернув голову в сторону подруги, Кауэлл движением носа и рта поднял темные очки к переносице, закрыв ими глаза.       — Нальешь? У меня кончилось.       И показывает ей пустой бокал для белого.       Вина ей было не жалко. Жалко было Сабо. Выглядел он крайне раздавлено, чего особо не скрывал. Даже новая работа не всегда спасала. Поэтому, хорошенько подумав, она взвесила мысленно все за и против, откупорила вторую бутылку вина и, наполнив бокал друга, покачала головой.       — Если ты напьешься и накуришься, то в свой отель ты не поедешь.       — Почему?       Вопрос его звучал невыразительно, как будто просто, чтобы спросить.       — Потому что, Кауэлл, блин. Ты в своем уме? Ты либо где-нибудь заблудишься, либо тебя побьют и отнимут деньги, либо тебя похитят, либо все и сразу!       Он плывет в улыбке, пока делает маленький глоток.       — Или изнасилуют, ты забыла сказать, — да чего скрывать, ему смешно от этой мысли, и ничего не поделаешь. Иногда казалось, что он вовсе не против подобного расклада.       Но лишь иногда. Ведь даже добровольно Кауэлл не мог подумать о ком-то в плане физической близости, сразу выворачивало от отвращения. Ко всем. Кроме Эйса. И это вызывало проблемы определенного рода, расправиться с которыми он мог лишь ручным способом. Он хотел иначе, но не мог.       — Дурак, — притворно дуется Коала, но поглядывает на него краем глаза, на его уже полупьяные движения с сигаретой и бокалом, уместившимися в одной руке. — Оставайся у меня. Я диван даже новый купила специально. Просто я, правда, за тебя волнуюсь.       Молчание Кауэлла не оказалось для нее чем-то новым или неожиданным. Он теперь всегда долго думал, прежде чем принять важное для себя решение. И Верано не торопила его. По чуть-чуть доедала сыр, срывала самые сладкие виноградинки с грозди в стеклянной тарелке, что стояла на соседнем стуле, и ждала. Ждала, сколько нужно.       Стоило импровизированной жестяной пепельнице, бывшей когда-то банкой из-под оливок, пополниться очередным бычком, Сабо вздохнул и чуть приподнялся на стуле, сев ровнее. Он снял солнечные очки, отложив на парапет, потер глаза, чтобы затем устало уткнуться лбом в скрещенные на коленях руки.       — Мне неудобно тебя напрягать этим, — изрекает в итоге он глухо, так и не подняв головы.       — Я тебе сказала уже, что меня напрягает. Неизвестность, когда ты в таком состоянии. Вообще скажи спасибо, что я потакаю этому. Я знаю, как тебе плохо, поэтому не учу тебя жизни.       — Не знаешь ты, — усмехается, подняв голову, и смотрит высоко в небо, — не знаешь.       — Мне не обязательно быть брошенной, чтобы понимать, что ощущения от этого хреновые, — нахмурившись, парирует Коала резко.       — Я не брошенный!       — Ну, — девушка сообразила, что сморозила лишнего, поспешив исправиться, — прости, я имела ввиду условно.       — И даже не условно!       — Ох, ладно. Это не меняет того, что от этого людям бывает плохо. Как и тебе.       И вдруг Сабо оборачивает голову через плечо, а глаза у него красные, блестящие, и в них столько отчаяния, страха и боли, сколько Верано не видела ни у кого.       — Я даже ни с кем не могу, понимаешь? Когда я думаю об этом, то злюсь на себя, на свое тело, на свои мысли. Потому что не хочу ни с кем. Никого. А потом я злюсь на него. За то, что он пропал, за то, что обещал и не пришел, за то, что я не знаю, где он. Злюсь иногда за то, что он вообще появился в моей жизни, и тут же ненавижу себя за это сраное лицемерие и эгоизм. Потому что лучшего со мной не происходило. Меня качает из стороны в сторону, а я не понимаю, где истина. Не понимаю, как себя вести и что делать.       — Сабо...       — Я идиот, Ко, да? Даже зарегился на сайте знакомств, сам не знаю зачем. То ли позлить его в своих мыслях, то ли понять, насколько я конченый долбоеб, то ли посублимировать за каким-то хером. Мне писали, а я после третьего сообщения слал их к черту, как последний мудак. А ведь все они нормальные, Ко! Это я помешанный. Это у меня неизлечимая, сука, болезнь!       Девушка, подобравшись, быстро спрыгнула на пол, присев у ног друга на корточках. Заботливо взяла его руки в свои и очень расстроенным взглядом посмотрела в его потемневшие синие глаза.       — Скажи мне. Точнее, нет, не так. Задай себе вопрос. Всего один вопрос, Сабо. Ты хочешь быть с кем-то другим? Делить одну жизнь, одну постель? Делать все с кем-то другим? Не с Эйсом.       В его взгляде отразился ужас, а он ответил, не задумываясь:       — Нет.       — Тогда прекрати себя наказывать. Прими это. И... ищи его. Ты ведь теперь можешь больше. Работа с Драгоном позволяет. Так же его зовут?       — Да... Монки Джеймс Драгон, — опустошил парень легкие, расслабляясь, будто долго не дышал.       — Я верю, что у тебя это получится. Рано или поздно. Ты же знаешь, я люблю смотреть фильмы только со счастливым финалом.       С его губ срывается усмешка сквозь еще не отступившую грусть. Рассматривая аккуратное, без единого изъяна лицо Коалы, Сабо тянется к ней и крепко обнимает за шею.       — Спасибо тебе. Правда. Мне стало немного легче.       — Всегда рада оказаться рядом и побыть жилеткой для слез. Даже двадцатишестилетнему мужику.       За свое высказывание девушка тут же отхватывает щипок за нос, наблюдая тень самодовольного коварства в быстро изменившемся друге.       — Совет: не будь сексисткой. Плохая тенденция.       — Пусти! Оторвешь же! Я ведь пошутила, Сабо!       Прежде чем последовать просьбе Верано, Кауэлл внимательно щурится, а затем все-таки отпускает ее нос, улыбнувшись. Сгребает со столика остатки семечек и кидает в сторону заскучавшим птицам. На мансарде снова слышится дружное курлыканье.       — Они мне тут все засрут, — сетует Коала, потирая кончик носа, — кто потом чистить будет, а?       — Попроси соседа. Вон у него или у нее тоже сюда окна и двери выходят.       — Там никто не живет, — махнув рукой, но потом вдруг ее посещает поистине гениальная идея, и она смотрит на друга слишком заинтересованно. — А может, ты станешь моим соседом? Квартира – двушка, не дорогая! Ремонт только сделать! Висит на продаже уже с пару месяцев. Как тебе? Давай, Сабо!       Вид у парня моментально стал кислым с отголосками пренебрежительности.       — Нет. Мне не интересно.       — Но почему?! Классный же вариант! Как мне раньше в голову это не пришло?       — Меня больше удивляет, как тебе сейчас такое пришло в голову.       — В смысле? А что такого?       — Коала, какой в том смысл?       — А какой смысл в том, что ты вечно кочуешь по этим мерзким вонючим отелям?       — Во-первых, они не вонючие. Я в номере ниже класса люкс не живу. Во-вторых, это удобно. Я всегда могу поменять один отель на другой, если мне что-то не понравится или надоест вид из окна. В-третьих, зачем мне квартира, если большую часть времени я в разъездах? Такие дни, как сегодня – редкость. В субботу я снова улечу в Дублин, а оттуда – сразу в Бильбао. Я бываю три или максимум семь дней подряд в Лондоне, а чаще – меньше. Зачем мне ноша в виде квартиры, в которой большую часть времени будет так же, как там сейчас? — указав рукой на темную стеклянную дверь. — Думать о том, не залило ли ее дождем, не сгорела вдруг или не обокрали какие-нибудь полоумные? Я не хочу всего этого.       — Но я могу присматривать за ней. Даже пыль вытирать!       — Брось, Ко. Ты сама в разъездах не сильно реже моего. Это мне стоит удивляться, как те цветы в горшках, что я дарил тебе, все еще живы.       Верано смущенно глянула в сторону открытой двери в кухню, где горел свет, а на подоконнике стояли три небольших горшка с каллами.       — Соседку снизу прошу поливать их, когда меня нет. Она не против. Умная и спокойная женщина. Договорились, что я могу привозить ей с каждой поездки по маленькой книге. Как я поняла, она их коллекционирует.       — Выкрутилась. Но я вот так не хочу. К тому же, — Сабо повернулся в сторону, где солнце уже окунулось за горизонт, окрасив небо лавандовым оттенком, скользнул взглядом по панораме города и остановился на своем недопитом бокале. — Какой смысл приобретать дом, в котором никто тебя ждать не будет? В котором не к кому возвращаться. А каждый семейный праздник будет выглядеть как злая насмешка над самим собой.       — Но я же буду рядом, Сабо, — последний довод Верано громко ломается о неприступность решения друга.       — Я говорю про другое, ты же знаешь. В доме должна быть любовь. А в моем доме ее не было в детстве, нет ее и сейчас. Поэтому отели – прекрасный вариант. Они ни к чему не обязывают.       Конечно, девушка слышала его, отчасти понимала, но не принимала его решения. Ей всегда виделось все немного наоборот: когда есть дом, свое теплое и уютное гнездышко, где ты сам вправе решать, что и как делать, хоть голышом ходить, где иной мир и посторонние не властны над твоим пространством, всегда найдется место и для любви. Точнее, она сама притянется к огромному сосредоточению уюта и тепла. Коала отчаянно и, может, немного наивно, но верила в это, поэтому расстроилась, услышав слова Сабо. Возможно, это чисто мужская логика, думала Верано, а потом мысленно влепила себе подзатыльник за очередную сексистскую мысль.       Когда вечером Сабо все же согласился остаться на ночь у Коалы, когда они вкусно поужинали китайским фастфудом на той же мансарде под трескотню саранчи, поселившейся в кленах на бульваре, когда луна перестала прятаться за поволокой серых рваных облаков, девушка задумчиво лежала в своей кровати и смотрела в сторону дивана. Там на нем, повернувшись к ней спиной, недвижимо лежал Сабо. А у Коалы на языке все вертелся незаданный ему еще днем вопрос. Вопрос, который стоило бы задать раньше, но она думала, что не к месту, а сейчас вот...       — Сабо. Эй, Сабо.       — М? — послышалось сонное.       — Можно, я спрошу тебя кое о чем?       — М?       — Спросить хочу! — более громким шепотом.       — Коала, ну, это правда надо сейчас?       — Я днем хотела, но как-то... Ждала все момент получше.       Уловив странные нотки в голосе подруги, Кауэлл обернулся, щуря сонные глаза.       — Что?       Девушка смотрит на него почему-то волнительно, сжимая пальцами край одеяла. Она сама не понимала, почему ее так трясет. Однако все-таки бесшумно выдохнула.       — Ты его любишь?       — ...       — Эйса.       Гулко сглотнув, Сабо бухнул голову обратно на подушку и, прикрыв веки, будто почувствовал прикосновение возле щеки. Мягкое, легкое, невесомое и очень трепетное. Разум знал, что это лишь игра его воображения и памяти, а сердце все равно каждый раз сбивало свой ритм, ощущая нечто подобное. Вряд ли такое лечится.       — Нет, Ко, — говорит он тихо и ровно. — Это больше, чем просто любовь. Но чуть меньше, чем воздух. Только поэтому я все еще дышу.       То были сложные времена, но очень откровенные. Совершенно не такие, какими они являлись сейчас. И, вспоминая об этом, Коала продолжала искать информацию по запросу Драгона наглухо зашторив окно, смотрящее на мансарду дома. Она давно уже не выходила туда. Времена изменились.

