Реквием
23 января 2025 г., 18:26
Примечания:
Мы столько ждали этого.
Но чего дождались?
На ваш страх и риск :)
Когда обсуждался план действий, Сабо понимал, что после освобождения друзей Эйса затишье продлится недолго. Он был уверен – до того, как Сакадзуки узнает о произошедшем в Могадишо, пройдет не больше двух суток. Первые из которых его прихвостни непременно потратят на исправление ситуации своими силами, в чем, очевидно, потерпят сокрушительное поражение. Потому что Шанкс с Маликом не зря продумали тактику и маршрут отхода Ло и ребят. Да и за пределами Сомали, в совершенно другой стране играть в погоню уже не имело никакого смысла. В Кении действовали иные законы, иные порядки. С момента пересечения границы возвращение пленников становилось почти невыполнимым. Каждый десяток километров, отделяющий их от Сомали, в буквальном смысле возвращал Марко, Татча, Изо и Джоза к жизни.
Лишенные же нормальной мобильной связи в пределах страны прихвостни Сакадзуки и Махди Али в частности не сразу ринутся покаяться в провале такого масштаба. Махди Али потратит еще день в тщетных попытках уладить все своими силами, но будет бессилен и только после отыщет способ связаться с господином Сакадзуки. С помощью местной связи через проверенных людей. И вот тогда картина начнет приобретать истинный вид. Начиная от фальсификации подтверждающего письма от имени Акаину Сакадзуки, электронной почты и разового id отправителя для несуществующей встречи с художницей до похищения пленников, о которых, кроме самого Сакадзуки, знали лишь приближенные и Эйс.
С этого момента счет игры пойдет на минуты. Сабо прекрасно понимал положение вещей. И думал, что знает, как стоит действовать дальше. Но когда ему позвонил Ло, оповестив о заминке с документами, Сабо понял – у него нет двух дней. Есть только сегодня. Отсутствие Ло как главной фигуры, способной договориться с Эйсом о сотрудничестве против Акаину, лишило Сабо единственного мало-мальски действенного козыря. Любая нестыковка плана так или иначе сокращает варианты ходов в игре. Как и сейчас. Ситуация изменилась, а соответственно, подлежала переосмыслению и тактика. Не имея запаса времени на раздумья и будучи все еще слегка огорошенным успешным вызволением друзей Эйса из плена, Сабо выбрал далеко не лучший, но, по его мнению, единственный эффективный из возможных способ.
В то время пока Ло в мучительном ожидании проводил целые сутки напролет в доме без удобств где-то на окраине Кагарейна бок о бок с Исрафилом, Сабо выбрал обман. Но, конечно же, во благо.
***
В “Клариджес” он явился лично еще до восхода солнца. Лондон сонно вздыхал в предутреннем сумраке, дышал осенней влажностью и порождал в груди первые ростки нервозности. Сабо старался сопротивляться этим ощущениям, но чем короче в навигаторе таксиста оказывалось расстояние до точки назначения, тем труднее было оставаться сдержанным. Даже собственные руки, на которые он раздраженно взглянул, покинув машину, то и дело подрагивали, являясь очевидным показателем его волнения. Сабо выругался сквозь зубы, встряхнулся немного, сжимая кулаки, и в конце концов двинулся в сторону кирпичного здания отеля, предусмотрительно отметив отсутствие в видимом пространстве нежелательных людей. Письмо, написанное им от руки, он передал администратору на ресепшен, вежливо и с настойчивостью объяснив его обязательную конфиденциальность, а также неукоснительную передачу адресату лично в руки. Сабо с самым серьезным видом оповестил девушку, что о письме не должна знать ни одна душа, кроме получателя, иначе за последствия в ответе будет каждый из сотрудников отеля вплоть до уборщицы. Чтобы убедить в серьезности ситуации, Сабо вполне мог не прикладывать столько усилий, ему без проблем поверили бы и так, однако он не привык делать что-то наполовину. Всегда на сто процентов и еще немного сверху. Для надежности. Он убедился в этом, когда администратор со строгим лицом кивнула. Девушка убрала переданный ей конверт в темную папку на зип-локе, а затем в маленький сейф за стойкой регистрации, код от которого менялся каждую смену, и Сабо прекрасно это знал. Как и то, что Эйс обязательно спустится сегодня к девяти утра для продления брони своего номера. Именно тогда он и получит послание, которое Сабо с таким трудом пытался написать почти полночи. Теперь оставалось лишь ждать и надеяться, что у Эйса осталось немного сентиментальности и, может быть, толика смелости. В три пополудни, благополучно разложив в голове все мысли по нужным полкам, продумав необходимые аргументы и заткнув тощий голос совести, Сабо среди прочих посетителей вошел в здание лондонского Аквариума. До возможной встречи оставалось еще свободных двадцать минут, которые он решил провести, наблюдая за жизнью морских обитателей. Он надеялся успокоить остатки собственной нервозности мнимой неприкосновенной безмятежностью экспозиций в окружении молчаливого подводного мира. Ведь десять лет назад побережье Атлантики успокоило его лучше любых испробованных им средств. И да, не соврет он себе, что Эйс в том играл далеко не последнюю роль. Как и в этот раз. Сабо замер возле стекла, сквозившего в темноте помещения голубыми отсветами, сложил руки в карманы пальто и проследил взглядом за гладкой серой рыбой, проплывающей мимо. Надежда, что Эйс не проплывет мимо, подобно ей, была как никогда сильна и заметно отражалась на напряженно застывшем лице.***
Перед вечерним созвоном с Акаину у Эйса на повестке предполагалась совсем небольшая встреча. К тому же вовсе не касающаяся его дел. Что-то, что нужно самому Акаину, но который по понятным причинам лично явиться не соизволил, да и вообще считал это ниже своего достоинства. Конечно, ведь для подобной черной работы имелся Эйс, при надобности заводной игрушкой неукоснительно бегающий по нужным траекториям. А вот сколько таких траекторий осталось здесь, в Лондоне, он пока не знал, но хотел поскорее покинуть этот город, так как нарытые на Сабо сведения ему не понравились. И пусть информации, да к тому же подчищенной, оказалось крайне мало, она дала понять, что Сабо не блефовал, более того, он действительно многое мог сделать в плане поиска нужных ему данных, если знал, где и кого искать. Беда заключалась в другом. Он ничего не сможет сделать с тем, что разузнает, каким бы классным специалистом в этой сфере он ни был. Потому что работать с законом – не то же самое, что работать вне его, а на Акаину не распространялся ни один закон. Тот, кто находился в тени, удачно прятался и на солнце, потому что лишь он решал, куда ляжет тень и насколько большой ей нужно быть. Не родился еще тот человек, у которого зубы и когти способны тягаться с Акаину Сакадзуки. Даже Эйс не смог в полной мере вырастить их за эти годы. Как ни старался. С такими мыслями Эйс наспех оделся в то, что первое попалось под руку, и отправился на завтрак. Он бы с удовольствием его пропустил, еда никогда не лезла с утра в глотку, вот только таблетки пить на голодный желудок строго противопоказано. Единственное, в чем он мог проявить благодарность Ло – это соблюдать данные им в прошлом указания и не травить себя. Хотя бы в этом. На ресепшене он продлил номер еще на сутки, приложив карту к pos-терминалу для оплаты. И уже собрался уйти, поблагодарив администратора, но та заставила его притормозить. На лацкане ее пиджака поблескивал золотистый бейдж с именем “Клара”. — Извините, — понизив голос, она взглянула на Эйса, — тут вам письмо. Просили передать сразу же при первой возможности. Сказали, строго конфиденциально. Эйс напряженно нахмурился. — Кто? — К сожалению, — ответила Клара, когда, набрав код от сейфа, вынула папку, а из нее – запечатанное письмо, небольшое, вполовину размера листа А5, — курьеры не представляются, когда привозят посылки или письма. Вот, держите. В руки ему лег шероховатый конверт. Покрутив его из стороны в сторону и не обнаружив при этом никаких опознавательных знаков, Эйс напрягся еще сильнее. Вдруг Сакадзуки решил с ним поиграть столь изощренным способом? Но зачем? — Спасибо, — поблагодарил он. Эйс покинул ресепшен, только вместо ресторана отеля свернул в сторону лестниц. Лифты из-за их оживленности он проигнорировал намеренно и, преодолев пару этажей, остановился между вторым и третьим, прислонившись к стене. Конверт он вскрывает несколькими движениями заживающих, покрытых болячками пальцев. Предположения Эйса вновь оказались неверны, потому что вместо возможно серьезного письма внутри он обнаружил маленький квадратный листок. С тремя предложениями, выведенными мелким почерком с наклоном на левую сторону. “15.20. Аквариум. Твой шанс” Эйс бьется затылком о стену, перед его глазами взрывается сноп искр, сверкают яркие вспышки и дрожью прошивает до самых ног. Бумага сминается под его