Десять лет в поисках Завтра*

      Когда человек переступает внутри себя порог собственной честности, он делает выбор. Выбор, сформированный добровольно. Выбор, основанный на личных убеждениях, сложившихся в процессе взросления. Выбор, о котором впоследствии может пожалеть, а может и нет. Выбор за выбором, как шаг за шагом, создающие путь из ошибок, побед, поражений и борьбы. Борьбы с собой ли, со своими демонами или с теми, кто на них похож. И возможно, в самом конце своего пути человек сможет понять, стоил ли тот самый выбор всей его прожитой жизни, или это была его величайшая ошибка. Но, во всяком случае, это не будет иметь уже никакого смысла. Даже великая борьба порой заканчивается абсолютно нелепо. И, как часто бывает, нелепой оказывается сама смерть.       В васицу, как всегда, витал тонкий аромат чернил, рисовой бумаги и неизменный запах игусы, когда молодой человек замер у порога и почтительно поклонился.        — Проходи, Иори, — не глядя на пришедшего, суховатый мужчина преклонного возраста мягкими и быстрыми движениями каллиграфической кисти закончил написание и глубоко выдохнул, прежде чем ополоснуть инструмент и убрать его в футляр.       Он помассировал запястья.       — Не так я в этом ловок, как раньше.       — Ты в неделю пишешь больше двадцати писем. Зачем так напрягаться, когда можно сделать это проще и быстрее? Люди придумали для этого шариковые ручки.       — Это часть традиций и этикета. Ручки делают текст безликим. А когда ты используешь кисть и чернила, то тот, кто будет читать письмо, сможет прочесть не только твой настрой, но и мысли между строк. Здесь написание каждого кандзи – целое искусство. Мягко ли, резко, с задумчивостью или настойчивостью. Ручкой на бумаге ты никогда не сможешь повторить такое.       — Времена меняются, приоритеты – тоже, — с едва заметным безразличием ответил молодой человек, глядя в щель приоткрытых сёдзи, откуда тянуло сыростью. — Ты зачем-то звал меня. Есть срочное дело?       Мужчина выпрямил спину, сложил ладони на колени, немного помолчал, прикрыв веки, а затем принялся складывать письмо.       Иори терпеливо ждал.       — Да. Звал, — разглаживая стороны сгибов тонкой рисовой бумаги. — Ты же помнишь тот месяц, когда я ездил в Сендай?       Иори кивнул, глядя на отца.       — Все прошло гладко, и я подписал договор об их присоединении к Синрин Доку. Но одного я тебе не рассказал. В один из дней на меня совершили покушение. И, как видишь, конечно, неудачное. Говорю тебе это, лишь потому что считаю необходимым объяснить важность человека, с которым ты сегодня познакомишься. Ведь он буквально спас мне жизнь. Не моя охрана.       Снаружи гэкая на террасе послышались довольно громкие глухие шаги. Они звучали издалека, но, приблизившись, прекратились ровно там, где через неширокую щель в неприкрытых сёдзи ощутимо сквозило. Краем глаза Иори заметил там мельтешение. Напрягся.       — Господин Масанобу, я могу войти? — послышался запыхавшийся голос.       — Да, заходи. Ты вовремя. Я как раз рассказывал сыну об инциденте в районе Аоки.       В васицу, неподобающе резко раздвинув сёдзи, так что створки громыхнули и затряслись, вошел парень, одетый довольно неофициально, просто. Замер на пороге, оглядел присутствующих и, спохватившись, видимо, вспомнил о правилах поведения. Он поклонился, сел на пол, с трудом подобрав под себя колени.       Господин Масанобу по-доброму усмехнулся и покачал головой. Конверт в его руках обрел сургучную печать, символизирующую клан Синрин Доку.       — Не напрягайся так. Успеется еще. Наша культура уходит корнями глубоко в историю нашей страны. Это надо прочувствовать. Прожить. Видно, что тобой совсем не занимались.       — Хорошо, — улыбнулся мальчишка, прикрыл за собой створки сёдзи и по пригласительному жесту занял место недалеко от низкого стола, где сидел господин Масанобу.       Точно напротив Иори, который именно в этот момент почувствовал в себе первые ноты раздражения. Его щека нервно дрогнула из-за того, что он не соизволил быстро взять себя в руки. Но, к счастью, непозволительная слабость замечена никем не была.       — Иори, познакомься – это Роджер. Он тот молодой человек, благодаря которому я сейчас имею возможность дышать, сидеть здесь и разговаривать. Такие внимательность и честность не должны оставаться незамеченными. И, желая отплатить Роджеру, я спросил, чего бы ему хотелось, — господин Масанобу, будто сверяясь, повернул голову к гостю, и тот кивнул дергано, с улыбкой. — И знаешь, что он ответил? Он рискнул изъявить желание вступить в наш клан. Ни в Кагэноцуки-Гуми, ни в каком другом клане будущего у него не будет. Как у того, кто стал частью откупа за долги... Как у любого не японца. Однако, я все же обязан ему жизнью. Это естественно потребует определенных умений и усилий. Но я готов принять тех, у кого живое сердце и столь ясный ум…       Отец продолжал говорить, а этот неуклюжий малолетний недомерок с непослушными волосами и чересчур радостной улыбкой с удовольствием ему отвечал. С виду это даже походило на диалог или беседу, если думать шире. На то, чего между ним и отцом Иори не помнил с самого детства. Примерно лет с восьми. Поэтому неприятное чувство тревоги закололо в поджилках, а кулаки сами собой сжались, спрятанные на коленях под небольшим столиком. Принять в клан гайдзина?!       — Как считаешь, сможешь достойно обучить его? Роджер – умный парень, а в Синрин Доку ум – одно из почитаемых качеств, присущих членам клана.       Была ранняя весна. Примерно начало февраля. Ночью выпал снег, а пасмурным днем он растаял, словно его и не было. Земля в саду размякла, мокрые ветви садовой сливы раскачивались от порывов ветра, создавая шорохи за стенами. Они кидали холодные капли на доски террасы, а наутро на них появлялся хаотичный бархатный узор инея. Пахло сыростью. Пахло отчаянием. И, глядя сквозь щель створок сёдзи, Иори думал, что этот день ему запомнится. Он не ошибся.