***

      А Сабо зашел в тупик и с каким-то неверием это осознал, пока просматривал на ноутбуке все, что смог выжать из тех проклятых пяти коробок.       Если быть совсем точным, он зашел в тупик после того, как спустя пять дней ни один информатор не дал ему никакой обратной связи. Ото всех следовал единственный ответ – пусто. Но Кауэлл знал, что так не бывает! Всегда где-то что-то, да есть. В любом виде. Даже в самом неприглядном, в котором мало кто стал бы копаться, но он и не белоручка. Парень зарылся в это настолько глубоко, что лишь через двое суток оторвался от монитора и уснул ровно там, где был, – за столом в кабинете Монки Джеймса.       Ему снились странные, беспокойные сны, отрывки прошлого, нечеткие лица, и преследовало стремное ощущение, будто его безвозвратно затягивает в болото. Слишком осязаемое для нереальности. И, когда он очнулся, резким рывком вытягивая себя из трясины сна, то едва не опрокинулся назад вместе со стулом, на котором сидел.       Дыхание оказалось тяжелым и частым, сердце громко стучало в груди, а руки невольно вцепились в край стола. Вот чем чревато слишком долгое отсутствие сна и его нерегулярность. Начинает ехать крыша. В принципе Сабо никогда это не отрицал. Все последние восемь лет как. И отчасти даже привык. Другие только не могли.       Потерев руками взмокшее лицо, он с омерзением нащупал на подбородке и по щекам пробивающуюся колючую щетину и глянул в зеркало, что висело на стене сбоку.       "Отвратительно", — кривится и встает из-за стола, чтобы достать припрятанные в шкафчике снизу еще давным-давно нужные принадлежности.       Там даже нашлось небольшое полотенце. В этом Сабо не мог себя не похвалить. Никогда не знаешь, в какой день окажется так, что придется жить на работе, поэтому этакая предусмотрительность сейчас как нельзя кстати сыграла на руку. Хорошо, что девелопер офисного здания позаботился о том, чтобы люди не отказывали себе в удовольствии быть людьми, и предусмотрел наличие душевой на каждом этаже.       "Жаль, гардеробную не предусмотрел. Упущение", — отметил перед выходом Кауэлл, чувствуя, как пропахла потом рубашка.       Пришлось признать, что необходимо все же наведаться в отель, в котором наверняка уже успели подумать, будто он съехал или, наверное, умер. Вот смешно-то как окажется. Просто умора. Чего нельзя было сказать про отсутствие Драгона. Он не появлялся уже полторы недели. А еще то, что все, кто работал в LFCF, в последнее время всё чаще и чаще названивали на телефон Сабо, стало его сильно волновать и напрягать. При том, что знал-то он едва ли больше других. Однако негласно почему-то остался за главного. С каких пор?       Щелкнув контейнером, в котором лежала зубная щетка, Сабо дернул за ручку двери и отправился приводить себя в человеческий вид. Благо, на часах еще шесть утра, и в коридорах не было замечено ни души.       Вернувшись в кабинет более бодрым, Сабо решил, что это ему в чем-то поможет. Снизойдут новые идеи, родятся внезапные мысли, построятся нужные планы. Но, сунувшись снова в отфильтрованную им же информацию, он понял лишь несколько вещей.       Первое – Аутлук на самом деле работал под кого-то или на кого-то, а его фонд был всего-навсего огромной декорацией, которую Кауэлл, как слепой крохотный мышонок, не смог разглядеть. Второе – этот кто-то слишком профессионально заметал свои следы, что говорило о его положении и определенном статусе в мире организованной преступности. Третье – этот кто-то вел свою деятельность довольно давно и, скорее всего, до сих пор ведет, а значит, это тертый калач, которого достать будет не так легко. И четвертое – у него есть что-то, что находится в восточной Африке. Нечто важное и значимое. Нечто, о чем Сабо просто необходимо теперь узнать. Вопрос - как?       Несомненно, итогов кот наплакал, однако Сабо больше волновало то, что при всех этих выводах, а они рисовали очень весомый и значимый образ человека, за всем этим стоящего, информаторы как один подвели его. Несколько вообще ему не ответили. Кауэлл не был уверен, связано ли это с разоблачением Эпсил, делом которого теперь занимались уже официальные органы, но первые звоночки уже ощутил. Даже когда он сам залез в несколько проверенных источников, парень не нашел ровным счетом ничего. И значило это исключительно лишь одно – Сабо нацелился на рыбу огромных размеров, которая сизой тенью плавала под толщей опасной энигмы, подобной самым темным глубинам океана. И скалилась, ждала своего часа.       Парень впервые не представлял, что ему делать. От безвыходности и растерянности он даже начал листать поисковик на наличие ближайших рейсов в Найроби. А потом его вдруг осенило, когда взгляд зацепился за маленькую фигурку туземца на столе, подаренную ему Коалой как сувенир, когда подруга вернулась из Камеруна.       — Коала!       — Боже, Кауэлл, — хрипит она еле-еле, а потом слышно, как зевает, — семь утра. Ты вообще на часы смотришь когда-нибудь?       — Прости, очень нужно. Очень важно. Ты говорила, у тебя много накопилось материалов по чернухе в Камеруне, Гвинее, когда ты была в первый раз, помнишь?       — Ну да, помню, — она чуть оживилась, в голосе послышались нотки подозрения. — А что?       — Было, может, что по восточному побережью? Танзания, Мозамбик, Сомали? Кения?       — Можно, я уточню, куда ты влез? Пропал на неделю, о тебе ни слуху ни духу, а тут, пожалуйста, привет, Коала, в семь утра!       — Я не могу сказать.       — Ты не офигел?       — Пока не могу. Правда. Это довольно сложно оказывается даже для меня.       Его собеседница замолкает и не говорит ничего секунд десять. Шуршит.       Сабо прекрасно слышит, как она идет, открывает ноутбук. У Верано очень чувствительный динамик на телефоне, и парень радуется этому в который раз, он в состоянии понять, что же Коала сейчас делает. Поэтому, готовый принять любую информацию по своему вопросу, Сабо не сразу соображает, когда ему отвечают отказом.       — Нет, ничего, — отвечает ему подруга. Но ведь она не могла так быстро это проверить. Она даже не открыла ни один файл. Кауэлл в замешательстве.       — Ты уверена?       — Сабо, да. Было только по западу и самую малость по югу.       Она врала.       Она врала, и он слышал это в ее голосе. Зачем? Зачем она ему врала? Какого черта?       — Понял. Ладно. Давай, пока.       — Сабо, что за дело?       — Мне кажется, тебе виднее, — и прерывает звонок, отбросив телефон на стол.       Что же получалось. Теперь он один? В мутной, грязной, как оказалось, воде с пираньями. И что дальше?       "Думай, Сабо, думай", — пальцы зарылись в еще влажные волосы, сжимая голову в разных точках.       Донажимался. Его посетила довольно бредовая, совершенно отвратительная по сути своей идея. Мысль об этом заставила все его нутро скрутиться от омерзения, пока мозг объективно понимал – это его, возможно, единственный и рабочий шанс. Шанс, чтобы докопаться до самого дна, взглянув истине в лицо. И, чтобы вдруг не начать прокрастинировать, он проверяет на сайте график приема посетителей в тюрьме Пентонвиль.       Да уж. Кто бы мог подумать, что все обернется так. Почти сразу узнав про всю эту чертовщину с левыми документами Аутлука, подсознательно Сабо ощущал, будто время поджимает, будто с каждым днем ему стоит ускоряться все больше, иначе он просто не успеет. Не успеет что? Да понятия он не имел, просто объяснял сам себе это проснувшимся предчувствием, интуицией. И шут бы знал, что на самом деле за этим стояло.       Поэтому вариант узнать все у того, кто был напрямую связан с документами и кого Сабо собственноручно упек за решетку восемь лет назад, оказался единственным. А уж информативным или нет, будет во многом зависеть от того, как парень начнет разговор и что теперь о нем думает Аутлук, которого он последний раз видел в здании суда с абсолютно ненавидящим выражением лица.       — Будет непросто, — подводит он итог.       Спешно собравшись, Кауэлл покидает здание на Бэк Черч, мимоходом столкнувшись в стеклянных дверях с Эммой, которую он в спешке не заметил. Чего нельзя сказать о самой девушке. Она, остановившись у широких окон, еще некоторое время прожигала его спину взглядом до тех пор, пока он не поймал такси и не сел в салон автомобиля. У Эммы не получалось о нем не думать.