пальцами, шуршит и противно бередит мелкие раны на коже. Точно так же, как Сабо бередил своей неугомонностью весь его разбитый, расколотый, сожженный внутренний мир. Ведь это мог быть только Сабо, иные варианты Эйсу даже в голову не приходили. Интуиция была сильнее. Здравая часть рассудка говорила – нет. Ну а та, что отвечала за эмоции, боролась с желанием взглянуть на часы и выяснить, сколько времени осталось в запасе. Мозг сиюминутно без спроса начал моделировать варианты развития событий, стараясь учесть каждый из имеющихся нюансов. Особенно надзирательство Кросби-Марлоу, который всегда сидел у Эйса на хвосте. И слишком подозрительно не слышать и не видеть его целое утро, хотя обычно он являлся в номер Эйса собственной персоной ни свет ни заря. А сегодня тихо. Это ли не знак? Эйс призадумался. Просмотрел в телефоне электронный ежедневник и нашел не замеченную им ранее отметку в расписании старика. Он не стал вдаваться в подробности, что и почему, главное, занят Гордон был добрую половину дня, а значит, Эйс справедливо предоставлялся сам себе. Именно в эту секунду полного понимания эмоции взяли над ним верх. Все-таки, как ни крути, он задолжал Сабо разговор. Нормальный, без внезапностей, в подобающем виде и месте. Чтобы Сабо окончательно стала понятна его позиция. Без ненужных подробностей. Последняя попытка Эйса убедить Сабо отступить. Для этого, вернувшись в номер, он достал свою любимую красную рубашку из мятого льна – лучшее в его однообразном черно-белом гардеробе. Его взгляд лишь на короткое время задержался на рубашке, на мелких складках ее ткани, блуждая в поисках неведомо чего. И когда в мыслях стали всплывать воспоминания из прошлого, Эйс зажмурился и резко сдернул рубашку с вешалки. Спустя несколько минут его номер опустел, а сам он направился раз и навсегда попрощаться со своей болью.***
Сабо не трясло, хотя он предполагал обратное. Он представлял, что его станет штормить по всем десяти баллам по Бофорту, пока томительное ожидание будет грызть сознание, подобно коварной крысе. А потом и вовсе снесет напрочь и крышу, и обшивку этого сознания до остатков каких-то банальных животных реакций. Однако все получилось совсем наоборот. Сабо остался спокоен. Даже угадав Эйса в толпе, уцепившись за него взглядом, пока тот не оказался в зоне досягаемости буквально в нескольких метрах. Шаги затихли. Эйс замер рядом, похожий на белую шахматную ладью. Мимо них, о чем-то оживленно беседуя, прошли люди и исчезли за поворотом в подводном туннеле громадного аквариума. В помещении не осталось посторонних. Покрытые полупрозрачной голубой рябью, каменные стены удачно поглощали звук. — Отличная рубашка, — без приветствия обратился к Эйсу Сабо, взглянув на него вполоборота. — Я всегда знал, что тебе подойдет такой стиль. Эйс напрягся лицом и телом, совершенно не находя ответа. Вместо этого он, как и Сабо, повернулся к стеклу, за которым, ощущая тошноту, вновь наблюдал десятки заточенных в плен рыб. Он глубоко и тихо вдохнул, а затем выдохнул, но незамысловатый прием ничуть не помог расслабиться. Внутри все по-прежнему сжималось едва ли не до судорог. — Не думай, что я здесь, потому что изменил свое решение, — Эйс следит за одной самой шустрой в косяке рыбой, невольно считая, за сколько секунд она преодолевает расстояние от одной точки до другой. — Я уже не цепляюсь за ложные надежды, Эйс. Мне больше нравится, когда они имеют возможность воплотиться в жизнь. Эйс морщится. Его вдруг бесит то, как звучит начало их разговора. Такое же искусственное, как вся его жизнь. — Чего ты хочешь теперь, Сабо? —поворачивается, глядя на его профиль. Спокойный. Уверенный. Чересчур собранный. Не как в прошлый раз. — Если твоя цель не в том, чтобы переубедить меня, тогда в чем? Зачем ты снова причиняешь боль и себе, и мне? — Зачем в таком случае ты пришел? — вопросом на вопрос. Сабо перехватывает зрительный контакт, выдерживая растущее раздражение в темных глазах Эйса. — Только не ври самому себе, когда будешь отвечать. — Сказать, чтобы ты забыл. Обо всем этом. Обо мне, о прошлом, о своем обещании, о мести, или что еще ты там придумал. Забудь про Акаину и про то, что с ним связано. Ты один, Сабо. Один ты ничего не сделаешь с этой огромной системой, существующей дольше, чем мы живем. Я знаю это. Потому что проходил. Между мной и Акаину – договор. Поэтому, пойми, я не нуждаюсь в твоих переживаниях. У меня все в порядке даже в такой ситуации. Сабо закрыл готовый для ответа рот. Переводит взгляд в пол, пряча руки в карманы. Создалось впечатление, словно после слов Эйса он о чем-то глубоко задумался. Но иллюзия не длилась долго. Вскоре, высвободив левую руку, Сабо достал что-то из внутреннего кармана пальто, однако показывать не спешил. Спросил: — Как считаешь, долго ли ты еще сможешь гробить себя и свою жизнь ради друзей? Месяц? Год? Десять? Сколько еще тебе нужно принести к его ногам денег, чтобы он наелся и благосклонно позволил тебе и твоим друзьям наконец обрести свободу? — Узнал-таки, — Эйс чувствует себя раздавленным, мерзким и никчемным. — Будто ты… Сабо перебивает: — И что, ты серьезно считаешь, что, насобирав нужное количество миллионов за твой счет, он развяжет тебе руки и отпустит в вольное плаванье? Очнись, Эйс! Лучших псов никто никогда не отпускает на волю! Они живут и служат, пока нужны хозяину. До смерти. И хозяин кормит их лучшей едой, кормит обещаниями, надеждами, чтобы у его собаки имелась цель. Но что случится, если собака лишится этой цели? Если поймет, что все это время ее обманывали? Как думаешь, что тогда будет? Верно, Эйс, собака перестанет доверять хозяину. У собаки больше не будет причин прислуживать ему. И тогда у нее остается два варианта: откусить ему голову, отплатив за все сполна, или сдохнуть в бесполезных муках самосожаления и вины. Что выберешь ты? Задав вопрос, Сабо протягивает Эйсу потрепанный желтый конверт. Вскрытый, внутри что-то лежит. И интуитивно Эйс уже боится содержимого, будучи сбит с толку странным монологом Сабо. Однако пальцы сами тянутся за ответами, хватают за самый уголок, немного трясутся, но удерживают на удивление легкий конверт. В нем Эйс находит фотографии. Их всего три. И то, что запечатлено на них, Эйс будет помнить всю свою оставшуюся жизнь. Обшарпанные стены, рыже-красная земля, ржавые цепи, решетки. На секунду ему померещились стрекотание цикад и ненавистная сомалийская речь. Эйс вздрагивает от мгновенной фантомной боли в каждом шраме на своем теле и едва не роняет снимки, на которых нет ни одного человека. — Он обманывал тебя. Я не представляю, как долго. Пять лет? Семь? Твоих друзей там нет. И нет уже, судя по всему, давно. Нарастающая дрожь, полная то ли злости, то ли паники, то ли страха, поднимается из тех глубин Эйса, на которые он десять лет назад повесил миллион замков. Поднимается и проходится жаром по лицу, шее, спине, рукам. Эйс смотрит на фотографии, но не видит их, потому что глаза застилает красная пелена. Жгучая, ядовитая. И внутри у него буквально через пару мгновений уже клокочет не поддающееся описанию чувство. — Откуда?.. — еле выговаривает сквозь зубы Эйс. — Откуда это у тебя?! Его крик взорвался и погас, не родив эхо. Он был поглощен толстыми стенами и огромным количеством кубометров окружающей их воды по ту сторону стекла. — Это свежие фото, Эйс. Я же сказал, что я не буду сидеть на месте и сделаю все, чтобы вытащить тебя. Я не бросаюсь словами. — Какого хрена?! Почему? Почему я должен поверить тебе?! Я каждый месяц получал подтверждение того, что они живы. Я видел фотографии. Я видел их! Я же не слепой! — Эйс не сдерживался, повысив почти до крика хриплый голос. — И ты поверил? Кому? Им? Почему ты поверил тем, кто лишил тебя и дорогих тебе людей свободы, кто причинил столько боли и бросил на самое дно? Но не веришь мне, тому, кто искал тебя каждый божий день, тому, кто хочет вытащить тебя из всего этого дерьма, кто любит тебя до сих пор, в конце концов! Сабо замолкает, и они с Эйсом смотрят друг на друга без слов какое-то время. Ярость и злость Эйса смывается в один миг, когда он слышит последние слова Сабо. Внутри него становится до ужаса тихо и безжизненно. Слова “любит тебя до сих пор” пеплом оседают на обугленные земли мертвого внутреннего мира. Эйс растерян, он раздавлен, и он чувствует, что с трудом способен дышать. Но все же с неимоверным усилием делает вдох. В следующий миг Эйса передергивает. Быстрым движением пальцев он сминает фотографии, роняя их на пол. Он не готов поверить, что его обвели вокруг пальца. Он ни за что не поверит в это. Как и в то, что он на самом деле никогда не знал, что стало с Марко, Изо, Татчем и Джозом. — Я предлагаю тебе шанс, Эйс, — нарушает молчание Сабо. — Ты же не оставишь это так… — Разве… Разве я просил