________

      Недомерок рос на глазах. В прямом и переносном смысле. Вытягивался, крепчал и схватывал все на лету, даже когда Иори намеренно создавал ему сложности. Роджер, подобно заряженной бесконечно-положительной энергией машине, не умел сдаваться. Он не унывал и не расстраивался, а любое замечание или выговор принимал с этой вечно-идиотской улыбкой и горящими глазами. С каждым днем Иори Сакадзуки тошнило от него только сильнее. А прошел всего лишь год с момента его появления в клане. В Синрин Доку завелся паразит.       Но не только паразитарная инвазия клана напрягала Иори. Более его приводило в недоумение и вызывало чувство отторжения толерантная и непримиримо гибкая политика отца в роли главы клана. Как внутренняя, так и внешняя. Что Иори в качестве официального преемника власти наглядно ощутил на встрече, посвященной условиям перемирия с представителями конкурирующего клана – Кагэноцуки-гуми.       В чайной комнате за низким чайным столом, один конец которого утопал в матовом свете полуденного солнца, проникающего сквозь небольшие окна, сидели трое против троих. Масанобу Сакадзуки замер, погруженный в размышления, пока его чашка с зеленым чаем медленно остывала. Иори находился от него по правую руку и с трудом выдерживал бесполезное молчание. Видя на лицах напротив едва заметные хитрые усмешки, движения губ, бровей и на удивление целых пальцев, он испытывал непреодолимое желание проучить их как следует, чтобы эти никчемные люди никогда не смели так смотреть на него. На Синрин Доку.       От раздражения у него засвербило в носу, а суставы в коленях заныли от долгого нахождения в статичном состоянии. Иори почувствовал, как немеют пятки. Он поднял пиалу, опрокинул в себя порцию чая, подобно саке, и громко поставил ее обратно на стол. Больше к чаю так никто и не притронулся. Царившая в прогретом июньским теплом помещении напряженная тишина была развеяна.       — Этому не бывать! Порт – наш ключевой район, и вы, разумеется, об этом знаете, — едва сдерживая ярость, сказал Иори. — Синрин Доку не позволит решать эффективность ваших дел за наш счет!       Лидер Кагэноцуки-гуми Такэда Масааки с улыбкой, таившей в себе легкую издевку, спокойно ответил:       — Молодой человек, это всего лишь предложение. Ваш отец наверняка понимает, что сотрудничество нередко требует уступок. И я не сомневаюсь, что господин Сакадзуки поступит таким образом, какой сочтет лучшим, чтобы прекратить вражду между нашими кланами.       Эти слова только больше разозлили Иори. Он поднялся на ноги, игнорируя взгляд отца.       — Уступки?! — возмущаясь громче. — Это не уступка, это попытка поставить нас на колени! Вы думаете, что можете диктовать нам условия? Если вы хотите открытой войны, скажите прямо, а не прячьтесь за этими жалкими предложениями!       Сакадзуки-старший резко поднял руку, останавливая Иори. Его голос был холодным, но твердым:       — Иори. Ты мой сын. А посему сядь. Будь сдержан и веди себя подобающе. Якудза – это не только кровь и месть, но иерархия, правила и дисциплина. Умение слышать и быть гибким. От голоса отца он замер, но глаза продолжали полыхать гневом. Иори сел обратно, бросив презрительный взгляд на Такэду, на что тот лишь ухмыльнулся краем рта и пригубил остывший чай.       Встреча продолжилась в напряженной обстановке. И хотя Иори больше не смел вставить в диалог лидеров кланов ни слова, позиция его оставалась прежней. С отчаянием и злостью он понял, что разрыв между ним и отцом стал еще глубже. Ведь для Иори слова отца были равносильны признанию слабости, и старик лишь подтвердил свою "мягкотелость”.       Дни шли один за другим. Слетали первыми ласточками из-под крыш окраин Сибуи, проливались летними дождями на горячий асфальт, опадали желтыми листьями гинкго на сухую траву у колумбария Зосигае в Синдзюку. Иори стоял у каменного монумента, где золотистые кандзи складывались в имя “Рэйка”. Он смотрел, не моргая, и осеннее солнце грело его взмокшую в рубашке спину. У ног лежал свежий букет белых хризантем.       — Все изменилось, — сказал он тихо в никуда. — Все изменилось, мама. Но лучше не стало.       Иори покинул усыпанную желтой листвой Зосигаю и уверенным шагом направился туда, где его ждали с уважением, которого заслуживал наследник клана Синрин Доку.