***

      В чистой одежде Сабо ощущал себя больше человеком, чем раньше, но не слишком обольщался. Тем более стоя в комнате ожидания перед встречей с Аутлуком. Не сказать, чтобы он чувствовал волнение, но от этой встречи во многом зависело то, сможет ли он довести это дело до конца или же оно бременем ляжет на его совесть и душу. О чем, конечно, парень предпочитал слишком много не размышлять.       Сабо ни разу не был в тюрьме как посетитель. В принципе, в другой роли он тоже не посещал подобные заведения, в отличие от того же Драгона, однако его сей факт не расстраивал. Скорее он был рад. Ибо тюрьма не то место, куда стремится попасть обычный человек. В какой бы то ни было роли. Но жизнь такая штука, что многое происходит и меняется слишком быстро, даже глазом моргнуть не успеваешь, а все уже не так, как было день, два назад, или месяц, или год. Как и сейчас, когда, пройдя в небольшую переговорную, разделенную стеклом, и опустившись на стул, Кауэлл еле узнал того, кого не видел восемь лет. Аутлука впустили почти сразу, и тот замер у двери, очевидно, ожидая увидеть кого угодно, но не Сабо. Через несколько мгновений дверь за ним все же закрыли.       От прежнего Кауэлла-старшего внешне мало что осталось. Мужчина постарел, похудел, осунулся, выглядел чуть лучше ходячего трупа, по мнению парня. Волосы были коротко острижены, и седины в них теперь виделось куда больше прежнего. Да уж, тюрьма - это тебе не американские горки. Здесь и душу, и жизнь выпивают за время пребывания. Интересно, насколько сильно уже выпили душу Аутлука?       Что ни говори, хоть Сабо и неприятен оказался вид его ненастоящего отца, смотреть пришлось. Во впалые, но все такие же слегка прищуренные глаза.       Появление сына впервые за весь отсиженный срок вызвало у Аутлука в первую очередь диссонанс, после которого его опрокинуло в неявное восхищение. Мужчина, не торопясь, сел за стол по другую сторону перегородки и взял в руку трубку.       — Отдаю должное, удивлять у тебя получается лучше всего остального, — хрипит в трубку Аутлук, как-то фальшиво улыбаясь. Или Сабо так показалось?       — Семейное, по-видимому. От матери передалось, — парень знал, что позволить перехватить инициативу разговора он никак не мог, и старался держаться начеку.       — Ясно. Это не визит прощения отца к сыну, — прекращает улыбаться и становится тусклым, словно его пеплом посыпали, хотя то, что он произносит следом, заставляет Сабо насторожиться. — Ты же не за этим пришел?       — Нет. Не за этим.       — Конечно, — передернул раздраженно, а Сабо заметил, как испортились его зубы. — Ты бы уже летел как пробка отсюда, если б притащился ради извинений и прочей чепухи.       "О, — подумал Кауэлл-младший, — вот это уже знакомо".       — Как мать?       — Она и так к тебе приезжает раз в две недели. Нечего спрашивать очевидное.       — Ну да. Ну да. И не спросишь, как у отца дела?       — Прекрасно вижу и без твоих ответов.       — Все такой же сученыш, как и был, — кривится в усмешке, — восемь лет я думал, где и в чем тебя не так воспитал, чтобы ты мне так отплатил, упрятав сюда. Но. Наконец я увидел, что ты не сопля и не тряпка, каким был раньше. Знать, за что борешься, за что готов отдать многое, верить в свою цель и идти к ней – многого стоит. Может, ты решишь, что я вру, мне плевать, но я рад знать и видеть, что ты чего-то добился. Пусть и не того, чего хотел я, и не так. Возможно, это даже к лучшему.       Прервавшись, Аутлук заходится глубоким, пронизывающим все его легкие кашле, отвернув голову в сторону. Его не отпускает пару минут, и Сабо уже разочарованно думает звать охрану, однако мужчина сумел прийти в себя. Снова схватил трубку, утирая рот рукавом серой поношенной кофты. Кауэллу померещился красный цвет.       — Документы нашел?       И тут настала очередь удивляться Сабо.       — Мать рассказала?       — Нет, не мать. Она не знала про них. Флетч. Так зачем ты пришел?       — Имя. Мне нужно знать имя того, на кого ты работал.       — Вот оно что. Хочешь добраться до него раньше, чем он до тебя. Забавно.       Чувство закипающей неопределенного рода злости поднималось у Сабо из самых глубин сознания и лишь каким-то чудом не вырывалось наружу. Чудо звалось правдой. Правдой о том, что все-таки что-то происходило.       — Я вообще не должен был хранить их. Документы, — Аутлук отстраненно провел пальцами под носом, привычным жестом распрямляя усы. — Все наше взаимодействие не должно было быть хоть как-то зафиксировано. И, может, я жадный, но не дурак, поэтому прекрасно понимал, копии – моя единственная от Него защита. Условная, конечно. Но лучше, чем ничего. Скажу тебе так: если бы ты не свалил после устроенной тобой провокации и не залег на дно, подняв на уши весь город, Он нашел бы тебя сразу и убрал, не размышляя. Потому что решил, будто его сраные деньги теперь у тебя.       — Стоп. Какие, к черту, деньги? О чем ты вообще? — Сабо начинал терять ход мысли мужчины, он даже ненароком предположил, будто тот двинулся. Однако теория не сработала.       — Серьезно? Я думал, что в этой конторке под названием LFCF тебя научили собирать головоломки.       — Не о том речь! Объясни нормально! — срывается Кауэлл-младший, привстав со стула.       Нервно пожевав губы, Аутлук незаметно указал глазами на камеры, что писали происходящее, кивнул парню, а потом приложил к уху трубку.       — Не ори. Не задавай вопросов. Сейчас просто слушай, — у него немного задрожали руки, и он покрепче перехватил телефон. — Тогда в больнице...       У Сабо ускоряется сердечный ритм, в голове шумит, и зрачки моментально расширяются.       — Я знаю лишь то, что эта дрянная история тянется столько, сколько не живут. Отец того парня тоже работал на Него. Но однажды ему захотелось свободной жизни, и он решил свалить, прихватив с собой треть чужих денег, а вместе с ними еще и не свою женщину. Он такие вещи не прощает. Предательство и воровство наказуемо. Поэтому, в конце концов, отца и мать парня убрали, но денег так и не нашли. Про пацана никто не был в курсе, а узнали случайно, уже спустя какое-то время. Тогда, когда я стал на Него работать. И, чтобы вернуть долг, мне поручили заняться поисками парня, чтобы найти и деньги. Ведь это логично. Я нашел, но только не деньги. Дальше ты примерно знаешь, как было.       — Но разве не... — запнулся, не понимая, что происходит, — Эйс не так рассказывал...       — Что? Тебе тот сопляк что-то рассказал, и ты поверил? Идиот. Варианта два: либо он тебе соврал, либо он сам понятия не имел, в каком дерьме оказался по уши из-за делишек отца. Только потом я узнал, в чьем доме побывал. Адмирал военно-морского флота в отставке. Да всю нашу семью бы удавили одним пальцем, если хоть одна душа о том узнала. Конечно, Он замел все следы, но я вновь оказался у Него в долгу.       У Сабо губы сжались в тонкую, еле различимую полосу, зубы скрежетали от злости, и ему очень хотелось схватить собеседника за ворот тюремной кофты и задушить его одной рукой. Только одной. Но единственное, сделанное им – движение головы вниз в попытке удержать эмоции в себе.       — Я решил не сообщать тогда, что пацан каким-то чудом выжил, увидев в том реабилитационном центре. Но Он узнал. И решил, будто я соврал Ему, присвоив себе те чертовы деньги, которые и в глаза-то не видел. Не представляю, каким образом Ему стало известно обо всем, если парень пропал вновь почти сразу же. Но подумай, пораскинь мозгами, кто стал главной мишенью, когда ты упрятал меня сюда? Правильно. Если не с отца, значит, надо спросить с его сынка.       Быстро соображая, Сабо пытается сопоставить ту нелепую информацию, которую сейчас услышал. Однако, даже несмотря на обилие нестыковок и брешей, слова Аутлука позволили ему сообразить, на что он намекал.       — Какой смысл?       — Какой?! Простое уравнение, Сабо! Теперь ты крайний в гребаной эпопее Его чертовых миллионов! Устроив разоблачение Эпсил, ты не только обозначил свое местонахождение, но и дал понять – ты в игре. Или до тебя еще не дошло, что ты ступил на Его территорию?       Кауэлл-младший, не ответив, оперся на спинку стула. Уставившись в одну точку, парень старался упорядочить мысленный вихрь, внезапно возникший в нем. Если подумать, Аутлуку незачем было врать, сидя за решеткой еще ближайшие пару лет. Однако и сказанное им выглядело очень коряво. Жалкие попытки Сабо пытаться сообразить даже в собственных глазах выглядели наивно и неумело. Он помотал головой, вспомнив, что пришел не с пустыми руками.       — Организация или человек? — спросил Кауэлл-младший, роясь в сумке из-под ноутбука.       — Одно и то же. Без разницы, что ты будешь искать, — после паузы мужчина провел рукой по лицу, задержавшись на непривычно угловатом подбородке. — Я не так много знаю, как тебе кажется. И все, что знал, только что выложил. Вне зависимости от того, родной ты мне сын или нет, я не желаю тебе плохого.       Сабо резко перевел на него вопросительный взгляд, слегка дернув уголком губ.       — Диддит сказала, что ты нашел справку.       Разбирать семейные драмы было не время. У них оставалось всего пять минут, а Сабо еще задал не все вопросы. Он сосредоточенно сжал губы, нахмурил брови и смог заставить себя не комментировать сказанное. Вместо этого Кауэлл достал одну из распечаток документов, найденных ранее в коробках.       — Таких там было много. И каждый из счетов на подставной банк. Офис которого числится в Момбасе.       — А от меня ты что хочешь?       — Что там?       — А хрен его знает, — мужчина усмехнулся и откинул голову, сжав пальцами переносицу. — Я не сильно разбираюсь в географии, но однажды я слышал, как он кому-то упомянул про Могадиха или Магадиша, что-то вроде того.       Быстро черканув ручкой на листке услышанные слова, парень внимательно посмотрел на человека за стеклом, выглядящего вдруг слишком спокойно. Как никогда прежде. Что натолкнуло, вкупе с замеченными немного ранее моментами, на определенные мысли.       — Сколько тебе осталось? — на лице Сабо ни единой эмоции.       — Внимательный не там, где надо. Какая, к черту, разница? Я останусь здесь, большего знать нет смысла.       — В этом ты прав.       Поднявшись, Сабо надел снятые им ранее перчатки, накинул пальто и взял сумку. Палец сам скользнул на кнопку вызова охраны. Он ждал, повернувшись к Аутлуку спиной. И буквально перед тем, как дверь в переговорную комнату открылась, он оборачивается на звук стука в стекло. Мужчина все еще держал возле уха трубку. Сабо жалостливо ведется на провокацию и, оказывается, не зря.       — Красный пес, — тихо шепчет мужчина, сдерживая порыв нового приступа кашля. — Только не говори о нем вслух никогда. Иначе у тебя больше не останется времени.       Телефонная трубка выпадает из его рук, пока тело сильнее скручивает от глубокого раздирающего кашля. Через пару минут Аутлука срочно выводят под руки не то охрана, не то санитары, но все, на что обращает внимание Кауэлл – это размазанная по столу свежая кровь.