тебя делать что-то? Я разве просил? Ты не поймешь. Ты просто не можешь понять. Ничего из этого! — Помоги себе, черт возьми, Эйс! — спокойствие и сдержанность Сабо наконец дают трещину, позволяя эмоциями захлестнуть его. — Разве твои друзья хотели того, что ты с собой сделал? Разве хотели они такой жизни для тебя?! Очнись! Вот он – шанс, единственный шанс на то, чтобы уничтожить Акаину Сакадзуки! Но мне необходима твоя помощь. Тебе нужно только протянуть мне руку! Шаг вперед, который совершает Сабо, провоцирует Эйса сделать два шага назад, увеличивая дистанцию. Из коридора вновь появляются люди. Семейная пара с двумя детьми, мальчиком и девочкой, не поделившими плюшевую игрушку. Дети ссорятся и капризничают, отец разговаривает по телефону, а уставшая мать пытается успокоить своих чад. Небольшое пространство, где стояли Эйс и Сабо, наполнилось звуками чужой речи. — Я не… Слова Эйса заглушил пронзительный плач девочки. Ее брат так сильно тянул на себя игрушку, что в итоге оторвал ей лапу, и та отлетела к ногам Сабо. — Почему вы никак не можете поделиться друг с другом?! В чем вы двое вечно соревнуетесь? — причитала мать, обняв плачущую дочь и растерянного сына. — Я уже не знаю, что делать с вами… На мгновение Сабо решил, будто женщина говорит не со своими детьми, а с ним и Эйсом. Он даже чуть не ответил, хотя и не знал, что именно собирался сказать. Его неосознанный порыв остановил отец семейства, завершив телефонный разговор. Мужчина мигом разрешил конфликтную ситуацию. Но каким образом, Сабо не вслушивался, просто наблюдал, как мигом схлопнулась драматичная сцена, и вновь счастливая дружная семья отправилась к следующей экспозиции океанариума. Когда Сабо пришел в себя, он осознал, что остался один. Наедине с запертой в водных резервуарах жизнью, оторванной игрушечной лапой возле своих ног и бешено стучащим сердцем. Он не ждал, что Эйс согласится. Эйс оправдал его предположения. Сабо сделал все, что в его силах. Так он считал, без оглядки покидая лондонский Аквариум. У него оставалось лишь время.***
В выстуженный кондиционером номер Эйс ворвался, слегка пошатываясь, и едва не запнулся о ковер. Его спасла прокачанная до автоматизма реакция – тело быстро вернуло потерянное равновесие. Эйс спешно ухватился за край консольного стола и оперся на него всем весом. Перед глазами все еще стояли увиденные фотографии, а в голове без остановки транслировались слова Сабо. Состояние, в котором находился Эйс, можно было сравнить только с полной потерей ориентиров, когда человек оказывается один на один со штормом посреди океана. И неожиданно вошедший в номер Лиам не стал спасительным маяком, наоборот, он, подобно якорю, потянул ко дну. Эйсу стоило колоссальных трудов не наброситься на него и не ударить в лицо. — У тебя не закрыто было, — словно бы оправдывается тот, но на деле это не более чем банальный способ начать разговор. Когда Эйс взглянул на него, Лиам всем своим видом источал насмешку со слегка заметным удивлением. Несмотря на проступающий на его лице с правой стороны под скулой тщательно замазанный кремом синяк, который явно был делом рук Эйса. — По этой причине ты здесь? — стараясь звучать ровно, Эйс выпрямляется, стряхивая невидимую пыль со своей рубашки. — Или ты решил в этот раз принести мне новости из Могадишо раньше обычного? Ведь какая разница, да? Наперед наделать фотографий не так уж и сложно. Уверенность в Лиаме медленно гаснет. Он бросает в ответ непонимающий взгляд, ожидая пояснений, но Эйс молчит. Эйс сам ждет ответы на заданные вопросы. — Не понял. Ты про что? Намекаешь на мою нечестность в нашей сделке? — и видя молчаливое подтверждение догадки, Лиам раздраженно усмехается, мельком смотрит в окно. — Я-я-ясно. Знаешь что? Мне это надоело. Я хотел, честно хотел с тобой по-хорошему. Но ты никак не можешь этого понять. А мне надоело унижаться. Я больше не буду предлагать поблажек, Эйс. Больше никакого снисхождения. Если тебе что-то от меня понадобится, будешь отрабатывать по полной программе. И теперь я позабочусь, чтобы ты понял – раньше были только цветочки. А теперь… Утробный рык, зародившийся в грудине Эйса, превратился в неясный хрип, а его пальцы только успели сжаться в кулаки, когда в дверь номера сначала громко постучали и уже затем вошли. Так делал только Гордон Кросби-Марлоу, и именно он торопливо ступил на порог, окинув присутствующих бегающим неровным взглядом. Стоило Эйсу заметить его, как он тут же ощутил неладное: видеть старика таким ему непривычно. Эйс всегда считал, что Гордона невозможно довести до состояния раздраженности и растерянности. Но именно сейчас он его наблюдал – запыхавшегося, настороженного, широкой пятерней схватившегося за дверной откос. — Господин Сакадзуки хочет поговорить, — хрипит он недобро, и голос его ниже и грубее обычного, что тоже незнакомо Эйсу, отчего он уже заранее весь натягивается, как струна. — По поводу? — пытается ослабить Эйс нарастающий градус. — Ему не нужны поводы, Портгас. Он позвонит тебе. Сейчас. В подтверждение слов Гордона мобильный Эйса вздрагивает мелкой вибрацией в кармане джинсов и разливается низко звучащей, словно загробной музыкой, похожей на медленный марш закованных в цепи узников, стоны которых один за одним сливаются в противную мешанину звуков, а после звонко разбиваются, достигнув самой высокой ноты. — Ответь, — приказывает Гордон. Эйс точно понимает – это приказ. Приказ Сакадзуки устами своего подчиненного Кросби-Марлоу. Не глядя на дисплей, а продолжая смотреть на надзирателя, Эйс жмет на прием звонка. Он не сразу осознает, что включается видеосвязь. В сгустившейся тишине широкого номера раздается знакомый хриплый кашель, затем небрежное и самую малость раздраженное: — Гордон, проваливай. И мальца захвати. У меня с Эйсом намечается крайне интимный разговор. Эйс замечает, что с экрана телефона на него смотрит сидящий в плетеном кресле Сакадзуки. Смотрит, как обычно, заполняя все пространство вокруг себя вонючим смрадом дымящих сигар. Этот перламутровый полупрозрачный дым вьется и танцует вокруг желтого лица, облизывает каждую его морщину и проникает в поры кожи, пропитывая насквозь. Настолько ярко Эйс помнил, как пахнет этот ублюдок и любое место, где он находился дольше нескольких часов. Помнил и испытывал глубокое желание выблевать из себя эти воспоминания раз и навсегда. Вывернуть себя наизнанку, очистить самой едкой щелочью, пока нутро не начнет сочиться чистой свежей кровью. Мысленные переживания Эйса занимают не больше пяти секунд. За это время Сакадзуки успевает носом выпустить дым и убрать сигару изо рта. А Гордон, дав знак Лиаму, уводит того прочь из номера, оставив Эйса в одиночестве. Почти. Сакадзуки Акаину щурится. Всматривается в Эйса. — Ты знаешь, о чем будет наш короткий разговор, — не спрашивает, утверждает он. — Твои мысли, как обычно, выдает твое лицо. — Без понятия, — бросает Эйс, стоя на прежнем месте и с сомнением глядя на экран телефона. — Я уж было решил, что ты знаешь цену собственным словам. Что, за сколько, за десять лет? Да, именно за десять. Я предположил, что ты научился понимать, что ничего в этом мире, моем мире, где ты живешь, не происходит без моего ведома и разрешения. Но, — он несколько раз покивал головой, а потом растянул рот в улыбке, показывая желтые зубы, — ты чертова копия Роджера. До мозга костей такой же сукин сын. Пока Эйс вынужден с отвращением слушать скрежещущий смех Сакадзуки, его ладони, сжимающие телефон, потеют с каждой минутой все сильнее. — Какого черта? К чему ты клонишь?! Сигара вновь перекочевывает в рот Сакадзуки, и тот начинает что-то выискивать в своем телефоне, лениво перелистывая изображения. — Бьюсь об заклад, лицо тебе знакомо, — он находит нужное фото, тычет пальцем, поворачивает экран так, чтобы Эйс смог увидеть. — Даже больше. Трафальгар Д Ватер Ло. Кардиоторакальный хирург отделения главного госпиталя Буэнос-Айреса. У Эйса внутри все падает и холодом накрывает страх, загоняя в угол паники. Он с накатывающей на него дрожью таращится на скриншот, сделанный, судя по всему, с камеры видеонаблюдения. Дату и время не видно, но слабо размытый задний фон Эйс узнал безошибочно. Бараки Могадишо. И Ло. Понять, что, в конце концов, происходит, Эйс до сих пор не мог. Сказать почему-то тоже. — У тебя два дня на то, чтобы прилететь в Могадишо. И если ты решишь сделать как-то иначе, — Сакадзуки выдерживает молчаливую, говорящую о многом паузу, вынимает изо рта сигару, затем подается ближе к камере, — я найду и тебя, и каждого, кого ты знаешь. В Могадишо достаточно места. На всех хватит. Ты же помнишь. — Стой! Нет! — кричит вдруг обретший голос Эйс. — Подожди! Однако Сакадзуки решил по-своему. Звонок он обрывает. Эйс роняет телефон на ковролин и хватается за голову. Смотрит