__________

      На следующий день глубоким вечером Масанобу Сакадзуки позвал своего сына к себе для разговора.       В помещении царил полумрак. Бумажные перегородки сёдзи едва пропускали слабый свет садовых фонарей. Слегка пахло горелым воском. Отец сидел за низким столом, держа в руках чашу с теплым саке. Напряженный, но пытающийся сохранять спокойствие, перед ним стоял Иори.       Масанобу молча разглядывал его. Звенящую тишину нарушало лишь редкое потрескивание свечи.       — Где ты был этой ночью? — наконец раздался его хрипловатый голос.       Иори не отвел взгляд, заранее подготовив ответ:       — В доках. Разбирался с поставкой.       Масанобу медленно поставил чашу саке на стол. Его взгляд оставался спокойным, но в глубине глаз вспыхнуло что-то опасное.       — Ты врешь.       Иори не дрогнул, но едва заметно сжал кулаки.       — Отец…       — Иори. Посмотри на меня, — голос Масанобу стал ниже, тяжелее. Он слегка подался вперед, пристально вглядываясь в лицо сына. — Я хоть и старик, но знаю, когда мне лгут.       Иори молчал. В груди у него все сжималось от напряжения.       — Не смей. Слышишь? Никогда не смей мне лгать…       Он сказал это тихо, но в произнесенных словах звучал холодный приказ, наполненный стальной уверенностью. Это был не просто упрек – это было предупреждение.       Иори сглотнул. Он знал, что его отец мог быть суровым, но сейчас в нем ощущалось нечто большее – почти угроза.       Отец еще несколько секунд пристально смотрел ему в глаза, а затем отвернулся, поднял чашу с саке и сделал глоток, словно оставляя Иори время на размышление.       — Помни, сын мой… В этом мире можно предавать кого угодно. Но не того, кто дал тебе имя.       Внутри Иори вспыхнуло раздражение, но он не ответил. Вместо этого он низко поклонился и, скрывая эмоции, вышел из комнаты, чувствуя, как внутри него нарастает нечто темное и неудержимое.

______

      Политику, которую его отец, проводил в клане Синрин Доку, с каждым днем терпеть становилось все сложнее. Вместо традиционного контроля над территориями, силы и влияния Масанобу Сакадзуки больше склонялся к дипломатии и сделкам с внешними группировками, заключая союзы, которые, по мнению Иори, унижали их клан. Он видел, как старик позволял другим организациям забирать лакомые куски их бизнеса, уступал зоны влияния, лишь бы сохранить шаткий мир.       В клане находились те, кто был недоволен таким положением дел, но никто не осмеливался открыто противоречить главе. Иори же не боялся. Он чувствовал, что отец теряет хватку, и, по его мнению, это угрожало в будущем не только ему, но и всей организации. Однако открыто пойти против него означало подписать себе смертный приговор. Именно поэтому и родилась организация Гинкэй, о которой знали лишь те, кому лично доверял Иори, и о которой никогда не говорили вслух, но она нашла отражение в рисунке ирэдзуми на его плече.       Глядя на свое отражение в зеркале, Иори не смотрел на лицо, он смотрел, как черные изогнутые линии сантиметр за сантиметром сходятся еще незаконченным узором на его плече в тугую спираль. Как расцвел первый бледный цветок зимней сакуры на его ключице. Как воспаленная, покрасневшая кожа плакала каплями сукровицы, что медленно стекали по его бледной груди. Он смотрел на это, сминал пальцами края черной рубашки и, стоя в предутреннем часу в собственной комнате, испытывал чувство одиночества, отчаяния и пульсирующей в сердце боли.