***

      Возле офисного центра на Бэк Черч люди стояли цепочкой на противоположной стороне здания.       Сновали полицейские с овчарками, заграждения тянулись от опоры к опоре предупреждающей лентой. Создавая странную тревожность. И стоило Кауэллу узреть представшую картину, внутри что-то гадко заскребло. Плохое предчувствие никогда еще не одолевало его так сильно. Сабо покинул желтое такси и прошел вдоль тротуара, просочившись сквозь оживленно болтающую группу людей. А свернув левее, заметил главного администратора.       — В чем дело? — спросил он мужчину с зализанными назад волосами, взгляд которого в панике был направлен к входным дверям здания.       — Задымление было на нескольких этажах. Ищут причину. Надеюсь, ничего серьезного, — тот отвечает Сабо на автопилоте, не задумываясь, а потом, видимо, щелкнуло в сознании, и он тут же посмотрел на того, кто задал ему вопрос. — А, это вы. Хорошо, что не кто-то с третьего этажа. Достали меня уже, — передернул он плечами. — Кстати, я отправлял письмо мистеру Монки Джеймсу в начале той недели о продлении договора аренды, но ответа не получил.       Внимание Кауэлла, прикованное к стражам порядка, слегка рассеялось. Он прищурился от попавшей в глаза дождливой мороси, что неожиданно накрыла всю улицу.       — Его сейчас нет. Если это не критично, я подпишу.       Администратор по имени Брендон, имя которого Сабо забывал каждый божий раз, неопределенно покивал и подорвался мигом, когда его подозвал один из полицейских. Они о чем-то быстро перетерли, Брендон жестикулировал руками, указывая на здание, а затем, хмуро пожав руку служителю правопорядка, дежурно улыбнулся.       Из офисного центра по очереди вышли несколько пожарных и полицейских с собаками на коротких поводках. Задымление устранили, но причину возникновения так никому и не сообщили. Однако Сабо прекрасно видел волнение администратора. Значит, причина была не в том, что кто-то покурил в неположенном месте, и Кауэлл даже не знал теперь, о чем ему думать больше: о безопасности нахождения на Бэк Черч или все же о какой-то красной собаке, про которую говорил Аутлук. В любом случае для начала ему необходимо было попасть в офис, что он, собственно, и сделал вместе с остальными работниками центра.       И, пока парень ждал лифт, параллельно рассматривая в картах на телефоне побережье западной Африки, к нему тихо подкралась Эмма, бессовестно заглядывая в то, чем он так сильно был занят.       — Привет, — девушка даже не думала делать непричастный вид, продолжая пялиться в экран чужого смартфона. — Если смотрите, где отдохнуть, то Сомали далеко не лучший вариант. Берите выше, Каир, например, или южнее совсем – Кейптаун.       Сабо дернулся в сторону, убрал подальше телефон и раздраженно сморщился.       — Какого хрена вы лезете не в свое дело?       Ему в ответ игриво пожимают плечами, спрятав руки за спину. Эмма смотрит на Кауэлла снизу вверх, не пряча самоуверенную улыбку, даже несмотря на то, что она что-то жевала.       — Зато вы сразу меня заметили. Признайтесь, на вас действуют исключительно провокационные методы.       Взгляд Сабо превратился в сталь, которой бы камень впору крошить. С огромным желанием придавить им исподлобья Эмму. Было видно, как он злобно напряг челюсть.        — Я женщин не бью, но в данный момент безумно хочется сделать для вас исключение. Вам не понравится, Эмма.       — А вдруг?       С омерзением отмечая на ее лице первые отголоски ажиотажа, парень понимает, что у него просто нет ни времени, ни морального ресурса противостоять ей. Поэтому, когда раздается звук прибытия лифта и его створки открываются, Сабо выруливает из толпы в сторону лестницы. Но прежде успевает раздраженно бросить:       — Идите к черту, Эмма.       Надо было сразу пробежаться по лестнице пару этажей, глядишь, сэкономил бы несколько десятков нервных клеток да был бы на полтона спокойнее. Но лучше поздно, чем никогда, решил Кауэлл, оказываясь за дверью пожарного выхода.       Раздражающее внимание со стороны уже чересчур доставучей стервы стало напрягать парня гораздо сильнее, чем должно было быть. Ему не нравилось об этом думать и заморачиваться на сей счет. Ему не нравилось отбивать все эти хищнические нападки, быть их причиной. Ему не нравилось то, что у нее были на лице веснушки. Ему не нравилось, что по-плохому флешбэчило в прошлое, а внутри копошилось темное, опасное нечто, с которым Сабо еще не успел познакомится. Ему просто не нравилось.       Войдя в кабинет офиса, Сабо успел сделать лишь шаг, прежде чем вздрогнул от неожиданности, заметив силуэт человека за столом Монки Джеймса. Дверная ручка хрустнула пружинным механизмом, зажатая напрягшимися пальцами Сабо. Он не успел и рта открыть, строгий голос ему негромко, но четко велел:       — Зайди, закрой дверь. Верхний свет не включай.       Волнение отлегло, когда он узнал в говорившем Драгона, поэтому сделал так, как тот велел, и подошел ближе к столу. Щелкнув кнопкой на настольной лампе, Монки Джеймс пристально оглядел Сабо.       — Почему ты здесь?       По мнению Сабо, вопрос являлся крайне странным. И явно этот разговор должен был начаться в первую очередь не с него.       — Ты подстроил задымление на этажах, — утверждает Кауэлл, негодующе хмуря брови. — Зачем? Тебя не было полторы недели, и все начали думать, будто теперь я вместо тебя. Какого черта? Объясни, что происходит. Ты никогда так надолго не пропадал, кроме медового месяца после свадьбы. Но сомневаюсь, что ты второй раз женился.       Глаза Драгона темнеют сильнее, чем были, а Кауэллу отчетливо вдруг становится видно, какая усталость залегла под ними синевой.       Пространство пропахло лежалой газетой и сбившейся в плотный слой пылью, поглощая чуждые запахи, чуждые мысли. Парень чувствует, как тошно становится от тесного окружения.       — Ты проигнорировал мою просьбу полететь помочь Кайе. Что мне делать с этим? — Драгон говорил так, будто отчитывал Сабо, и тому это вовсе не нравилось.       — У меня был выбор между этим вариантом и отпуском. Я выбрал последнее.       — Что ты делал?       — Занимался своими делами.       — Какими?       — Будем обсуждать мою личную жизнь?       Молчание. Мужчина хмуро и долго смотрит на парня, как будто пытается проверить, врет тот или нет. А получив ответ на свой вопрос, он отстраняется к спинке кожаного стула. Хмыкает. Попытки считать реальность происходящего в голове Драгона ломаются о каменные глыбы в серо-голубых глазах.       — Нет. Я просто хотел узнать, не влез ли ты куда-нибудь, как обычно.       — В смысле? Что это значит? Ко мне какие-то вопросы? Кажется, именно за это ты меня и ценил. Или я ошибаюсь?       Тяжкий вздох. Драгон достает из-за уха сигарету в коричневой обертке, несколько раз постукивая ею о стол. Видно, что внутри него обострилась важная дилемма, о которой он не знает, говорить или нет.       — Да, ты прав. Просто все обернулось так, как я совсем не ожидал. Эпсил вышел боком. И кое-кого разозлил. Особенно твое публичное появление с этим в СМИ.       — Того, кто тебе тогда звонил?       Зрение Сабо постепенно привыкло к сумеречности кабинета с единственным источником света на столе, что дало ему возможность заметить то, как опустел офис. Исчезла карта со стены, бумажки и стикеры, исчезло огромное количество коробок и газет. В кабинете появилось пространство. Много пустого пространства. На полу которого валялся остаточный мелкий мусор.       На языке будто взвесью собрались противоречивые эмоции.       — Моя вина в том, что я не проследил, куда ведет твое дело. Теперь разгребаю последствия.       — Объяснить нормально не хочешь, что это значит? Я ведь не идиот, в конце концов, — начинал раздражаться Сабо, сцепив руки в замок на груди. Он так и не удосужился снять свое пальто.       — Если честно, то нет. Однако я прекрасно понимаю, что с тобой такое не сработает. И ты способен в силу своей упертости усугубить ситуацию. Поэтому мне придется рассказать. Но при одном условии.       — Мне уже крайне не нравится направление данного разговора.       — Пообещай мне одно: не делать ничего, о чем я тебя не прошу. И если делать, то в точности так, как я говорю.       Зло сжав губы, Кауэлл упрямо глазел на Драгона, ожидавшего его ответа. Тот, вытащив спички, черканул одной по коробку и медленно прикурил. Однако расслабленности в нем отнюдь не наблюдалось. Скорее нервозность на самом высоком уровне, хоть он и хорошо ее скрывал. Но в этот раз Сабо считал ее без особого труда.       — А если нет?       — Я тебя уволю.       — Пф-ф! — разрывает Кауэлла усмешкой, тут же перерастающей в смех. — Серьезно? Вот так дело повернулось? Ясно. И в какое же говно я влез на этот раз?        — Пообещай.       "Да что ж ты зануда такой", — негодование сопровождается скрипом зубов.       — Мне кровью расписаться?       — Достаточно твоего слова.       — Окей! — подняв ладони вверх. — Твоя взяла. Я обещаю. Дальше ЧТО?       — Дальше ты уезжаешь для начала на пару месяцев в Брисбен. А там посмотрим.       — Чего-о? Какая, блин, Австралия? Ты в своем уме?!       — Послушай. Сядь. Я сейчас постараюсь объяснить тебе кое-что. Это непросто. Но не перебивай, ясно? — став серьезнее обычного, Драгон подвинул к себе пепельницу и щелкнул пару раз пальцем, стряхивая в нее пепел. Выдохнул. — Я знаю того, кто ответственен за всю подноготную деятельности Эпсил. Знаю этого человека лично. И да, это он мне звонил. Ему очень не понравилось то, что ты сделал. А если ему не понравилось, он это не оставит без внимания. Когда-то очень давно мы с ним были друзьями. А потом наши пути разошлись. Потому что цели и приоритеты у нас оказались разными. Но каждый из нас всегда был в курсе дел друг друга, занимая разные территории. До определенного момента. Словно между нами был негласный договор: я не лезу туда, где он, а он не суется сюда, в Великобританию. Только, судя по всему, он нарушил условие. И поэтому я опасаюсь его действий дальше. А учитывая то, что он звонил сюда, боюсь, территория, куда простирается его влияние, уже куда масштабнее, чем я мог себе предположить. Поэтому я и устроил маленькое шоу с возгоранием. Мне нужны были документы девелопера, чтобы проверить. Вот, — стукнув по тоненькой стопке листов перед собой, он немного растерянно глянул в сторону. — Это то, чего не будет ни в одном из документов официальной бухгалтерии. Ну, ты знаешь.       Подавшись ближе к столу, Кауэлл придвинул к себе бумаги, переворачивая лицевой стороной. Информация выглядела крайне странной и разрозненной, словно ее склепали на скорую руку, точно как в...       А потом он увидел нечто очень знакомое. Нечто такое, отчего холодной волной прокатило по спине и пальцы одеревенели. Имя банка в Момбасе он запомнил достаточно точно. Настолько, что крайняя точка опоры его разума в тот момент потеряла свою значимость. Теперь Сабо был почти уверен, что все его существование парит в пустынной невесомости, а на него самого со всех сторон таращатся огромные голодные глаза злобной нечисти, пасть которой вот-вот разинется и начнет откусывать от него кусок за куском. И будет больно. Но насколько больнее, чем ежедневно – неизвестно. Поэтому единственное, на что его сейчас хватало – это постараться не выдать своего волнения Драгону. Тот не должен. Не должен этого заметить и понять.       — Поэтому и офис наш временно переезжает. Пока не знаю, куда. Тут все слишком на ладони, — Драгон указал на пространство вокруг беглым жестом, снова быстро стряхивая сигарету. — Мне нужны были время и информация, чтобы понять, в каком сейчас положении LFCF, я, ты, и что я могу противопоставить ему. Если могу вообще. Есть у меня пара вариантов, но не факт, что это сработает как раньше. Я слишком давно упустил Красного пса из виду. Слишком давно не следил за тем, что и где он творит. А ты сейчас – ахиллесова пята во всем этом. И, как тот, кто привел тебя в эту сферу, я не хочу потерять в твоем лице профессионала, одного из немногих. Потому и прошу тебя...       Продолжая упорно вещать свою мысль, Драгон даже не заметил, что его совсем не слушают. Сабо выключился ровно на моменте про Красного пса, не дыша несколько секунд. Про него говорил Аутлук? И его знает Драгон?       Кауэлл силился понять, как все может оказаться настолько тесно переплетено, что буквально следовало по пятам всю его жизнь, дышало в спину, а он совершенно не догадывался? С другой стороны, все становилось несколько проще.       — Ты слышишь?       — А? Да, слышу. Просто не понимаю, почему он до сих пор на свободе? Уверен, шансов была уйма! Почему получается так, что какой-то хер с горы вертит взрослым мужиком?       На это Джеймс Монки очень недовольно скалится. Внутри у него раздрай от абсолютно непривычных ощущений, о которых, как он считал, давно забыл. Но не тут-то было. Они коварно стиснули его напряженную шею и не собирались отпускать, сдавливая все сильнее. Драгон вспомнил о неуверенности, о чувстве зарождающегося страха и совсем немного о сожалении, хотя в последнем не было никакого смысла.       — Однажды он мне помог. Я мог бы сейчас не сидеть здесь и не говорить с тобой. Все это, — имея в виду вообще все, что происходило вокруг, все, что у него было, — возможно лишь благодаря ему. Поэтому я не могу.       То, что было правильного в Сабо, мгновенно ощетинилось в ответ на слова Драгона. И он еле сдержался, сумев не ляпнуть на это нечто колкое, едкое, определенно уместное. Просто сидел, нервно кусал свои губы, пропуская сквозь себя раздражение вместе с желанием сделать все по-своему, вмешавшись. Глазами шарил по пустым темным углам кабинета, понимая – на его пути как-то чересчур быстро все стало меняться. Да и, по всей видимости, скорость жизнь не собирается сбавлять. Передача переключается со второй на третью, а Кауэлл так и не научился водить на ручнике. Исключительно автомат.       — Через час у нас с ним встреча. Я должен был немного подготовиться. Но, честно говоря, прежде, чем ты уедешь, Сабо, мне нужна будет от тебя некоторая помощь.       — Встреча? С Красным псом? — переспрашивает, не веря в услышанное. Он должен, он непременно обязан оказаться там.       Увидеть своими глазами человека, испоганившего слишком много хорошего не только в жизни Кауэлла, но в жизни его матери, Эйса, Драгона и Аутлука. Того, кто в судьбе каждого отметился жженым пятном едкого напалма, который хрен погасишь, ототрешь, который воняет так, что блевать тянет, и после себя оставляет только разъеденные следы возгорания.       — Да. Мне нужно, чтобы ты... Договорить мужчине не дает трель звонка его мобильного, разорвавшая густую, буквально уже слипшуюся в плотный клубок напряженную атмосферу. С выдержкой и настороженностью боевого пса Сабо всматривается в Драгона, навостряет слух, замирая, как немая статуя, запрещая себе дышать, тем более двигаться.       Почти как в тот знойный ветреный день с запахом морской соли и выброшенных на берег водорослей, когда Эйс затащил его в воду и, довольный проделанной выходкой, успокаивающе целовал. Ситуация другая, но чувствами почему-то накрыло схожими. Ладони потели под тканью перчаток, создавая непривычный дискомфорт.       Монки Джеймс ничего не говорил в трубку, кроме глухого "да" и "я понял". Слово держал незримый собеседник, голос которого еле слышно пробивался из динамика телефона низким, рычащим тембром. Как у собак, которые предупреждают, когда показывают свои зубы, вздернув верхнюю губу. И хоть слух Сабо не улавливал ни единого четкого слова, он чувствовал, как за ребрами становилось тяжелее, плотнее и гуще. Парень знал, откуда дует этот ветер. Так внутри разрасталось предчувствие беды. Его Сабо научился без усилий отличать от прочего.       Подсветка дисплея гаснет вместе с фотографией красивой женщины в поле с цветами, а сам телефон Драгона отправляется на стол лицевой стороной вниз. На нем недвижимо продолжает лежать жилистая рука мужчины с закатанным до локтя рукавом черного джемпера.       — Он все решил переиграть.       У Сабо сжался рот, и несдержанно встрепенулись крылья носа.       — Я, конечно, знал, что его планы могут меняться со скоростью света, но отчего-то это не приносит мне успокоения.       Предварительно собрав документы со стола в кожаный кейс, Драгон быстро поднимается из кресла, накидывая верхнюю одежду. Сильнее тушит еще тлеющую сигарету, сжимая гармошкой, после чего смотрит на парня, застывшего в непонимании. Сабо сбит с толку, вот только его состояние не мешает задать очевидный вопрос:       — И куда ты?       — Мне должны что-то передать.       — И ты вот так согласился?       — Сабо, мне он вряд ли что-то сделает. К тому же в открытую. И выбора у меня, на самом деле, вовсе нет. Пока нет. Пока я не пойму, что он задумал.       — Я могу...       На этот раз прервали Сабо. Снова надрывался телефон Драгона, на звонок которого мужчина, не глядя, отвечает сначала с небрежностью, а потом краска постепенно сходит с его смуглых грубоватых скул, делая его бледным. Потерянным. Однако это было ничто по сравнению с тем, каким стало лицо Драгона через считанные секунды с начала звонка.       — Куда? — слишком неровно спрашивает Монки Джеймс, и Кауэлл не припомнит за все время их работы у него такой надломанности в голосе. — Хаммерсмит? На Фирс Гарденс? Да. Я понял.       Еще мгновение мужчина молчит, вслушиваясь в то, что ему говорят, часто моргает и настойчивее сжимает челюсти. Со всей силы. Это хорошо видно сбоку по свету от настольной лампы, косо тронувшей еще более угловатый профиль. А когда слова кончились, закончился и не принесший, очевидно, ничего хорошего телефонный звонок.       Ярость Сабо успела схлынуть, оставив по колено в болоте вязкой тревожности, что отразилась в его готовой подорваться на ноги позе.       — В чем дело? — решился спросить он, выжидающе глядя на Драгона.       — Грейс увезли в больницу. Упало давление. Есть вероятность, что это может навредить ребенку. Они сейчас ее обследуют, но пока не могут сказать ничего точного, — мужчина был на грани, Кауэлл видел. До короткого замыкания было всего ничего.       — Ты не говорил, что твоя жена в положении, — Сабо самую малость растерян, но всего на доли секунды. Достаточно быстро опомнившись, он вскакивает со стула, уверенно и настойчиво подходит, чтобы выхватывать кейс из рук Монки Джеймса.       — Я думаю, мы оба понимаем, что ты сейчас должен сделать, — сказал Кауэлл твердо, кивнув подбородком в сторону выхода. — Иди. Только назови адрес, где забрать то, что тебе должны передать.       — Нет, Сабо! Ты не можешь туда ехать! Исключено.       — Почему? Ты же сам сказал, что он отменил встречу! Его там не будет! Да он и не знает, что приедешь не ты. Я возьму твое удостоверение, чтобы не возникло вопросов. А ты езжай к жене.       — Это риск, я не могу тебя...       — Черт! Да послушай же себя! — полный ярости, Сабо теряет контроль, с хрустом зарядив кулаком в стеллаж рядом с головой Монки Джеймса. — Что ты несешь? Человеку, которого ты любишь – плохо! Там без тебя та, которой ты нужен рядом! Твоему ребенку, в конце концов! Что ты станешь делать, если сегодняшнее утро или вчерашний вечер окажутся последними на твоей памяти, когда ты говорил с ней, когда прощался и желал доброго утра, ха?! Да это первое, о чем ты должен думать! О своей семье, а не о работе! Ты должен уже ехать в такси, а не стоять здесь и заставлять меня объяснять человеку, прожившему больше моего, такие прописные истины! Слышишь?!       Его неистовство оказалось настолько безудержным, что весь мир Драгона в одночасье споткнулся, закрутился неизбежным смерчем и разбился о затертый керамогранит под ногами, распадаясь на что-то слишком простое и понятное, на что-то однотонное, но вместе с тем реально единственно важное. Будто после слов Сабо с него схлынуло все намытое, все лишнее за прожитые годы, оставив один на один с самим собой и своей истиной. Он не мог спросить, почему пронзительные глаза этого парня так сильно напоминают ему бездонную яму отчаяния и ядовитой боли. Почему он кожей ощутил острые отголоски необъяснимого страха, хотя бояться тому было не за кого. Или было?       В густой, затекшей по пространству тишине мужчина слышал сбившееся торопливое дыхание. Не свое. Но уверенность, с которой на него смотрели, не позволила ему сделать так, как он привык поступать обычно. Поэтому Монки Джеймс опускает напряженные плечи. Немного еще смотрит на слегка всклокоченного Сабо, мысленно поражаясь тому, что за человек прячется под маской этой невинной, отчасти даже трогательной внешности. Это удивляло и пугало одновременно. Драгон запоздало понял – он совсем ничего о нем не знает. Ничего того, что на самом деле важно. Кто бы ему ответил, почему? Явно не сам Сабо.       Проглотив неозвученное, мужчина, сдавшись, прикрывает глаза, позволив себе выдохнуть. Потому что дальше он срывает квадратный желтый стикер с доживающей стопки, размашисто пишет адрес и грубо ставит точку. Исподлобья глядит в сторону Кауэлла, медленно протягивая ему стикер липкой стороной, удерживая на пальцах.       — Я попрошу тебя. Что бы ни было, что бы ты ни получил. Будь сдержан. Я знаю, что ты умеешь это лучше всех. И если что-то вдруг...       — Иди уже, — резко сорвав с его руки бумажку с адресом. — Время имеет мерзкое свойство — быть непостоянным. При всем своем постоянстве. Драгон хмурится.       — Сабо, — опускает взгляд на кейс в его руках. — Спасибо.       Больше он ничего не говорит. Запахнув свой плащ, Монки Джеймс второпях покидает кабинет, громко хлопая дверью.       Дверью, которая одновременно открывается для того, к чему стремился Кауэлл. Темная тропинка в сознании жадного предвкушения сверкнула опасной остротой, заманчиво продолжая манить к себе. И Сабо не думал отказываться. Он шел по этому пути до ужаса в трезвом состоянии. Кейс буквально жег руку. Но это ничего. Если он станет ближе к тому, кого зовут Красным псом. Что вообще за погоняло такое? Собаки – они добрые и смелые, что вряд ли про этого типа. Здесь все с точностью до наоборот. Однако Сабо с облегчением пришел к выводу – ему плевать на это с высокой колокольни. Терять ему нечего было. Эгоистично? Может быть. То, что ему было важнее собственной жизни, он потерял десять лет назад. Так какая, к черту, разница?       — Вот именно, — шепотом в пустое холодное пространство вечернего кабинета, — никакой.       Когда он покинул Бэк Черч, снаружи уже стемнело. Наступивший вечер рано подернуло плотным серо-коричневым небом, сделав окончание дня еще более отвратительным. С утра обещали к восьми вечера сильный ливень, но Сабо отчетливо видел, как с октябрьского неба на сырые улицы Лондона посыпался мокрый снег. Мир истошно выворачивало наизнанку.