по сторонам, жадно шарит взглядом в попытке зацепиться хоть за что-то и не провалиться в иллюзии, но все тщетно. Ни лакированная мебель, ни холодный полумрак помещения, ни темнеющий за тонкими стеклами окон вечер, — ничто не способно сдержать ужасные картины из прошлого в его голове. И лишь одна мысль о том, что Ло каким-то образом теперь к этому причастен, повергает Эйса в кромешный ужас. Когда казалось, будто все вокруг хуже некуда, жизнь, а точнее, ее не слишком удачное подобие ухитряется продолжать находить и бить его в самые уязвимые места. Через каких-то полчаса Гордон Кросби-Марлоу, находясь недалеко от ресепшен, наблюдал, как Эйс через администратора отеля заказывает билет на ближайший самолет. Обычно этим занимался сам Гордон, однако ситуация не походила на обычную. Эйс должен лететь один, а завершение всех дел ощутимой ответственностью ложилось на плечи Гордона. Ему в помощники оставался Лиам, но этот скользкий, хитрый наглец мог быть полезен лишь в присутствии Эйса. В иных условиях проку от него – ровно столько же, сколько от мебели. Гордон знал, что Лиам “играет низко”, вот только своей заботой он это не считал и не лез в посторонние взаимоотношения. Он четко запомнил, еще будучи в самом начале своей карьерной лестницы, что у каждого человека свои способы вести дела. И пока они не конфликтуют между собой, не стоит совать в них свой нос. Эти первые слова Сакадзуки он запомнил на всю жизнь, как и сломанный им же нос.***
Салон самолета пах так, словно минуту назад здесь как минимум находилась забитая машинами Верхняя Темза в районе Блекфрайерского моста. Запах двигательного топлива еще не успел выветриться с предыдущего рейса, а сейчас уже предстоял следующий, и далеко не быстрый. Думая об этом, Эйс пробирался по узкому проходу между пассажирских сидений, выискивая свое посадочное место. Оно нашлось в хвосте самолета у окна. За ним оставалось всего три ряда кресел, и отчего-то Эйс надеялся, что они останутся свободными, учитывая не особую популярность выбранного им направления. Он снял свое пальто, убрал в рюкзак и закинул его на полку для багажа. Ему оказалось сложно мириться с тем, что его руки не прекращают предательски трястись, стоит ему только представить место, куда он летит. Даже когда он сел, выпил таблетку успокоительного и пару таблеток модафинила, дрожь в теле не прошла. Его бросало то в жар, то в озноб, и эти сменяющие друг друга волны создавали мерзкое ощущение лихорадки. Мало того, Эйсу мерещилось, будто капли дождя, которые скатывались по стеклу иллюминатора, изменили траекторию и теперь ползли вверх, вместо того чтобы течь вниз, как надо. Эйс зажмурил глаза. Он сидел так какое-то время, методично ковыряя ногтями медную пуговицу на манжете рубашки, что была на нем поверх выцветшей черной футболки. И почти смог успокоиться, насколько это вообще возможно, как вдруг после, казалось бы, окончательно рассевшихся по своим местам пассажиров на соседнее с ним кресло кто-то шумно опустился, задев Эйса локтем. Открыв глаза, Эйс с раздражением взглянул на пассажира рядом и едва не подавился воздухом, инстинктивно отпрянув спиной к иллюминатору и ударяясь лопаткой. — Господи, только не ты! Откуда… Нахрена ты за мной увязался?! — шипит Эйс в попытке расстегнуть ремень безопасности и встать со своего места. — Сядь. Эйс, сядь, кому говорю. Успокойся, — Сабо утирает влажное лицо, зачесывает волосы к затылку и уже после касается плеча Эйса, который тут же дергается, как от огня. — Проваливай! — Сядь. — Твою мать. Только не сейчас, черт. Попрошу стюардессу тебя вывести, нечего тебе тут делать. — Именно сейчас и именно здесь! Эйс, заткнись. У меня куплен билет. К тому же, — Сабо приподнимается и смотрит поверх кресел, — посадка уже окончена. Стюард, повернувший ручку двери самолета в положение блока, подтверждает слова Сабо, оповещая об этом команду и пассажиров регламентированной фразой. В салоне нарастает шум включенных двигателей, а самолет начинает двигаться в сторону взлетной полосы. Взгляд у Эйса – как у загнанной собаки. Сабо видит это и спешно пытается сообразить, чем его успокоить. Но в его арсенале – только слова и собственные руки, которые неистово желают коснуться Эйса. — Эйс, выслушай меня сейчас, — Сабо решает, что будет лучше, если он отведет от него взгляд. Поэтому, сняв с себя верхнюю одежду и кинув ее на пустующее кресло, он считает до пяти, выдыхает. Смотрит на свои руки со слегка стесанными костяшками пальцев, потому что больше смотреть некуда. — У меня не было особо четкого плана, после того как я планировал рассказать тебе о твоих друзьях. Но то, что ты решишь полететь в Сомали и лично в том убедиться?.. Не слишком ли? Чувство, что Сабо сошел с ума, крепло в Эйсе с каждым услышанным словом. Самолет, преодолевший последний поворот на рулевой дорожке, замедлился. По громкой связи сообщили о готовности ко взлету. — Что? С чего ты решил, что я поверил тебе? — Если не поверил, тогда почему ты взял билет туда на первый же рейс? — вновь глядя на Эйса, Сабо видит, как тень злости под покровом страха меняет мимику его лица. Видит, что до спокойствия Эйсу далеко. Ярость, злость, отчаяние и страх борются друг с другом, стремясь отобрать главенство. — У него Ло. Самолет слегка тряхнуло, и после разгона он оторвался от земли, чтобы взмыть в воздух. Вжимаясь всей спиной в кресло, Сабо спустя некоторое время выдал в ответ единственное, в чем точно уверен: — Он тебе солгал. — Пошел ты! Что ты вообще знаешь?! — Буквально практически все. — Тогда давай, расскажи. Расскажи мне, Сабо! — Если ты действительно готов выслушать меня. Взгляд Сабо вновь задерживается возле белой полоски шрама на подрагивающих от эмоций губах Эйса. Он снова чувствует боль, которая так искусно грызет его собственное сердце. — Сакадзуки соврал тебе. И, видимо, для того, — Сабо наконец начинает понимать сложившуюся картину, — чтобы ты вернулся туда, где тебя легко достать. А знаешь, почему? Потому что ему больше нечем тебя шантажировать, ведь твоих друзей там действительно нет. Два дня назад их вытащили оттуда. Сейчас они находятся в большей безопасности, чем раньше. Ждут в Кении новые документы. Фото, что я показал тебе в океанариуме, – настоящие. Я солгал лишь относительно давности случившегося. Но моя ложь… исключительно ради тебя. Эйс сидел в кресле недвижимо, глядя на спинку сиденья перед собой. В голове после слов Сабо мигом замкнуло. Знакомая аэродинамика самолета, прохлада, ползущая по ступням, несмолкающий шум двигателей и голоса пассажиров. Вслушиваясь в разные звуки и еще ярче ощущая любые изменения, происходящие внутри, Эйс начал чувствовать, что он спит. Что в какой-то момент его шаткое в последнее время психическое состояние устроило западню, опрокинув в невозможно тревожный сон. Сон, в котором смешалось абсолютно все, причем в самых нереалистичных комбинациях. Лететь в Сомали с Сабо на соседнем кресле и слушать при этом потрясающую историю об освобождении Марко, Изо, Татча и Джоза? Рот Эйса дрогнул, расплываясь однобокой фальшивой улыбкой. — Я сплю и не могу понять, хороший или плохой сон мне снится… — бормочет еле слышно Эйс, пока его руки не касается Сабо. Его прохладные пальцы осторожно разжимают кулак Эйса. — Это реальность. Ты не спишь. Я действительно здесь. А твои друзья – больше не пленники Сакадзуки. На мгновение Эйс забывается, поворачивается к Сабо и смотрит на него абсолютно потерянно. — Но он сказал, что Ло… Я видел. Это фото с камеры наблюдения. Это точно был Ло. Какого черта там делал Ло? Сабо не хотелось сейчас признаваться, какой план они провернули впятером, но дальше врать и недоговаривать не имело смысла. Особенно учитывая то, что конечным пунктом назначения являлся Сомали. Всматриваясь Сабо в глаза, Эйс постепенно начал все понимать. — Нет, — тщетно стараясь убедить себя, он отрицательно качает головой. — Нет, не может быть. Только не так. Это реальный бред. Такое не может быть правдой… Громкий протяжный выдох Сабо отчетливо донесся до Эйса. — Несколько дней назад Ло, Кид, Коала и Робин отправились в Могадишо через Эфиопию, чтобы освободить твоих друзей. И у них все получилось. Ло никак не может быть у Сакадзуки. Я разговаривал с ним вчера. Он в Кагерейне на границе с Кенией. В ту же секунду, как Сабо закончил говорить, он почувствовал внезапную пронзительную боль в руке. Эйс безжалостно сжал его запястье, надавливая с каждой минутой сильнее и сильнее. — Ты... Да кто дал тебе право? Кто, скажи мне, дал тебе право втягивать в это моего брата? А остальных? — между ними рождается неловкая, полная напряжения пауза, в течение которой они смотрят друг на друга. И то, что они видят друг в друге, ничуть не обнадеживает их личные ожидания. Сабо не находит понимания в застывшей отчаянной