______

      Бумажный фонарь отбрасывал мягкий свет, заливая комнату золотистыми тенями. На деревянном столике у стены стояла фарфоровая чашка с тушью, а рядом – уже знакомый инструмент тебори – длинные иглы, прикрепленные к бамбуковой ручке. В воздухе смешивались запах рисовой бумаги, теплого воска и горьковатый аромат зеленого чая. От сквозняка, стелящегося по полу, было прохладно. Иори сидел, скрестив ноги. Он без рубашки, и было хорошо видно, как его кожа блестит от тонкого слоя масла. На правом плече уже проступал узор – расходящаяся черная спираль, ее лучи напоминали облака, среди которых местами оставались небольшие пустые места. Сегодня мастер должен был продлить рисунок вверх, к шее, и набить первый цветок сакуры.       — Смогу ли я закончить его до лета? — спросил Иори, глядя на старого мастера, известного как Хори-Кандзи.       Мастер промолчал. Обмакнул кисть в тушь, провел ею по коже Иори, словно художник по шелку. Затем взял инструмент – длинную иглу на бамбуковом держателе и слегка наклонился. Его пальцы, привычно сжимающие инструмент, казались прочными, как узловатые корни старого дерева. Холодная рука коснулась кожи, очерчивая новые линии. Затем игла.       Первый укол.       Иори вздрогнул, но не издал ни звука. Он чувствовал, как острая сталь протыкает кожу, вгоняя под нее тушь. Боль была терпимой, но тягучей, как затянувшийся дождь, а ноющая пульсация все больше и больше расходилась по спине и шее, доходя до ребер. Отчетливее становились спиральные полосы, дотягиваясь черными облаками до его шеи, в то время как между ними тонкими росчерками начал проявляться первый цветок сакуры — словно легкое дуновение весеннего ветра.       Он знал, что это испытание. Якудза не уважали тех, кто стонал или просил передышку. Уважающий себя член клана терпел столько, сколько требовалось. Пока мастер сам не завершал сеанс, откладывая тебори.       — Скорость не главное, — сказал Хори-Кандзи, не отрываясь от работы. — Главное – не сбежать.       Выдохнув, Иори закрыл глаза. Он слышал, как за дверью чайная хозяйка готовила напиток для мастера, слышал ее шаги, голос, но буквально мгновение спустя звук царапающей кожу иглы заглушил все вокруг. Он почувствовал, как сквозь кожу проступали капли крови и как медленно они смешивались с холодными чернилами.       — Летом будет трудно скрывать.       Хори-Кандзи только хмыкнул. Татуировка якудза — это не просто метка. Это клятва, печать на теле, от которой нельзя отказаться.       — Тебя это беспокоит?       Иори не ответил.       — Облака уносят прошлое, — задумчиво произнес Хори-Кандзи, продолжая работу. — А цветы напоминают, что все проходит. Абсолютно все.       — Можно и так. Однако… Вы слышали, что тень способна скрыть человека, но не его след? Хори-Кандзи коротко кивнул, словно одобряя услышанное.       — Не боишься носить его?       — Если бояться, не стоит и начинать.       Мастер усмехнулся. Снова погрузил иглу в тушь.       Веки сомкнулись сами собой. Иори знал, что этот рисунок останется с ним навсегда. И когда игла снова коснулась его кожи, он лишь глубоко вздохнул, позволяя мастеру делать свою работу.       Очередная зима прошла. Почти бесснежно, слякотно и нервно.