***

      Почему-то Кауэлл не удивился, оказавшись на пороге отеля Клариджес. Нет, серьезно, он же не решил, что Драгона позовут перекинуться словцом в ближайшую кафешку или, может быть, на какой-нибудь воркспейс? Конечно же, нет. Все по классике – решаем вопросы на территории дорогих навороченных отелей. Максимально пафосно и деловито. Другой вопрос, что встречи как таковой быть уже не должно.       Он расстегнул свое пальто на одну пуговицу, расслабил шарф и спросил девушку на ресепшен о посылке для Монки Джеймса Драгона. Та слегка дрогнула в приклеенной улыбке, внимательнее рассматривая Сабо. Пришлось показать удостоверение, и свое, и Драгона, где значились одно место работы и вполне близкие по деятельности должности.       Девушка быстро схавала преподнесенную ей информацию, не найдя подлога. В общем-то, его и не было, не считая Кауэлла лично. Поэтому, оформив пластиковый пропуск в виде карты, худосочная блондинка отправила парня прямиком на тридцатый этаж, и мысль его о том, что все пройдет быстро, не находила подтверждения в деталях.       А детали играли глянцевым блеском на лакированных поручнях в лифтовой кабине, отделанной дорогими сортами дерева, на светильниках причудливых форм, на мраморном полу в квадратах девяносто на девяносто, даже на чутко подобранной мебели в стиле арт-деко, который Сабо так ненавидел. Кругом вычурный, покрытый лаком деревянный шпон, ковры из шелка на заказ и предметы антиквариата через один. Они все так и кричали – смотри на нас, любуйся, задержись. Но, к счастью или сожалению, в свое время Кауэлл досыта насмотрелся на вещи подобного рода, и теперь они были ему не просто безразличны. Больше. Они были ему омерзительны. Поэтому он никогда не жил в номерах, хоть в чем-то схожих с тем, в котором он оказался. Поэтому парень, почти брезгливо морща нос, прошел в пустую просторную комнату, сильнее всего похожую на гостиную. И единственным, что сумело привлечь внимание Сабо, оказались панорамные окна с видом на террасу.       Из-за времени года опрометчиво было ждать, что они будут открыты, но он все равно вспомнил о маленькой квартирке Коалы. Ему внутри стало чуть-чуть теплее. А затем тепло улетучилось поганым сквозняком. Его прогнало воспоминание о том, что Верано солгала ему. Не сказать, что он сильно был на нее зол или обижен. Просто принял как факт и надеялся, что причина ее лжи стоила того. Ибо разочароваться в Коале - стало бы последним рухнувшим на Сабо камнем, раздавившим его окончательно и бесповоротно. Ему так казалось.       Городские огни пестрели и переливались в темноте пространства среди мокнущих улиц и бесчисленных зданий центра за толстым холодным стеклом. Сабо стоял возле, гладил расфокусированным зрением то подсвеченное городом небо, то мерцающие на окне капли растаявшего снега, то свое полупрозрачное отражение. Такое же по-идиотски черное, как и его мироощущение, такое же неизбежно покореженное, как и все его существо, не задумывающееся, чего он ждет на самом деле. Что его грохнут? Будут пытать в попытках выведать, где эти миллионы тридцатилетней давности? Или же вручат список условий? Озвучат неминуемый шантаж? Возьмут манипуляцией? Что же? На что способен человек, зовущий себя Красным псом?       Прежде чем Сабо услышал в холле лифтов громкие голоса, ему на телефон пришло сообщение от Драгона. Неожиданно тренькнуло, заставив лишь на секунду впасть в прострацию после прочтения.       "УХОДИ. НЕМЕДЛЕННО. УХОДИ ОТТУДА"        — Что за... — проговаривает вслух Кауэлл и, оторвав взгляд от телефона, вскидывает голову из-за звука злого, раздраженного голоса, ворвавшегося в номер вместе с распахнутыми настежь дверьми.       Владельца испорченного настроения он наблюдает так же, как и себя, в отражении, потому что стоит к нему спиной. Сабо замирает, забывая обо всем, о чем думал секундой ранее. Забывает, как дышать, как жить. Забывает, что сердце не должно переключаться со второй скорости сразу на пятую, потому что от таких нагрузок мотор не выдерживает и сгорает. Но если кто-то бы заранее сказал или напомнил о таком, ничего бы не изменилось. Он все равно не смог сделать ничего иначе. Сабо точно так же медленно обернулся бы через левое плечо и точно так же спустя бесконечное количество вселенных и собственных ежедневных смертей потерянно посмотрел в карие глаза, что надеялся еще когда-нибудь увидеть.       Увиденное могло быть ложью. Увиденное могло оказаться миражом, отраженной субъектностью, да в конце концов просто подсознательным самым сильным желанием, но никак не правдой. Потому что ну какая правда в том, что Сабо просто возьмет, обернется и увидит Эйса, точно так же, как и он сам, застывшего в нескольких метрах поодаль, как будто на другом полюсе? Правильно – никакая. Так думает Сабо, вжимая ногти в ладони на левой руке, чтобы очнуться. И ничего не случается. Ничего не происходит, а мираж не подергивается рябью, не сыпется крошевом под ноги. А Эйс молча продолжает на него смотреть. Как оказывается, настоящий.       Живой.       Его Эйс.       Но одновременно совсем не его. На приоткрытых губах которого оборвалась недоговоренная фраза.       — У него реально полрожи выглядит, как бумага в принтере зажеванная, — слышит Кауэлл чей-то глумливый смешок, лишь теперь замечая присутствие позади посторонних людей в черных строгих костюмах. Охрана.       Сабо не успел сообразить, как ему отреагировать, хотя, по правде говоря, он даже не собирался этого делать.       — Да, только тут вообще другой человек должен быть, — пониженным голосом отвечает второй из мужчин.       Эйс дергается внезапно зло:       — Заткнулись нахрен, оба.       Голос ниже и заметно сипит, но Сабо все равно узнает его, переживая чуть ли не сердечный приступ. У него в гортани надсадно тянет, и взгляд оторвать не получается. От его-не его Эйса. Такого же, но абсолютно другого. Взрослого, острого. Почему-то опасного. Сабо не знает, что делать, не знает, как вести себя, что говорить и говорить ли вообще. Переживая неимоверную гамму противоречивых эмоций, он чувствует, как холодеют его конечности, а в груди происходит возгорание без пяти минут погасшего солнца. А затем Эйс обращается напрямик к Сабо:       — То, что я должен передать, предназначается для Монки Джеймса Драгона. Меня не предупреждали ждать кого-то другого.       И смотрит.       Смотрит в упор, смотрит будто бы зло, будто надменно. В то время, как Кауэлл совсем не понимает, как у него это получается все. Так легко. Говорить, смотреть, стоять рядом, не шелохнувшись, когда у самого Сабо мир замер, перестав для него существовать. Потому что он буквально рвет свои голосовые связки, еле-еле выдавливая из себя:       — Как правая рука, имею достаточно полномочий, чтобы действовать от его имени. Случился форс-мажор. По этой единственной причине я здесь сейчас стою.       Эйс щурит свои темные-темные глаза, едва заметно и предельно медленно поводив головой из стороны в сторону так, чтобы двое за его спиной не заметили лишнего.       Интуитивно Кауэлл догадывается, считывает просьбу – молчи.       Ничего не говори.       Ни слова.       Больше ни единого движения мускул, никакой мимики на лице.       — Я обязан убедиться.       У Сабо включается программа автопилота, иначе чем объяснить его спокойные, безошибочные действия, в процессе которых он достает из внутреннего кармана пальто удостоверения свое и Драгона, на вытянутой руке показывая их Портгасу, когда сам он, если бы был у штурвала своего сознания, скорее всего просто-напросто накинулся бы на него.       Эйс довольно резко выдергивает заламинированные карточки, не касаясь рук Сабо, и отчего-то жадно всматривается в предоставленные ему доказательства.       Только Кауэлл засек эту жадность. Он все-таки не разучился читать его эмоции.       Заправив небрежным жестом за ухо прядь растрепанных волос, уже заметно короче, чем раньше, Эйс позволил Сабо увидеть то, чего тоже раньше не было. Увесистое металлическое кольцо в мочке уха, тянущее ее книзу. Судя по всему, во втором ухе у него было вдето такое же. И что-то в этом Кауэллу почудилось странное, возможно, чуждое, хоть и с первого взгляда достаточно эксцентричное. Кольцо покачнулось, когда Эйс вскинул голову, швырнув удостоверения на глянцевую поверхность журнального столика, ставшего негласным разделителем между ними.       — Акаину не предупреждал об этом, — снова голос мужчины на заднем плане.       Одному из них Сабо навскидку дал бы за пятьдесят, что в таком случае отбрасывало предположение об их статусе охранников, а другой был значительно моложе. Скорее, даже моложе Эйса. Рожа, правда, от этого менее мерзкой не выглядела.       — Позвони ему, — обратился более взрослый мужчина к Портгасу. — Пусть скажет, что делать.       Это, по-видимому, чересчур сильно разозлило Эйса, и он, повернувшись к тому, цепко схватил его за горло точно под челюстью, едко прошипев сквозь зубы:       — Заткнись, Гордон, сука. Я сам способен принимать решения. Делай лишь то, что ты умеешь делать. А не в свои дела хлебало не суй. Усек?       — Именно этим и занимаюсь. Делаю свое дело, — мужчина не выглядел запуганным, расстроенным или напряженным. Взгляд и все его лицо были спокойны, как и прежде. Будто бы он на самом деле управлял ситуацией. — Поэтому позвони.       — Ты, говна кусок. Пасть закрыл, — и отпихнул его рукой от себя.       — Может, уже закончим и пойдем, — заметил без интереса второй парень в костюме, посмотрев на Эйса чуть дольше, чем нужно. На него Портгас не злился, но ожесточенно фыркнул.       — Тебя еще не хватало.       А потом Эйс медленно снова перевел внимание на Сабо, точно вспомнив о его присутствии. Однако смелости посмотреть в теперь отчего-то черные глаза того дольше нескольких секунд он в себе не нашел.       — Ждите здесь. Сейчас принесу.       Кауэлл видел, как ему сложно. Его выдавал каждый жест, каждая фраза. Но то, каким образом Эйс повел себя со старшим мужчиной, поразило его мрачной жестокостью, чего он в нем не помнил. А вот реакция на второго парня — напрягла. Было в ней больше личного, чем официального. У Сабо от этого аж скулы свело.       Ушедший в соседнее помещение Эйс отсутствовал пару минут. За это время никто не пошевелился. Трое следили друг за другом, не отводя глаз.       Вернувшийся Портгас выглядел взлохмаченным еще больше, при том что пара верхних пуговиц его свободной белой рубашки были расстегнуты, оголив ключицы и знакомые Кауэллу концы шрамов на коже. Гораздо более бледных, чем в прошлом. Он протянул к Сабо длинный шершавый конверт.       — Это что?       — То, что не касается ни меня, ни вас, — Портгас показал и выделил между ними дистанцию озвученным обращением, что ощутил Сабо хуже пощечины, не сумев сдержаться. Он покривил ртом.       — Акаину свяжется с мистером Драгоном, — добавил Эйс, глядя куда-то в сторону. — На этом все.       Вскинул руку, прошелся ладонью по стриженному затылку, а после посмотрел на двоих в черном, молча ждущих его.       — Идем.       — У меня вопрос, — вдруг тормознул уходящих Сабо в некоей отчаянной попытке задержать Эйса еще хоть на какой-то миг. Сердце колотилось очень быстро, ребра будто насильно сжимали все внутренности, стоило только представить, что вот сейчас он уйдет и снова растает, пропадет, исчезнет из его жизни, возможно, навсегда. Он должен был что-то сделать. Хоть что-то. Задержать. Поэтому, совершенно не представляя, о чем спрашивать, Сабо доверяется своей логике, интуиции и скромному познанию японского языка.       Не обернувшись, Эйс замер спиной к нему, соизволив повернуть лишь голову.       — Акаину означает "Красный пес"?       Опрометчиво. Но в точку. Иначе бы Портгас не дернулся после этих слов и не сократил бы между ними расстояние за считанные секунды едва ли не до нуля. Между их лицами осталось лишь пара сантиметров и воздух наэлектризованный, заполненный смесью из ярости, предупреждения и угрозы, которые так отчетливо горели в карих глазах Эйса. Он хотел, чтобы было видно лишь это. А еще Кауэлл уловил мимолетное движение крыльев и кончика его носа. Легкое, быстрое. Как колибри. Эйс запоминал его запах.       — Не лезь. В это. Иначе. Выкопаешь себе и всем, кого любишь, могилу раньше, чем выйдешь отсюда, — Портгас не говорил, он выплевывал сквозь зубы каждую фразу.       На его губах, выглядящих потрескавшимися и покусанными, Сабо рассмотрел отсутствующую ранее светлую полосу поперечного шрама. И сердце сжалось от боли неистово сильно. Кауэлл едва сдержался, чтобы не коснуться Эйса, чтобы не схватить себя же за левую сторону груди в попытке успокоиться.       — Я в этой могиле уже десять лет как, — тихо, наплевав на все.       Одно Сабо знал точно. У него есть всего минута, чтобы уйти. Минута, чтобы не похерить происходящее окончательно. Он просто знал, что лучшего теперь придумать просто нереально. По этой простой причине, сказав свое последнее слово, парень молча обходит Эйса, забирает с вешалки верхнюю одежду и, проходя мимо двоих мужчин в черном, покидает номер. Ему было все равно, даже если бы пустили пулю в затылок или спину. Не удивился бы, если это сделал сам Эйс. Потому что он изменился. И так, как Сабо не ожидал даже в самых ужасных фантазиях. Потому что на него глазами смотрел не парень, которого он знал в прошлом. На него смотрела сама смерть.