яростью маске на лице Эйса. А Эйс не находит, совсем не находит в направленном на него упрямом взгляде того Сабо, которого он оставил на берегу Сфолкса десять лет назад. Он изменился, и Эйс не готов принять то, каким он стал теперь. Отчетливо понимая это лишь сейчас, на высоте более десяти тысяч метров над землей, и окончательно убеждаясь в ненужной ему принципиальности Сабо, а также в его болезненном эгоизме. Эйс скривился, разомкнул пальцы и оттолкнул от себя руку Сабо, без лишних слов и объяснений отворачиваясь к окну. Какой смысл слушать оправдания? Они ничего не изменят. Ни ситуацию, ни чувство, что последний светлый оплот внутри Эйса разваливается на куски. Глядя на плотную пелену облаков далеко внизу под брюхом самолета, он нервно кусал костяшки пальцев, с отчаянием осознавая очевидную истину: все эти произошедшие за десять лет изменения в Сабо – исключительно его заслуга. Если бы он только смог тогда вернуться… Но время давно упущено. Атомный распад Эйса начался гораздо раньше предполагаемой им даты. Самолет – огромная красно-белая птица – совершил посадку в аэропорту Могадишо четко по расписанию в 9:05 утра. Приземление вышло мягким, но с затянувшейся высадкой пассажиров, которым пришлось ждать в салоне самолета более получаса. Когда наконец стюардам была дана команда на разблокировку и открытие двери, люди с нетерпением засобирались. Около сорока человек, и большинство выглядели либо как местные, либо будто родом из африканского конгломерата. У Сабо наметан глаз, правда, рассматривал он людей без особой причины. Просто ждал, когда подойдет его очередь выйти наружу. Время от времени он поглядывал на молчаливого Эйса и не мог прочесть выражение его лица. Или, быть может, Сабо просто-напросто потерял тот особенный контакт, который был между ними раньше. Когда они вошли в здание аэропорта, Эйс без предупреждения ухватил Сабо и оттащил его в сторону подальше от посторонних. Глаза у него были усталые и злые. — Сейчас ты идешь и покупаешь билет обратно в Лондон. Или куда угодно, мне все равно. Лишь бы ближайшим рейсом и подальше. Сабо вырывается из захвата, поправляет рукав рубашки, а затем вытирает со лба выступивший из-за жары пот. — Сейчас я делаю то, что считаю нужным. И, знаешь, мои планы отличаются от твоих запросов, Эйс. — Катись к чертям, Сабо! — всплеснув руками, Эйс отворачивается, запускает пальцы в волосы, растрепав их. — Вали отсюда! Просто исчезни, господи боже мой… Что за упрямый придурок?! Но прежде чем Сабо успевает ответить, Эйс, собрав все силы и волю в кулак, этим самым кулаком внезапно бьет его под дых. Аккуратно приблизившись, так, чтобы на камерах его движения не выглядели чересчур подозрительно. Конечно, для Сабо это стало неожиданностью. Будучи неготовым, он полностью принял удар и, захлебываясь, закашлялся в подставленное ему плечо. Эйс удерживал его от падения, потому что ноги Сабо подкосились. — Если ты пойдешь за мной, то, так и знай, это будет наша последняя встреча. И кто-то из нас обязательно умрет. Я сам разберусь со всем. Это моя, слышишь, — шепчет Эйс ему на ухо, – моя жизнь. И только мне ее решать. Не тебе. Дернувшись, чтобы отпрянуть и уйти, Эйс чувствует, как пальцы Сабо ногтями вжались в его оголенные предплечья. Он произнес сквозь зубы: — А у меня своя. У меня с ним свои счеты. Из-за этой псины я потерял тебя, десять лет своей жизни, потерял спокойствие, разум и надежду! Мой начальник лишился фирмы, которая двадцать лет была для него всем! И ты придурок, Эйс, если считаешь, что я оставлю это. Ты – полный придурок. Аэропорт гудит почти выдохшимися кондиционерами, фоновыми объявлениями через громкую связь, будто бы это вовсе не Могадишо, а какой-нибудь пригород крупного мегаполиса. Люди с прибывшего рейса уже покинули небольшой коридор и исчезли за стеклянными дверями с витиеватой арабской вязью и дублирующими английскими фразами ниже. Вокруг стало пусто. Почему-то не видно даже сотрудников безопасности. Но Эйса данный факт сейчас совсем не заботил. Он безжалостно оттолкнул Сабо к стене, чувствуя, как пропадает уверенность, а затем развернулся и проследовал через двери к выходу из аэропорта. Эйс знал наверняка, что Сабо последует за ним, и по этой причине свернул направо в небольшой коридор раньше, чем требовалось. План уже родился в его голове и обещал быть действенным. О гуманности, честности, а также справедливости Эйс старался не думать, как и в большинстве случаев. Все вышло именно так, как и замышлялось. Через пару минут после того как Эйс зашел в помещение уборной, пропахшей застарелой мочой и остаточной вонью чистящих средств, следом показался Сабо. Он успел отойти от двери лишь на несколько шагов, когда Эйс бесшумно скользнул из угла ему за спину, уверенно ударяя ребром ладони по шее – точно по сонной артерии. Приему Эйса научил Кросби-Марлоу год назад после одной из стычек с не особо послушными клиентами Сакадзуки. Научил, но предупредил сильно на него не рассчитывать, так как нужный эффект достигается далеко не всегда, да и к тому же быстро проходит. Однако как элемент неожиданности сработает и даст несколько минут форы. Эйсу не доводилось раньше использовать этот прием, и, испытывая его впервые на Сабо, он буквально затыкал свою совесть и безмерное чувство вины. Сабо грохнулся в его руки, теряя сознание, не сразу. Две секунды он еще стоял и даже норовил обернуться, но затем эффект от удара настиг его. Обмякнув, Сабо едва не оказался на полу, но Эйс успел его удержать. Осторожно оттащив свою жертву к одной из открытых кабинок туалета, Эйс усадил его у стены и в последний раз, присев напротив, взглянул на взмокшее бледное лицо. В его распоряжении было слишком мало времени, чтобы попрощаться даже с бессознательным Сабо. Поэтому, бегло коснувшись ладонью неровности старого шрама на щеке и вьющихся светлых локонов за ухом, Эйс скрепя сердце поднялся на ноги. Однако его желанию уйти бесшумно не суждено было сбыться. Всего лишь миг спустя он сам рухнул как подкошенный, с глухим стуком ударяясь головой о напольную плитку. Мужчина, что нанес внезапный удар сзади, поправил ремень на униформе и, оценив ситуацию, зажал кнопку на рации, коротко бросив на чистом английском: — Нужна помощь.***
Сперва Эйс почувствовал этот запах. Пронзительно-мерзкий, густой, тошнотворный. Не смог подавить рвотный позыв, и его стошнило впустую. Густая и соленая слюна заполнила рот. Ее захотелось сплюнуть, но все, что получилось сделать, – проглотить. Плохо слушались челюсти, саднило в уголках губ, и тупой болью ломило затылок и виски. Словно в тумане или после долгого утомительного сна, Эйс попробовал открыть глаза. И как только в игру включился слух, а за ним зрение, он вдруг начал вспоминать. Нечто смутно похожее он уже проходил когда-то давно: потеря сознания, дезориентация, боль, непонимание… Затем всегда шел страх. Именно с ним, с подступающим чувством страха, Эйс всегда окончательно приходил в себя. Дым от сигары развеялся перед глазами, когда человек напротив дунул в его сторону. Обдало жаром и отвратительной вонью ненавистного табака. — Доброе утро, спящая красавица. Или кто ты там? Смотрю, хорошо тебе спалось, раз так долго дрых. Голова не болит? Знакомый голос Эйс узнал сразу. Но открыть глаза, чтобы увидеть владельца, у него получилось лишь с третьей попытки. Дым был слишком едкий, и в воздухе, помимо него, витала красная пыль. Лицо Сакадзуки, с которым Эйс не виделся лично около двух лет, смотрело на него из полумрака без знакомой снисходительной улыбки победителя. В нем чувствовалось нечто другое. Опасное. Эйс сморгнул. Он вспомнил, куда направлялся, и осознал, где находится. Именно в этот момент он пошевелил босыми ногами, ощущая под ними сухую поверхность земли. А затем и тиски веревки, что крепко-накрепко приковывала его к стулу. Когда Эйс вскинул голову, когда обратил всю собранную внутри злость во взгляд, направленный на Сакадзуки, он заметил, что в этих забытых богом и жизнью бараках, насквозь пропитанных слезами, ненавистью, болью и кровью, они находятся не одни. Рядом тяжело скрипнули железные цепи, но показалось, будто в тишине тонко лопнуло непрочное стекло, словно последняя надежда Эйса. В один миг вонючее и грязное помещение из плотно уложенного камня стало еще меньше. Оно сузилось до нескольких метров, разделяющих их троих. — Сильно приложили, глянь-ка. Но, вижу, начинаешь понимать, что к чему. И кстати, об этом, — Сакадзуки отложил сигару в золоченую пепельницу на высоком маленьком столе в углу, где она продолжила дымить, а сам шагнул ближе, однако не к Эйсу. Он схватил две цепи, тянущиеся от стены, и накрутил их на локоть, притягивая к себе человека, что был в них закован. — Пока ты спал, с моего позволения, мы тут с мистером… Как? А, Кауэллом. С