__________

      Постоянный эмоциональный надрыв не способствовал концентрации. Иори знал это, вот только поделать ничего не мог. Казалось, любые его слова или действия перестали иметь любого рода ценность для отца. Идеи не вызывали отклика, а чувство отчужденности росло в геометрической прогрессии.       В отличие от того же Роджера.       Тому стукнуло уже двадцать. За два года он стал выглядеть совсем иначе. Из тощего паразита внешне он стал больше походить на мужчину. Пропали мальчишеские угловатые плечи, наросла с каждодневными тренировками мышечная броня; лицо потеряло округлость, приобретая больше жесткости и выразительности; окончательно сломался и перестроился голос. И единственное, над чем успел позлорадствовать Иори, – на лице у сосунка стала активно пробиваться щетина. Растительность, которая была вовсе не в почете в кланах якудза. Ведь лица без бород неизменно ассоциировались с дисциплинированностью и строгими правилами, что важно для соблюдения кодекса чести. По этой причине Иори мстительно усмехался, когда утром, проходя мимо умывальной комнаты, замечал неуклюжие попытки Роджера сбрить все под ноль. А затем и последствия этих попыток в виде кровоточащих порезов на подбородке и щеках. И тем не менее, несмотря на внешние изменения, паразитическая суть Роджера осталась прежней. В чем Иори не переставал убеждаться.       В дальней глухой части сада поместья Синрин Доку, скрытый от посторонних глаз за высоким бамбуковым забором, располагался частный тир – место, где тренировались доверенные люди клана. Крепкий деревянный навес защищал полигон от дождя, а дальняя стена, испещренная отметинами от пуль и ножей, говорила о ее довольно частом использовании. И Иори, считывающий хаотичный рисунок из отверстий, уже представлял, как добавит новых, но не слишком разнообразных. Он привык стрелять точно в цель. Медленно вставляя патроны в обойму пистолета, он чувствовал приятную тяжесть оружия в руках. Но и не свойственное ранее напряжение в запястьях. Тренировка ощущалась нервозной – он не мог полностью сосредоточиться. Внутри все кипело. А причина сего состояния стояла левее в нескольких шагах от него. Роджер.       — Может, сосредоточишься? — подал тот голос.       С силой вбив обойму, Иори сжал челюсти, но даже носом не повел в его сторону.       — Сосредоточусь, когда ты перестанешь здесь ошиваться.       Роджер, стоявший у соседней стойки, спокойно передернул затвор своего пистолета.       — Твой отец попросил тренироваться вместе. Так что хочешь ты этого или нет – мне придется тут ошиваться.       Иори молча поднял пистолет и сделал серию выстрелов. Несколько пуль попали точно в цель, но одна ушла в сторону. Затрепетали листья на ветках миндаля. Увидев результат, Роджер беззлобно засмеялся и потер ладонью щеку.       — Ты не можешь нормально стрелять, когда злишься. Вот поэтому глава тебя не слушает.       Треск ломающегося терпения Иори был почти слышен в воздухе. Он повернулся к Роджеру, резко вернув пистолет на стойку.       — А ты удобно устроился, а?       Роджер чуть склонил голову набок, как будто ожидая продолжения.       — Ты выполняешь то, что выгодно тебе, и отец тебя за это хвалит, — пока еще сдержанно, но уже с нотами осуждения сквозь зубы выдавил Иори.       Но он не успел сказать что-либо еще. За его спиной послышалась медленная твердая поступь. Глава клана подошел ближе, наблюдая за обоими. Он был спокоен, как и всегда, но в глазах читались усталость и холод.       — Иори… ты спешишь, — спустя долгую минуту и внимательный взгляд на мишени изрек он.       Иори сжал кулаки, но сдержался от необдуманных высказываний.       — И забываешься, — продолжил отец, скрестив руки за спиной. — Здравые мысли не приходят к тому, кто не умеет сдерживать себя. Почему меня слышит Роджер, но не мой собственный сын?       Все внутри Иори полыхнуло в ответ на его слова, и сдержанность полетела в тартарары.       — Роджер? Роджер слышит. А я – нет?       Безмятежно положив пистолет на стойку, Роджер спокойно посмотрел на него.       — Может, тебе стоит задуматься, почему так?       Иори не ответил. Но, глядя на него в ответ, выхватил пистолет со стойки и выстрелил. С навеса испуганно вспорхнула пара синиц, и с поднявшимся ветром упали первые капли обещанного еще с утра дождя.       Пуля пробила мишень насквозь прямо по центру. И каждый из присутствующих знал — то был не ответ. То была самая настоящая ярость.