***

      — Что он сказал?       Оживший вдруг Гордон посмотрел вслед хлопнувшей двери из глянцевого шпона дуба.       — Что передаст Драгону письмо. А теперь проваливайте. Я хочу отдохнуть. Слишком много за сегодня поездок.       Нечто мрачное мелькнуло во взгляде взрослого мужчины, который затем посмотрел на время в своем телефоне.       — Позвони боссу. Он ждет. И завтра в десять у нас встреча. Не забудь.       — Да помню я все. Проваливай.       — Нервный ты сегодня, Портгас. Спи лучше.       — Я сыт на сегодня твоими советами. Захочу и пойду нажрусь. Почему ты все еще здесь?       Погладив свою прореженную проседью легкую бородку, Гордон впервые проявляет эмоцию, усмехаясь:       — Ну иди. Далеко ведь не уйдешь, сам знаешь. Доброй ночи.       Тихо пройдя по шелковому ковру, мужчина тоже вышел прочь.       — А мне остаться? — второй, паренек лет двадцати с небольшим, запустив ладонь в свою отдающую светлым пеплом шевелюру, стягивает с длинных волос резинку.       — Убирайся. Ты тем более.       — Не нервничай, Эйс.       На моменте, когда он услышал свое имя, Портгас хищно оглянулся на парня.       — Еще раз назовешь меня по имени, Лиам, и придется вызвать тебе скорую.       Тот хмыкнул, поджав верхнюю губу, воздев глаза кверху.       — Сегодня твое красноречие в очень негативных тонах, не как обычно. Но не напрягайся, все равно не получается. Я видел, как на тебя смотрел этот Кауэлл.       — Что? Ты обдолбался? Как? Как мышь на удава? Так на меня смотрит почти каждый!       — Нет, Эйс. Он смотрел на тебя совсем иначе. Знаешь, так смотрит человек на то, что ему недоступно. На то, что он желает, а взять не может. Скажешь, нет?       Рыкнув подобно волку, Эйс накинулся на Лиама, зарядив тому четко под ребра, заставляя его согнуться пополам. Портгас хотел в лицо, но это под запретом, потому что видно. А иных вариантов хоть и было предостаточно, они не приносили такого удовлетворения.       Почти сразу Эйс, не дав тому опомниться, поволок его за шкирку, игнорируя несильное сопротивление. Открыл дверь и буквально выпихнул парня наружу.       Поразительно, но Лиам умудрился не упасть. Придерживая себя поперек живота, он откашливался, одновременно посмеиваясь. Слегка был похож на полоумного, хотя отчасти так оно и было. Эйсу стало как никогда противно.       — Позови, как понадоблюсь. Но не забывай наш уговор, — с широкой улыбкой Лиам приложил палец к губам, призывая хранить молчание. — Малыш.       Дверь с хрустом и громким хлопком захлопнулась, скрыв Портгаса в номере. Он слабо понимал, что происходило и что он делает. Просто разум неожиданно выключился, а в голове зафонило каким-то жутким писком на высоких частотах.       Схватив первое попавшееся под руку, чем оказался смартфон в кармане, Эйс со всего маху запустил его в панорамное окно номера, и то с треском покрылось сетью мелких трещин, а сам телефон отскочил, грохнулся на пол, потеряв заднюю крышку и встопорщившись стеклом. Дальше похожая участь постигла журнальный стол, злостно опрокинутый в сторону, разлетелась вдребезги от его голых кулаков стеклянная витрина, набитая дорогим алкоголем, несколько зеркал, отправившихся со стен под ноги, и так до бесконечности. Звон и грохот стояли такие, что закладывало уши. До тех пор, пока в номере не осталось ни одного целого предмета.       Спустя двадцать минут обессиленный Эйс сидел на полу, привалившись к влажному стеклу окна, пахнущему ромом. Парень обескураженным взглядом смотрел в потолок, стягивая кровоточащими руками липкие волосы к затылку. Все было липкое. Лицо, руки почти до локтей, шея. Чувствовался концентрированный вкус крови и во рту. Но фиг поймешь, от чего. От порезов на руках или от прокушенного в порыве ярости языка. Впрочем, на это Портгасу было плевать. Почти как на все за последние десять лет. Было одно исключение, а сегодня их стало два. И это второе исключение своим появлением вспороло Эйсу грудину наживую, выпотрошив наружу все, что он так старательно запихивал подальше и прятал в самые глубокие недра. Своим появлением это исключение сделало существование Эйса в миллиард раз сложнее и невыносимее. Имя этому исключению – Сабо.       Портгас бы с удовольствием застрелился. Но ему нельзя.

***

      В такси он сел, едва помня себя от потерянности.       Сабо буквально ввалился в салон, назвал какой-то адрес и прижался горячим взмокшим лбом к кожаному потертому сиденью. Ему было сложно понять, чего ему хочется сейчас больше всего: кричать, рыдать, смеяться, бить кого-нибудь или, может, даже себя. Он не понимал всю ту мешанину мыслей, что оккупировала его сознание. Ведь он даже, оказывается, дышал через раз, а потом жадно хватал воздух ртом как рыба. Таксист наверняка посчитал, будто везет какого-то передознутого наркомана в припадке.       Но что лукавить? Так оно и было. Сабо – наркоман. И десять минут назад ему, не спрашивая разрешения, вкололи слишком серьезную дозу наркотика, даже не внутривенно, а прямо в сердце толстенной длинной иглой. Потеряв связь с реальностью и адекватностью, парень закрывал глаза и видел, видел его.       Его губы, глаза, кожу, его волосы, странные не из этого мира серьги в ушах, слышал его потусторонний голос, полный скверны и яда. Полный отрицания.       Кауэлл окончательно понял, что свихнулся, ощутив прилив нездорового возбуждения. Сидя на заднем сидении в салоне такси, он обреченно усмехался и не знал, совсем не знал, что делать.       Его довезли до Бэк Черч.       Неудивительно. Какой адрес он может еще назвать, будучи в неадеквате? Исключительно рабочий.       Однако отчасти ситуация сыграла даже на руку. В отеле он бы точно не смог находиться. Тут как пить дать. А здесь даже можно принять душ. Определенно здорово было и то, что рабочая обстановка обычно отрезвляла. Не факт, что в одиннадцатом часу вечера так оно и будет, но, как говорится – вариант без вариантов.       В здании было пусто. Нормальные люди, отработав свою смену, уже давно разъехались по домам, к семьям, в теплые уютные дома, где их ждут. Остались лишь где-то заныкавшиеся редкие полуночники сисадмины да охрана на ресепшн.       Полный мужчина с маленькими глазками и рыжими усами приветливо махнул рукой вошедшему в здание Кауэллу, но тот не обратил внимания, спешно преодолел преграду в виде турникета, умчавшись в сторону лестницы. И, пока он поднимался, пересчитывая ногами ступени, где-то между вторым и третьим этажом, он почувствовал подступающую жажду. А где-то здесь, парень точно помнил, стоял автомат с напитками. Это сподвигает его выйти в коридор на третьем и немного поблагодарить свою память в момент, когда на самом деле он видит автомат с водой.       В нем осталась сплошь газированная, однако в данный момент Сабо было так похер, что он закинул пару фунтов и до упора зажал кнопку с нужной цифрой. Спираль над номером 4Е прокрутилась пару раз, высвободив зеленую бутылку, которая, вместо того, чтобы выпасть в карман, откуда забирают товар, ткнулась крышкой в стекло автомата, надежно застряв в таком положении.       — Какого? Эй! — пнув бесполезную машину, Кауэлл не увидел изменений. А мелочь в кармане и без того была единственной в своем роде, потому что он все деньги держал на карте. — Черт-те что, вашу мать!       Еще один удар был принят на себя автоматом уже от руки Сабо. Попытка тоже канула в никуда. Бутылка со спасительной водой осталась в недоступном положении, а на дисплее аппарата высветилось сообщение об ошибке.       — Класс, — истерично посмеиваясь, парень не может не провести аналогии с собой, что добавляет остроты ситуации. — Просто супер.       Его пальцы сжимают голову, затылок глухо встречается со поверхностью аппарата. Кауэлл готов выть. Может, сейчас?       Только вдруг от абсурдного желания побыть конченым идиотом его отвлекает еле различимая музыка. Неосознанно Сабо глазами находит ее источник, точнее, то, откуда она доносится, и видит приоткрытую дверь одного из офисов с плавными световыми переливами разных цветов. От розового до желтого, от синего до красного, не прекращаясь. И он не в курсе, какая химера тащит его туда, ведь он прекрасно знает, что людей тут быть не должно. Смешно то, что он почти оказывается прав.       Шагнув в помещение, сам того не ожидая, Кауэлл оказывается среди огромного количества самых разнообразных инсталляций. Они разные по форме и размерам, по масштабности и задумке, но каждая так или иначе играет в определенном ритме общей светомузыки. Белые акриловые панно в пол угловатых форм, свисающие с потолка будто граненые сталактиты, внутри которых как будто плавают разноцветные светлячки или рыбки. Больше дюжины матовых шаров с полупрозрачными стенками, наполненные бешеной люминесценцией. Невесомые зернистые вуали, длинными звеньями покачивающиеся вдоль всего пространства, и много еще разных, совершенно уникальных объектов, от которых разбегались глаза. Нет, Сабо не впал в состояние восхищения и эйфории, скорее его выбило из колеи еще сильнее. Хотя, казалось бы, куда уже?       Он уже развернулся обратно к выходу, успев потрясти головой, будто стряхивая с себя ненужное наваждение, как раз тогда, когда к нему обратились. Точно к нему, ведь никого другого здесь не было.       — Очень поражена, честно сказать, что вижу вас здесь, мистер Кауэлл.       "Только не это. Ну нет же..." – однако Сабо все равно останавливается.       Эмма сама подходит к нему и замирает, к удивлению, на почтительном расстоянии. Снова на ней почти нет косметики, но волосы старательно убраны в маленький хвостик на затылке, что слабо вяжется с пышной юбкой из фетра и красным обтягивающим бадлоном. Но ее маленькую грудь это не спасало. Здесь бы даже не помог пуш-ап. Она почти плоская.       — Я ухожу, — зачем-то говорит он.       — Но ведь вы уже пришли. Нет, правда, постойте. У меня через три дня будет выставка в Эдинбурге, и я была бы очень благодарна за мнение со стороны. Почти жизненно необходимо. А вы человек, очевидно знающий толк в красоте.       Красота?       "Они у тебя красивые. Твои глаза", — голос Эйса в голове, как ядовитая ртуть, распадается мизерными блестящими крупинками, становится как смертельное ожерелье, удушающим, отравляющим.       — Красота слишком условна, — Сабо видит лицо Эммы, а внутри у него от ее вида противный скрежет разрываемого металла.       