мистером Кауэллом провели некоего рода беседу. Пообщались на тему общих интересов. Я, конечно, догадывался, что твой друг весьма непреклонный, с принципами, прямо как ты, но слишком разочарован очевидной тупостью и недальновидностью. Впрочем, я предполагал, что вся эта возня с вами может занять больше времени, чем хотелось бы. Но мое время – деньги, Эйс. Мои планы – деньги. Мои слова – тоже деньги. А мои деньги, естественно, – МОИ ПРАВИЛА, Эйс! А когда мои правила нарушают, когда меня обманывают, когда мне лгут и предают, в таких случаях разменной монетой становится жизнь. Твой отец знал об этом. Но его это не остановило. А вот твой друг не знал. Поэтому сделаю тебе поблажку. Будешь смотреть, как я выбиваю из него жизнь до последней капли. Ой, совсем забыл, что вы не друзья, а как там? С привилегиями? Или в простонародье – пидоры? Крик вырвался у Эйса совершенно спонтанно и яростно. Он зарычал, дергаясь всем телом, елозя на стуле в попытке высвободиться, вывернуться, пока Сакадзуки глядел на представшее ему эмоциональное буйство и хрипло посмеивался, щуря глаза. Казалось, он вел себя так, словно почувствовал прилив ностальгии от забавной байки из уст старого друга. Настолько Акаину Сакадзуки был в своей тарелке. Настолько, что, отсмеявшись, схватил Сабо за волосы и ударил его об колено лицом. Потерявший голос ошарашенный Эйс услышал раздавшийся следом хруст. На пол из разбитого носа Сабо хлынула кровь, и, чтобы не испачкаться, Сакадзуки брезгливо оттолкнул его от себя, выпустив из рук цепи. Подогнувшиеся ноги Сабо в последний миг все-таки сумели удержать его тело, не позволив безвольно повиснуть на железном ошейнике и лишиться возможности дышать. — Крепкий малый, — в голосе Сакадзуки – ноты раздражения, которое он особо не скрывал. — Ну да, Джеймс всякого к себе не берет. Но такого еще поискать. Посадить собственного отца, разбазарив все, что этот никчемный с таким трудом нажил за свою жизнь. Молодец, стыда не испытываешь. Он ведь и не отец-то тебе в самом деле. Просто дилетант-неудачник, которому повезло иметь известную фамилию. А ты другой породы… Сабо делает усилие и смотрит на Сакадзуки исподлобья, насмешливо, еле-еле разомкнув слипшиеся от крови веки и с трудом улыбаясь разбитыми губами. Сакадзуки немного медлит, а потом отвечает тем же. Где-то глубоко внутри себя он все еще силился понять, что для него происходящее: забава или наказание? — И взгляд такой же, — говорит он, возвращается к сигаре, дымит. — Как у него. И только сейчас Сакадзуки обращает внимание на то, что все это время Эйс кричал, надрывался, раскачивая неустойчивый металлический стул. — Не смей! Не трогай его! Если еще раз ты подойдешь к нему, если еще хоть пальцем… — не останавливался Эйс, пытаясь высвободиться из веревочной хватки. — Как? Вот так? — переспрашивает Сакадзуки, хватает разбитое лицо Сабо и с силой сдавливает его пальцами, пока не слышит в ответ злое мычание сквозь зубы. Эйс орет, мотает головой, извивается так, будто боль причиняют ему, а не Сабо. Будто ему наживую разрывают старый шрам на груди и вскрывают, выламывая ребра. Лишенное всякой защиты его сердце, где Эйс на протяжении долгого времени хранил то единственное, светлое и совершенно бесценное чувство, которое сейчас безжалостно вырывали у него на глазах. — Я прикончу тебя! — слышит Сакадзуки. — Ты сдохнешь! Сдохнешь! Ненавижу! Убери руки! — За десять лет мог бы напрячь фантазию и придумать что-то более оригинальное. Это я слышу постоянно… Бескрайние злость и боль – все это в голосе Эйса звучит для Сакадзуки очередной симфонией Шопена, которые за долгие годы успели ему наскучить. Так часто он слышал и то, и другое, что перестал испытывать от угроз даже мизерное удовольствие. Теперь это превратилось в не более чем фон для основной картины. Картины, создаваемой им в эту минуту каждым брошенным словом, каждым новым ударом. Недолгое сопротивление Сабо довольно скоро пало, как и постепенно угас интерес к нему. В последние два удара в солнечное сплетение Сакадзуки вложил всю имеющуюся силу, чтобы балансирующий на грани Сабо окончательно потерял сознание. Когда, булькая во рту кровью, он затих и безвольно повис на цепях, Эйс нервно выкрикнул его имя, не в силах отвести взгляд покрасневших глаз, полных животного ужаса. Сакадзуки грубо схватил Сабо за волосы, повертел его голову из стороны в сторону, еще сильнее раздирая стесанную на шее кожу о железный ошейник, и безразлично оттолкнул прочь от себя. Сабо покачивался на распухшей от ран шее и на разодранных в мясо запястьях безжизненным телом, пока его бывшая когда-то белой рубашка постепенно становилась красно-бурой. Ровно как и его светлые волосы, прилипшие красным к разбитому лицу. В воздухе, несмотря на дым сигары, запах крови становился сильнее. Эйс закусил губы, утробно завыв. Сакадзуки на это посмотрел с несвойственным ему обычно выражением лица. Напряженным. — Я дам тебе подарок, — подойдя ближе к Эйсу, Сакадзуки стоит над ним и смотрит сверху вниз, разглядывает бледное взмокшее лицо. — Сможешь выбрать, как я его прикончу. Этого мелкого выскочку, решившего, что у него есть право кидать мне вызов. Но Эйс молчит. Его глаза широко раскрыты и угольно-черными провалами смотрят перед собой. Его мелко-мелко трясет, а выступившая на лице испарина превращается в крошечные капли, слезами скатываясь вниз по вискам к дрожащему в отчаянии рту. Сакадзуки начинает понимать, что теряет терпение. И интерес. Появилось безудержное желание закончить все одним махом и перерезать глотки, чтобы разобраться с обоими раз и навсегда. Он присаживается на корточки напротив Эйса, подтянув в коленях запылившиеся бордовые брюки, так некстати замечая, что на рубашку успели попасть пятна крови. — Ладно, — хмурится Сакадзуки, расстегивая верхние пуговицы. — Нет в тебе милосердия. В отличие от меня. Не хочешь помочь ему сдохнуть быстро. Тогда сделаем, как любил делать мой отец. Пока еще был в своем уме. Потерянный, заторможенный взгляд Эйса невольно натыкается на сложную цветную татуировку из пестрых линий и розовых цветов сакуры на левой части груди и на плече Сакадзуки. Она хорошо проглядывается, когда он, сняв рубашку, остается в одной майке. — Знаешь, что это такое? — его короткий узловатый палец ведет по нескольким линиям, касается поплывших от времени цветков на своей коже, словно он сам вспоминает ответ на этот вопрос. — Это символ клана, в котором я вырос. Клана якудза. Синрин доку. Так он назывался. Когда еще существовал. На несколько мгновений он замолкает, пока его покрытое морщинами лицо не перекашивает от внезапной вспышки злобы. И вместо того чтобы убрать руку со своей груди, он лишь сильнее вжимает в кожу пальцы, будто собирается вырвать кусок. Поднимается он резко, сбоку на ходу приглаживает растрепавшиеся волосы, а после достает из кармана брюк складной нож. Полностью черный, с несколькими камнями спессартина в виде цветка сакуры на рукояти. Управляется с ним Сакадзуки виртуозно, крутит и подкидывает в воздух, ловит не глядя. Возникает желание побыстрее закончить со всем, что провоцирует раздражение. Раздражение на то, что он не испытывает должного наслаждения. Потому что, вопреки своей изначальной уверенности, у него так и не получается отыскать внутри себя то давно потерянное чувство. И почему-то в нем растет то, что никак не может расти. То, что должно было умереть вместе с чертовым Роджером. Сакадзуки выщелкивает лезвие ножа, и оно матово мерцает, несмотря на скудное освещение. День шел на убыль, а в крохотные окна солнце уже не светило. Он мельком смотрит на недвижимого Сабо, на его бесформенное от множества ударов лицо, на распухшие запястья и стертые грязные ступни, безвольно касающиеся земли. — У якудза есть одна традиция. В мое время к ней обращались достаточно часто. Мне всегда она нравилась, — схватив одну из рук Сабо, Сакадзуки мигом обращает на себя внимание Эйса и чувствует прилив энергии. — Знаешь, какая? Yubitsume, — хрипло на японском произносит он. — Отрезать фалангу пальца. В следующий миг именно это делает Сакадзуки с одним из пальцев Сабо. Быстрое, точное движение. Фаланга падает на землю и катится к ногам Эйса, заставляя его сначала вздрогнуть, а уже потом закричать изо всех сил, надрывая глотку. Он рычит, мотает головой, кусает до крови собственные губы, продолжал извиваться, но ничего не помогает. Эйс остается беспомощным, жалким, совершенно бесполезным, виноватым в том, что происходит на его глазах. Он даже не может их закрыть, он не может не слышать, он не может сделать абсолютно ничего. Не может вытереть липкие красные брызги, попавшие на лоб. Только смотреть. С ужасом в разрывающейся на миллиард частей душе смотреть на смерть Сабо. В какой-то момент он просто охрип. Его горло сковало кислотной