_____

      Через еще полгода, когда Сибуя снова погрузилась в промозглую, ненавистную для Иори зиму, случилось очередное судьбоносное событие. И, что печально, – не то, на которое он надеялся.       Зал, где проводились важные собрания клана Синрин Доку, располагался в сердце главного особняка. Уединенный, скрытый от посторонних глаз, он был буквально пропитан историей и атмосферой власти. Его пол устилали чистые татами, а вдоль стен стояли тяжелые лакированные шкафы. В них хранилось огромное количество свитков, в том числе с кодексами клана, старые бухгалтерские книги с записями о каждой сделке и вся история клана с момента его основания и по сей день. А ярким и несомненно главным символом всего этого был расшитый шелковыми нитями свиток с нарисованным на нем тигром под цветущим деревом сакуры как олицетворение стойкости и силы клана. Рядом с которым белыми кольцами дымила костяная чаша для благовоний. Вход в зал был привилегией. И попадали сюда лишь необходимые, значимые люди. Сегодня здесь сидели трое.       Глава клана Синрин Доку занимал центральное место чуть выше остальных, сидя на татами перед столом, на котором аккуратной стопкой лежали бумаги. Справа от него сидел Иори, скрестив ноги и стараясь не показывать, насколько сильно его раздражает само присутствие здесь. А слева, в отдалении, сидел Роджер. Молчаливый, собранный, почти отстраненный.       Сёдзи плотно задвинуты, и звуки снаружи почти не проникали в помещение. Вечер стоял невообразимо тихий. Обогреватель в центре зала работал на износ, хотя в воздухе все равно ощущалась зябкость.       Глава клана медленно перевел взгляд на документы перед собой. Бумага была слегка помята – видно, что он перечитывал ее не раз. Он взял один из листов и развернул его, скользнув по нему взглядом.       — Иори, посмотри, что предложил Роджер, — наконец заговорил он. Голос его звучал ровно, но в нем чувствовалась странная тяжесть. — Как ты считаешь, готов ли он ко вступлению в Синрин Доку?       Иори почувствовал, как в районе живота все неприятно сжалось и скрутило. Отец не спрашивал его мнения – он проверял его.       К счастью или же наоборот, Иори знал, что в этих бумагах. В них Роджер предложил подробную систему финансового контроля, способную не только обеспечивать стабильность доходов клана, но еще и проводить сделки с большей осторожностью, минимизируя утечки и вмешательство конкурентов.       Рационально. Логично. Выгодно.       Но для Иори это был не просто расчет. Это еще один шаг, еще один кирпич в фундамент, который возводил Роджер под ногами его отца. И лишь от одной этой мысли Иори хотел разнести все вокруг в щепки.       — Ты уже все решил. Зачем ты спрашиваешь меня?       Глава клана, одетый сегодня по важному случаю в традиционное темно-зеленое кимоно, в отличие от того же Иори и Роджера, поднял на него тяжелый проницательный взгляд.       — Потому что хочу понять, способен ли мой сын видеть дальше своей обиды.       Почувствовав, как внутри вскипела ярость, ядом растекаясь по телу и сдавливая грудь железным обручем, Иори не смог сдержать злую усмешку. Воздух в комнате вдруг показался спертым, а стены — слишком тесными. Он понял, что его мнение здесь ничего не изменит. Отец уже принял решение – вопрос был лишь в том, как сам Иори на это отреагирует.       Но сказать что-то против? Опровергнуть?       На глазах у Роджера? Перед лицом отца?       Нет. Это было бы проявлением слабости.       И потому, с трудом сдерживая эмоции, Иори встал, совершил медленный поклон, но его взгляд остался совершенно нечитаем.       — Я не буду спорить с твоим выбором, отец.       Масанобу молча смотрел на него еще мгновение, прежде чем кивнуть. Как и Роджер, что не проронил ни слова, но взгляд которого Иори чувствовал всей своей напряженной спиной. Этот ублюдок знал, что победил.       Слова ни к чему. Все уже сказано.       Когда Иори покидал комнату, его шаги глухо звучали по татами. А когда ступни наконец коснулись холодных досок пола за пределами зала, за границей закрытых сёдзи перед лицом заснеженного сада, он зашипел, выпуская воздух из легких сквозь зубы. В словах действительно давно уже не было никакого смысла. Он это понял, как и кое-что еще. Больше не было сил просто наблюдать.