Несмелым движением рук девушка приглаживает фалды юбки.       — Да, возможно. Но я хотя бы потренируюсь. Наверное, тем самым я бы извинилась перед вами за свое слегка вызывающее поведение.       Сабо понятия не имеет, зачем он не уходит и остается. В его размышлениях нет места ни на согласие, ни на отказ, в его мыслях вообще распадался и взрывался совершенной иной мир, не имеющий ничего общего с реальным. Тотальное сожжение и перестройка хрупких башен надежды, которые он когда-то собственноручно построил.       Обрадовавшись, Эмма слишком радостно улыбается, поворачивается вокруг себя и взглядом вместе с кивком головы просит Кауэлла идти следом. Параллельно она говорит. Рассказывает о чем-то увлеченно. Видимо, действительно обо всех этих световых инсталляциях.       Просто Сабо не слышит. Гул его покореженного внутреннего состояния куда громче прочего. Он такой, что закладывает уши, он такой, что вибрирует в диафрагме и плотной стенке сердечной мышцы. Наблюдая за свободным танцем цветных пятен на стенах, потолке, мелкими бликами в собственных волосах, упавших на глаза, отсветами на увлеченном лице Эммы, ни одного слова которой он так и не услышал, – в Сабо просыпалось, росло раздражение и подозрительное, но уже более осознанное желание что-то сломать. Он не представлял, каким должно быть продолжение. Ровно как в детстве, оказавшись в глубокой, опасной воде.       — У вас очень задумчивое, если не сказать потерянное выражение лица, — остановившись в проеме, делившим помещение на два пространства, Эмма взглянула на парня, чуть вытянув вперед голову. — Что-то случилось? Или вам просто не интересно?       И вот эти слова Сабо слышит. Они продираются сквозь толщу запутанных мыслей, достигая адресата. Ему тошно. Брови сходятся у переносицы, меняя его облик, особенно когда натягивается и морщится левая шрамированная часть лица. Он несколько раз мотает головой из стороны в сторону.       — Мне надо идти. Я пойду, — словно бы сам пытался себя убедить в сказанном.       — Нет, пожалуйста. Не уходите. Можно, я еще кое-что вам покажу? Совсем не похожее на это все. Это в соседней комнате.       Эмма затараторила, чуть не ухватив Кауэлла за руку, но вовремя себя одернула, будто бы скромно отвернувшись.       — Это много времени не займет, честно. Потом уйдете, если захотите. Просто это самая последняя из моих работ. Хочу, чтобы вы увидели...       Отблески зеленого и розового пляшут в ее блестящих глазах, подсвечивают рыжеватые пятна веснушек, и, хоть глаза эти не карие, в темноте нет почти никакой разницы. Или Сабо себя в том убеждает?       Мягким движением в повороте Эмма, придерживая юбку, движется вперед. А впереди темно. И за простой белой дверью нет почти ни единого источника света, кроме...        Звезд.       Сабо даже не заметил, как оказался в самом их центре, шаг за шагом бесшумно пройдя по мягкому ковролину. В кромешной черноте немыслимым образом невесомо парили сотни, а может, и тысячи редко мерцающих светящихся точек. Почти один в один как звезды в ночном небе. Где-то теснее между собой, где-то свободнее, почти натурально. Только эти звезды не грели, эти звезды были холодными, искусственными и неживыми. Дешевая сублимация и обман. Насмешка над тем, что помнил Сабо, что так бережно хранил от всего внешнего мира, прикасаясь с особым, никому не известным трепетом.       Он дергано повернул голову, ощутив касание к щеке, и тут же узрел перед собой очень крупную и самую яркую из звезд. Сияющую, знакомую.       — Канопус, — сорвалось невольно с его губ, а сам он поднес к ней ладонь, действительно не ощутив ни холода, ни тепла. Ничего. — Самая яркая звезда созвездия Киль. Вторая из ярчайших на Южном полушарии. Киль – немаленькое созвездие. Хотя теперь его рассматривают как самостоятельное, раньше он был частью одного большого – Корабля Арго. В него, помимо Киля, входили нынешние Корма и Паруса. Иногда еще причисляют Компас, но большинство говорят, что фактически его звезды не считались частью Корабля. Это было очень большое созвездие, что-то около восьмисот девяноста двух звезд.       — Все правильно, — вдруг извне Сабо вышибает отвратительной радостью в голосе Эммы, возвращая в сломанную примитивность момента, из-за чего парень схватывает рукой светящийся белым светодиод звезды, сжимая его зло, до хруста, до боли. До боли, как если бы гвоздями проткнули ладонь насквозь.       — Отвратительно, — дрожащий от ярости голос, — даже и близко не похоже на правду.       А затем Сабо резко одергивает руку от потухшей, треснувшей лампочки, точно от гадости или заразы какой, но не успевает убрать. Его ладонь перехватывает Эмма и подносит к себе. К губам. На которых рябит маниакальностью, расплывающейся по всей ширине рта. И все ее внимание сходится в одной точке, где свежий порез сочился горячей и красной.       Пространство безмолвия нарушил шорох одежды от новой попытки Сабо вырваться. Но, даже несмотря на эту попытку и его ощеристый вид, Эмма каким-то образом ухищряется провести горячим языком по ладони парня, вызывая неоднозначную, бурную реакцию. Реакцию, в которой Кауэлл жестко вцепляется пальцами в ее похожую на гусиную шею, достаточно сильно пережав, после чего он отталкивает девушку назад, пока спиной та не натыкается на черную бархатную поверхность стены.       Эмма сначала отчаянно пыталась освободиться, царапая кожу чужой руки, а потом прекратила, сумев заглянуть в аспидно-антрацитовые глаза парня, который навис над ней опасным, кровожадным демоном, потому что во взгляде его не было ни грамма желания или удовольствия. В них даже в полутьме девушка ясно прочла исключительно ненависть, отторжение, отвращение и желание причинить боль. Проблема заключалась лишь в одном – именно это, вместе с несдержанно подрагивающими тонкими губами Сабо, безумно возбуждало Эмму, раскатывая по ее телу волны экстаза.       Уперевшись локтями в стену за своей спиной, она с тихим отчаянным стоном открыла рот, жарко выдыхая. На такое девушка никак не рассчитывала. Ни на одно единственное касание, ни на прицельное внимание, наполненное безмерным количеством концентрированных эмоций исключительно для нее одной, ни тем более на такой интимный тет-а-тет в сквозной темноте. Все это провоцировало в ней ненормальную улыбку цвета удовольствия, улыбку, с которой она продолжала разглядывать Сабо, отчаянно желая лишь одного.       И она получила.       После неудачной попытки дотянуться до брюк парня в районе ширинки ее запястье оказывается предупредительно отбито в сторону, в то время как сам Кауэлл сдавливает свои пальцы на ее шее еще сильнее, осязая вспотевшую под ними кожу. Через миг он замер, приблизившись к губам Эммы. И в неинтимности данного жеста было столько интима для самой девушки, что сдерживаться ей уже было чересчур сложно. Эмма с головы до пят покрылась дрожью предвкушения, вполне явственно чувствуя, насколько сильно возбудилась.       — Ненавижу, — злым, стальным шепотом опаляет Сабо женское лицо, в то время как затуманенный взор его видит совершенно иное, но не менее жаждущее, такое же в сотнях крапинок по тонкой коже, такое наконец близкое. — Все эти десять лет ненавижу...       От неожиданности Эмма дергается всем телом навстречу, когда чувствует помимо стального захвата на шее грубую, неосторожную руку под тканью юбки и нижнего белья. Ее голос ломается, кроша беззвучное пространство протяжным полустоном, что как острие ножа для Сабо у горла. И внутреннее неистовство, сплошное заблуждение вместе с агрессивным цунами из отчаяния, которые буквально утопили его в себе, размазывают и раздавливают в каком-то извращенном моменте противной физической мести. И не Эйсу, не себе, а несчастной девчонке, подобно спичке загоревшейся лишь от вида объекта своего вожделения, не говоря уже о том, что он творил своей рукой в горячей тесноте между ее ног.       Задыхающаяся от возбуждения Эмма извивалась не хуже балерины, подаваясь навстречу движениям пальцев Кауэлла, пока через нескромно стремительные пару минут она с голосом не выдохнула громко, заливаясь оглушительным оргазмом. В этот миг ее стон, пронесшийся по черной, обитой бархатом комнате, в сердце которой ютилось скопление сотен искусственных белых светодиодных звезд, подобно хлесткой пощечине отрезвляет Сабо, сбрасывая пелену неясного, охватившего его безумия.       Прояснившиеся его глаза с ужасом видят расписанное негой выражение лица Эммы. Не Эйса. Одномоментно Кауэлла простреливает разрядом убийственного осознания, а когда он понимает, в каком месте находится его рука и что он только что сделал, мозг реагирует сразу диким, резким импульсом. Парень отскакивает от девчонки, как от чумы, пока та безвольной куклой сползает на пол по стене, не в силах стоять на ногах.       Наваждение рассеивается окончательно.       Сабо осоловело смотрит на свою еще мокрую руку, и в нем читается неописуемый животный ужас вперемешку с омерзением. Самым настоящим днищенским омерзением, которого он еще ни разу в жизни не испытывал по отношению к себе самому. И его тошнит. Он ощущает, как желудок скручивает, как внутренности просятся наружу, как кружится голова и как плохо ему становится с каждой секундой.       Брезгливо стряхнув ладонь во в принципе бесполезном жесте, Кауэлл разворачивается и пулей уносится прочь. Сил хватает добраться до ближайшей уборной, забежав в которую, он успевает склониться над начищенной до блеска раковиной, чтобы позволить содержимому желудка выплеснуться наружу.       Тошнит его долго и мучительно.       Выворачивая наизнанку голой, изъеденной временем, неприглядной, гниющей истиной. Ресницы мокнут от слез, а сердце колотится так, словно бы он безмерно пьян, однако Сабо был отвратительно трезв. И лишь спустя неизвестное количество времени у него выходит оторвать себя от раковины, с усилием взглянув в отражение в зеркале.       Честно, Сабо не понимал, кого он видит. Что он видит.       Из серебристого дна амальгамы зеркальной поверхности на него смотрело – Нечто.       Больное.       Нечто, что, кажется, все-таки сломалось. И у Кауэлла не было ощущения возможности починить это или реанимировать.       Механизм отраженного нечто растерял последние шестеренки.       Дальше падать уже было некуда.