болью, и каждый вдох давался Эйсу с трудом. Было похоже, что он начал медленно задыхаться. — Рано, Портгас. Рано. Это лишь одна фаланга. Согласно традициям – минус фаланга за каждый проступок. У мистера Кауэлла их аж целых два: моя компания в Лондоне и незаконное проникновение с последующей кражей моего имущества здесь. Но, знаешь, за такое не хватит всех пальцев рук и ног. Или хватит? Давай проверим, — вновь схватив Сабо за окровавленное запястье, Сакадзуки поднес к нему нож. — Ты правда думаешь, что, убив его сейчас, ты как-то… изменишь ситуацию? — Эйса трясло. В матовом полумраке лицо его выглядело как восковая маска, несмотря на то, что тело от головы до пяток то и дело прошивало дерганой дрожью. Он не мог отвести взгляд от Сабо, не подававшего признаков жизни. — Не напрягайся… Потому что с этой минуты все, что ты построил, все, что создал… Все теперь ничего не стоит. Сакадзуки отвлекся от намеченного плана, заинтересованно склонил набок голову и смерил Эйса сканирующим взглядом. Медленно подошел ближе. — И что ты пытаешься сейчас сделать? Запугать меня? — снова присев напротив, Сакадзуки поднес острие ножа к его рту. — Ты так и не научился этого дел… — Такая огромная сеть. И простирается везде, где можно… В ней столько людей всю свою жизнь работают на тебя… И почему-то именно Сабо и я пробили брешь в хваленой защите… Он просто раскатал твою самую большую кормушку в Англии, нарушил по меньшей мере тридцать процентов поставок по всему миру. Я бы должен смеяться, наверное… но я всегда думал над тем, почему именно Я? Почему не Гордон? И не кто-либо еще из твоих самых верных псов выполнял ту работу, что делал все это время я?... — О, смотрите-ка, как трогательно. Ты решил драматично поразглагольствовать, глядя, как твой ненаглядный подыхает от боли, удушья и потери крови. Ты знал, что пришить палец можно в течение десяти часов? Боюсь только, ему это не грозит. — И, кажется, сейчас я начал понимать, почему, — Эйс продолжил свою мысль, не реагируя на слова Сакадзуки. Он ощутил, как горячая быстрая слеза скатилась по щеке и застыла на подбородке. Наконец взглянув на ненавистного ему человека, он с огромным усилием изобразил улыбку. — Ты сублимируешь. Дело не в тех гребаных деньгах, которыми ты так стараешься прикрыться. И даже сейчас дело не в том, что мои друзья на свободе, а тебя обвели вокруг пальца… Нет. Ты просто до сих пор мстишь моему отцу. Не мне. А Роджеру. И в этом вся твоя проблема… Ты не можешь забыть… Удар. Голову Эйса мотнуло в сторону так сильно, что, помимо хруста в челюсти, он слышал еще треск в шейных позвонках, но, откашлявшись и сплюнув вязкую кислую кровь, он ощутил, как из глубин разума поднимается волна безудержного, безумного смеха. И он сорвался с его губ сначала шепотом, а затем все громче, с хрипами и свистом. — Бинго. Я прав… И это так банально, так очевидно, а я не понимал… Схватив за грудки, Сакадзуки тряхнул Эйса, притянул близко к лицу и сквозь зубы сказал: — О, маленький сукин сын делает вид, будто что-то понял, будто сумел догадаться о каких-то истинных причинах. Смею тебя разуверить в твоих нелепых предположениях. И ту игру, которую ты сейчас затеял, уверяю, тебе не потянуть. — А моему отцу ты то же самое говорил, когда убивал его в тюрьме? На долю секунды Эйс видит, как мелькает что-то в карих глазах, зрачок дергается, едва заметно расширяясь. И этого более чем достаточно, чтобы убедиться в достоверности той информации, которую Эйс смог найти. — Я сказал, тебе не по зубам играть со мной в такие игры, щенок! — одной рукой Сакадзуки хватает Эйса за горло, лишая доступа кислорода. — Ты привык так думать… но именно потому что мой отец способен был оставить тебя ни с чем… ты считал его угрозой, — захлебываясь пузырями крови изо рта, Эйс выплевывал каждое слово в попытке вдохнуть и смотрел налившимся краснотой уверенным глазом в лицо напротив, искаженное едва сдерживаемой яростью. — … ты убил из-за страха… и делаешь то же самое сейчас. — Заткнулся! — вновь ударяя Эйса, Сакадзуки стал менее сдержанным. Он отошел к столику в углу, где продолжала тлеть оставленная в золоченой пепельнице сигара, и сунул ее в рот. У него на лбу и висках блестели мутные капли пота, а уложенные волосы растрепались. — Твои старания ни к чему тебя не приведут. Потому что… — Ты все равно убьешь меня? — перебил его Эйс, заставляя снова обратить на себя внимание. И хотя один глаз заплыл так, что видеть он им уже не мог, Эйс все еще был в состоянии смотреть другим. На мгновение Сакадзуки померещилось, будто у этого сосунка может быть какой-то запасной план, и стоит быть благоразумнее. Но следующая мысль позволила отмести любые абсурдные сомнения. Будь у щенка Роджера план, он бы его уже провернул и не позволил бы своему дружку болтаться в кандалах, подобно мешку с дерьмом. — Его – да, — кивнув на Сабо. — А с тобой – даже не знаю, что лучше сделать. Глядя на Сакадзуки, Эйс уже не пытался выбраться из веревочных пут, что, вероятно, говорило об иссякших силах, боли и внутреннем ощущении бесполезности. Он сидел на корявом алюминиевом стуле измученной и сгорбленной фигурой, дышал ртом, пока кровь темной жижей стекала с его губ. Открытый глаз Эйса упрямо смотрел на Сакадзуки. — Сделай то… что сделал бы для своего сына, будь он на моем месте. Челюсти Сакадзуки злобно сжались. Под морщинистой желтой кожей яростно натянулись желваки, а сигара была скинута в пепельницу. Но не попала в нее – улетела вниз в ворох пыльной земли и закатилась в угол. Готовый к атаке, он, как ягуар, приблизился к Эйсу на три коротких шага. Было видно, с каким трудом Сакадзуки держит лицо. — Сына, говоришь, — хриплым голосом, возвышаясь перед ним. — Что ж, тогда варианта всего два, и оба – далеко не про жизнь. — Потому у тебя и нет сына. Не было и нет! Ты гребаный неудачник! Твоя личная жизнь просрана тобой еще с самого начала! — вдруг неистово стал кричать Эйс. — С самого гребаного начала! Меня еще в планах не было, а ты уже все просрал! Как последний неудачник, как тупой лузер! А теперь все, на что ты способен, – пытаться выдавить хоть какие-то эмоции, издеваясь над теми, кто всего-навсего показал тебе истину твоего положения. Это единственное, что может вызвать в тебе столько ненависти и злобы! То чувство, что ты неудачник. Неудачник, который прикрывается нелегальным бизнесом, властью и теми, кто делает за тебя всю работу. Был неудачником, им и останешься! Потому что всех, кто знал, какой ты на самом деле, ты убил собственными руками. Не так ли… Иори? Хватку больших, провонявших табаком рук Эйс почувствовал быстрее, чем успел осознать. Сдавив тугую и скользкую от крови шею, Сакадзуки, буквально дрожащий от злости, яростно выпучил глаза, когда увидел перед собой не Эйса, но человека, что умер тридцать один год назад. Он был последним, кто знал настоящее имя. … Иори, познакомься – это Роджер. Он тот, благодаря кому я сейчас имею возможность дышать, сидеть здесь и разговаривать... Желая отплатить, я спросил, чего бы ему хотелось. Знаешь, что он ответил? Он рискнул изъявить желание вступить в наш клан… И я готов принять тех, у кого живое сердце и ясный ум… … Иори, будь сдержанным. Ты мой сын. Веди себя подобающе! Якудза – это не только кровь и месть, но иерархия, правила и дисциплина… … Иори. Посмотри на меня. Я хоть и старик, но знаю, когда мне лгут. Не смей. Слышишь! Никогда не смей мне лгать… … Иори. Ты спешишь. Ты забываешься. Здравые мысли не придут к тебе, если ты эмоционально нестабилен. Почему меня слышит Роджер, а не мой собственный сын?.. … Иори, посмотри, что предложил Роджер. Как ты считаешь, готов ли он ко вступлению в Синрин Доку?.. … Иори, ирэдзуми – это не просто искусство, это дисциплина, это связь, это уважение. Это то, что будет с тобой всю жизнь… ... Иори, знаешь, твой дед любил повторять две вещи. Одна из них гласит, что сердце – сосуд человека, а вторая – то, что у тебя на сердце, отражается на лице. На твоем же лице я все чаще вижу тень… … Иори, оставь. Это сделает Роджер. У него хорошо получается заниматься каллиграфией… … Иори, поедет Роджер. В последнее время ты не в состоянии держать себя в руках. А на этих переговорах важна выдержка… … Я твой отец, Иори. И только мне решать, достоин ли ты стать следующим главой клана. Мое слово – закон… … Иори, то, что ты делаешь – непозволительно! Ты хочешь разрушить все, что я создал, променяв клан на деньги?!... … Ты мое разочарование, Иори. Когда ты стал таким? Что я сделал не так? Я старался тебя воспитать по всем традициям клана, но… Даже в Роджере я чувствую больше сына, чем в тебе… … В твоих глазах, Иори… Я вижу в них черноту, смерть… Я не знаю, что было в этой воде, которую ты принес, но… я прощаю тебя. А сможешь ли ты простить себя, когда увидишь, что отравил