_____

      Иори терпеть не мог не только Роджера, но и ту политику, которую его отец как глава клана стал вести в Синрин Доку после смерти матери. Вместо традиционного контроля над территориями, силы и влияния Масанобу Сакадзуки все больше склонялся к дипломатии и сделкам с внешними группировками, заключая союзы, которые, по мнению Иори, унижали и вносили смуту в их клан. Он видел, как старик позволял другим организациям забирать лакомые куски их бизнеса, уступал зоны влияния, лишь бы сохранить шаткий мир. Многие в клане были недовольны, но никто не осмеливался противоречить главе. Иори же не боялся. Он чувствовал, он видел, как отец теряет хватку, и это угрожало в будущем не только ему, но и всей организации. Однако открыто пойти против него означало подписать себе смертный приговор. Поэтому действовать предстояло продуманно и крайне осторожно. С учетом того, что на стороне главы клана все еще находились довольно влиятельные люди, доверять которым было слишком опасно.       Несмотря на столь двоякое положение дел и отношение Иори к политике отца, его расписание оставалось довольно загруженным. Дела клана не стояли на месте и требовали ежедневного вовлечения, что было Иори лишь на руку как лучшее прикрытие для собственных дел. Однако несколько раз в неделю по ночам ему все-таки удавалось покинуть территорию особняка Синрин Доку. В укромном месте – на старых складах у доков на окраине района, в полутемных помещениях, пропитанных запахом сигарет, алкоголя и затхлой воды, его ждали несколько верных людей.       Это были молодые бойцы, которым, как и ему, не нравилась мягкость главы клана. Однако они боялись высказывать свое мнение открыто, ведь все понимали, что им такое не по зубам. Другое дело – сын главы клана. Будущий наследник.       — Наши люди уже шепчутся, — говорил один из них, затягиваясь сигаретой. — Если так продолжится, нас просто раздавят. Другие кланы не уважают нас больше, Иори.       — Я знаю, — сдержанно отвечал тот, потирая пальцами виски. — Думаешь, я не понимаю этого? Каждый день хуже предыдущего.       — Так что будем делать?       — То, что можем в данных условиях, — ответ был холодным. — Быть умнее.       Он поглаживал пальцами заживающий рисунок татуировки на своем плече под распахнутым воротником рубашки, смотрел сквозь марево сигаретного дыма в свете одинокой потолочной лампы в лица тех, кто за ним последовал, тех, кто ему доверял, и мысленно пытался просчитать, сколько времени у него есть в запасе, чтобы набрать достаточно сил и начать действовать в открытую, без опасений за будущее клана. И он бы мог это сделать, если бы не одно раздражающее “но”. Имя которому было – Роджер, сам образ и наличие которого рядом с отцом осложняли любое решение и действие Иори. С этим приходилось считаться. Быть умнее и расчетливее.       Портовые фонари отбрасывали рваные пятна света на мокрый асфальт. Их отблеск просачивался даже сквозь мутные стекла запыленных окон. Запах соленой воды мешался с легкой гарью дешевых сигарет. Было слышно, как снаружи плещутся волны, напоминая о грядущем шторме.       Повернувшись к двери, Иори встретил троих вошедших мужчин, одетых в темные пальто. Они не были якудза, но их присутствие здесь означало, что они готовы заключить сделку. Один из них – высокий с изуродованным ухом – заговорил первым:       — Сакадзуки… странно видеть сына главы клана в таком месте. Особенно без охраны.       — Я не нуждаюсь в охране, если веду дела с умными людьми, — ответил Иори, доставая зажигалку и медленно прикуривая сигарету. — Вы привезли товар?       Один из людей кивнул наружу, себе за спину, где ждали ящики.       — Оружие не проблема, но ты ведь знаешь, что если твой отец узнает…       — Он не узнает.       В голосе Иори не было сомнений. Мужчина с уродливым ухом внимательно посмотрел на него и понимающе улыбнулся чересчур ровной улыбкой:       — Ты напоминаешь мне кое-кого.       — И кого же?       — Того, кто не боится рубить собственные корни.       Иори выдохнул дым и посмотрел на мужчину:       — Деревья часто гниют с корней. Иногда приходится сжигать целые сады.       В тот день он не представлял в полной мере, задел на какое будущее построил. Но уже чувствовал, что не беспомощен. Наконец его цель сдвинулась с мертвой точки. И пусть не так, как он изначально хотел. Вариантов порой оказывается больше, чем мы можем предположить.       Однажды спустя несколько долгих месяцев подготовки Иори стоял среди ночи на пустой пристани, глядя на черную июльскую воду залива. Очередная сделка с уже шестой по счету группировкой из Кавасаки была у него в кармане. Но спокойствия ему это не прибавляло.       Единственный из окружавших его людей, кому Иори мог полностью доверять от и до, был Дзюн. Бывший член когда-то распавшегося клана якудза из Чибы. Но правильнее было бы сказать не “распавшегося”, а поглощенного Синрин Доку несколько лет назад. Давно перешагнувший сорокалетний рубеж Дзюн с самого начала относился к Сакадзуки-старшему с неозвученным презрением. В отличие от его сына, Иори, в котором он неожиданно увидел истинную силу якудза и в лице которого обрел лидера, что отнесся к нему с истинным признанием и уважением.       Дзюн стоял позади него, сложив руки на груди. Он смотрел в спину Иори, наблюдал, как тот привычно потирал плечо с набитым на нем символом клана Синрин Доку в слишком свободной интерпретации. Дзюн знал, что Иори неосознанно делал так, когда о чем-то усиленно размышлял. Поэтому осторожно спросил:       — Роджер что-то заподозрил?       — Роджер?.. — Иори сначала удивился, но потом небрежно сплюнул в воду. — Роджер думает, что он уже часть семьи. Он сидит там рядом с моим отцом и позволяет себе говорить со мной, как будто я уже никто.       Дзюн нахмурился. Он не видел проблемы в Роджере, для него мальчишка выглядел букашкой, поэтому немало удивлялся, когда Иори столь серьезно напрягался при одном лишь упоминании этого имени.       — Он поддерживает отца, — продолжил Иори. — Поддерживает его гнилую политику. Я вижу, как отец смотрит на него. Как он говорит с ним. Я знаю, что он в нем видит. Кого.       — Ты думаешь… — Дзюн не договорил, наконец осознав, в чем могла крыться загвоздка. Иори медленно повернулся к нему.       — Да.       Порыв ветра пронесся по пристани, взлохматил отросшие волосы младшего Сакадзуки. Дзюн начал понимать скрытую боль Иори. Она блестела яростью в его черных глазах.