не меня, а свою судьбу?... Пелена воспоминаний, спровоцированная названным вслух именем, не позволила вовремя заметить, как Эйс умудрился извернуться головой в скользких от крови руках Сакадзуки. Извернуться и со всей силы укусить его за руку, впиваясь зубами в желтую кожу ладони, разрывая ее. Не ожидавший этого Сакадзуки возвращается в реальность, отшатывается назад на несколько шагов. Он с недоверием смотрит на свою руку, где между большим и указательным пальцами зияют сочащиеся кровью отметины зубов. И эта его кровь – такая же красная, как и у Эйса. Такая же липкая и кислая, если ее попробовать на вкус. Нет никакой разницы. Их кровь на вид совершенно и ужасающе идентична. Сакадзуки делает вдох. А в следующую секунду железная цепь оказывается на его шее, затягиваясь удавкой. Дезориентированный внезапной атакой, он судорожно поддевает пальцы под холодные звенья и пытается их оттянуть, но Сабо не дает ему шанса. Едва ли не всем своим весом тот тянет цепь у него за спиной – со сбившимся прерывистым дыханием и со всеми силами, на которые был способен против человека крупнее себя. Сабо знал, что если у него есть шанс, то он только один. Один-единственный из возможных, и он обязан его использовать. Собственная жизнь тому не цена. Она – возможность. И Сабо использует ее. Но прежде чем совершить решающий маневр, он успевает посмотреть на Эйса, на его полностью растерянный вид и нарастающий ужас в его глазах. Возможно, Сабо сказал бы ему что-то напоследок, если бы голос не отказывал. Тогда он постарался, чтобы во взгляде, в его последнем взгляде Эйс увидел только самое лучшее, самое светлое и самое искреннее, на что он был способен. И Эйс увидел. Как Сабо пнул Сакадзуки ногой под колени, лишив равновесия, а затем обхватил одной рукой поперек груди и резко потянул на себя так, как хватило бы смелости лишь тому, кто не боится последствий. Инерционная сила падения сделала свое дело. Как и правильно выбранный момент растерянности Сакадзуки. Штырь, торчавший позади в стене, сыграл ту роль, которую Сабо отвел ему заранее. Все, что имело для него значение, – это то, что план сработал. Остальное уже медленно теряло смысл, несмотря на то, что его сознание еще цеплялось за реальность. Позволяя слышать пронзительный крик, разрывающий собственное горло, последние булькающие хрипы Сакадзуки и ощущать вес его ослабевающего тела, давившего спереди. Сабо слышал, как заорал Эйс. Как тот бился в истерике беспомощно, яростно, в бесполезных потугах освободиться от пут, что связывали руки и ноги. Сабо слышал, но знал, что дальше Эйс точно справится, ведь он сильный. Сильнее его. Сабо позволил себе улыбнуться. Последние вдохи Сакадзуки затихали, и, пока его сердце не сократилось в последний раз, пробитое насквозь, Сабо шепнул: — Один – один, ублюдок… Боль настигла Сабо, когда безвольное тело ублюдка стало оседать под собственной тяжестью. Штырь потянуло вниз, насаживая Сабо все дальше. По каким-то неведомым ему причинам он продолжал оставаться в сознании, совсем этого не желая. Но разум бесполезно цеплялся за реальность. — Сабо! Сабо! НЕТ! Нет-нет-нет-нет! Стой! Держись! Только глаза не закрывай! Сабо, твою мать! Я сейчас, сейчас… — голос Эйса дрожал, срывался. Он раскачивался на стуле, напрягая тело до предела, пока не рухнул боком на утоптанную землю, не сдержав болезненного вскрика. На пару минут и без того шаткое сознание помутилось, но уже вскоре он зацепился взглядом за что-то, тускло мерцающее в постепенно темнеющем сумраке сомалийского вечера. За крошечные вкрапления блестящих спессартинов на складном ноже Сакадзуки. Превозмогая жгучую боль в очевидно сломанной руке, Эйс елозил в пыли и продолжал терять драгоценное время. Срывался то на слезы, то на раздражение, то чувствовал настигавшую его безнадежность, проклиная свою жизнь с самого ее начала. Пока его пальцы не коснулись прохладной рукояти ножа. Дальше все происходило как в тумане. Картинки, боль, рывки, боль, движения, боль, снова боль и невыносимое, неистовое желание остановить время, хотя бы на мгновение, на совсем чуть-чуть, пока Эйс еще слышал слабые хриплые вдохи. Он хотел, чтобы мир застыл ради него. Ради Сабо. Веревка лопнула от последнего надреза. Освобожденный наконец Эйс кое-как подполз ближе, с трудом поднялся и увидел безжизненное лицо Сакадзуки, его остекленевшие глаза и густую кровь, что переполняла рот и текла по его подбородку. Мертвый человек, разрушивший жизнь его и не только, больше не двигался. Сабо закашлялся позади мертвого тела, и Эйс опомнился. Штырь торчал под небольшим углом вверх, затрудняя любые манипуляции. Однако выбора у Эйса не было, снять лишний груз необходимо, ведь каждая секунда на счету. — Потерпи, Сабо… немного, сейчас. Я сниму его. Только будь в сознании, пожалуйста, я тебя прошу. Потерпи, будет больно, наверное… — Перестань, — шептал Сабо в ответ. — Нет! Я не перестану! Терпи давай! Сейчас… Напрягшись всем телом, Эйс ухватил тело Сакадзуки и потянул из последних оставшихся сил. Немалый вес еще немного накренил штырь, а Сабо завыл от боли. — Прекрати! — Нет! Еще чуть-чуть! — Эйс, хватит, пожалуйста… — Пошел ты! — новый рывок позволил сдвинуть тело еще больше. Эйс с трудом игнорировал страдания и просьбы Сабо, продолжая начатое, чтобы в итоге скинуть Сакадзуки прочь с глухим стуком о землю. Открывшаяся картина состояния Сабо Эйса не удивила. Он знал – ничего хорошего ждать не стоит. Так и вышло. Черный рифленый штырь торчал под левой ключицей, а из раны сочилась кровь. У Сабо не осталось сил держать себя на ногах. Не из-за боли. Из-за взгляда Эйса, направленного на него. — Нет, стой, не падай. Держись! Сабо! Сабо! Да пожалуйста, блин! Ты думаешь, я позволю? Позволю вот так вот? Нет! Хрена с два! Нет-нет… — подхватывая его рукой. Выдохнув кровью, Сабо приоткрыл глаза. Попытка сфокусироваться провалилась. Снова пробовать он не стал. — Оставь. У меня нет сил… Просто уйди. — Я бы врезал тебе. Я еще это сделаю, обещаю. — Конечно, — шепот и слабая улыбка. Сознание начало постепенно терять контакт с реальностью, а в теле все больше и больше ощущалась приятная легкость. — Давай сейчас и закончим… Только знаешь… набери Ло… Он должен тебя забрать… Думаю, он все еще недалеко… знаешь его номер?.. — Откуда… но… где я, блять, телефон тут найду?! С трудом Сабо повернул голову, указав на лежащего Сакадзуки. — У него… точно есть… найди и проваливай. Это все, чего я бы сейчас хотел… — Эй! Эй! Сабо! Сабо! Ощутив, как он ослаб в его руках, Эйс в панике захрипел, стиснув зубы. Пульс на шее Сабо еще прощупывался, но как долго – вопрос времени. И единственное, что оставалось Эйсу – импровизировать, так как долго удерживать человека одной рукой на исходе собственных сил – дело заранее провальное. Ему, вероятно, помогло бешеное количество адреналина, выброшенного в кровь, иначе сложно объяснить, как Эйс додумался натянуть цепи на руках Сабо таким образом, чтобы приподнять его на достаточную высоту, и зацепить их за старые крючья, торчавшие в той же стене, но над головой. Это было чертовски сложно, и пришлось удерживать Сабо в стоячем положении, буквально почти прижав его к стене. Каждые несколько секунд Эйс проверял его пульс, с паникой отмечая замедление. Нагрузка на плечевые суставы Сабо оказалась колоссальной, но это помогло хоть как-то зафиксировать положение его тела, избегая давления. Как только Эйс это понял, он осторожно отошел и ринулся обыскивать труп Сакадзуки. В кармане его брюк он действительно нашел телефон. Нашел и трясущимися, испачканными липким пальцами спешно набрал номер, который, как он думал, ему уже никогда не пригодится. Ответили через три гудка. — Да. Эйс струхнул, крепче сжимая телефон. Он узнал голос брата, будто только вчера его слышал. — Я слушаю. Кто это? Сабо, ты? — Это я, — проговорил он, сглотнув густую слюну, — Эйс… — Что… Эйс, правда ты?! — Ло, слушай, ты нужен тут. Очень нужен! Он сказал, что ты недалеко, ты можешь вернуться… — Где ты? Куда вернуться? — В Могадишо. Мы тут, и Сабо… Он… Он умрет! Я не знаю, не знаю, что делать! Пожалуйста, скажи, что я могу сделать?! Чем могу ему помочь?! — Что с ним? — тон Ло казался спокойным, но это лишь с виду. — У него штырь в плече. И кровь, она не останавливается… Он точно дохера крови потерял… — А Сакадзуки? — Да хер с ним! Он сдох! Скажи, что с Сабо делать! — Пульс. Проверь его. Несмотря на то, что проверял его буквально минуту назад, Эйс снова подлетел к Сабо и уложил два пальца в район сонной артерии, прижимая телефон плечом к уху. Но под влажной кожей он не почувствовал ритм. В панике переместил пальцы выше, ниже, в сторону, но все было одинаково глухо. Эйс судорожно задышал, ощутив, как стало больно в груди и горячо глазам. — Ло… Кажется… Я не чувствую пульса. Его нет.