_________

      Вечер, когда состоялся последний сеанс нанесения татуировки, был на редкость тихим. В пруду у каменного фонаря лениво скользили карпы, порывы ветра шевелили густую листву бамбука, оставляя в воздухе ощущение чего-то недосказанного. На веранде, отвернув ворот редко надеваемого им кимоно, Иори сидел с отрешенным видом, прислонившись правым плечом к деревянной опоре. Лучи заходящего солнца мягкими бликами касались его завершенной ирэдзуми, свежей, еще воспаленной. В плавном переходе от шеи к левому плечу в черно-синем дыму расцветали бело-розовые цветки сакуры, как маленькие звезды на фоне черной бездны. Это был тревожный, почти вызывающий образ, не имевший ничего общего с традиционной символикой достоинства и чести.       Его отец, Сакадзуки Масанобу, подошел молча, бесшумно. Некоторое время он стоял, разглядывая открывшийся взору рисунок. Лицо его оставалось спокойным, но взгляд задержался на каждом фрагменте татуировки: цветы, черная закрученная спираль и расходящиеся в стороны ее концы, подобно щупальцам.       Казалось, что он понял смысл. Что это был гнев. Недоверие. Это был отпечаток внутреннего конфликта, врезанный под кожу.       Глава клана медленно опустился на татами рядом, соблюдая расстояние. Иори не повернулся. Он будто не замечал его. И несколько секунд они сидели молча в тишине, нарушаемой шорохом листвы.       Мгновение спустя, глядя на отражение вечернего неба на поверхности пруда, Масанобу сказал – ровно, почти буднично, но вкладывая в это особенный смысл:       — Иори… ирэдзуми — это не просто искусство.       Он немного наклонился вперед, стараясь поймать взгляд сына.       — Это дисциплина. Ирэдзуми – это связь. Это уважение. Это то, что будет с тобой всю жизнь.       Иори не ответил. Он продолжал смотреть в сторону сада, не проявив ни единой реакции. Но Масанобу Сакадзуки знал – он услышал. И не простил. Не простил приема Роджера, не простил отстраненности, не простил тишины, в которой исчезало все, что когда-то связывало их как отца и сына. Как и не простил смерть матери.       Татуировка теперь говорила за него. Говорила громче, чем он когда-либо позволит себе вслух. Это слышал глава клана Синрин Доку в звенящей вечерней тишине, оставляя сына одного.

______

      Иори прекрасно помнил то утро. То самое утро, когда впервые он не смог сдержать в узде свою злость. В сентябрьском еще теплом воздухе витал запах сухих листьев, пыли и распустившихся поздних хризантем. А еще насыщенно пахло потом. Раздавались звуки глухих ударов в зале, где из поколения в поколение проходили спарринги и тренировки для людей клана.       Роджер стоял в центре площадки в порядком запыленном кимоно для рукопашной, спокойно поправляя повязку на запястье. Он только что закончил тренировку с одним из бойцов, но внимание его было приковано туда, откуда молча наблюдал Иори. К широкому дверному проему, залитому снаружи ярким утренним солнцем.       Скрестив руки, тот стоял с напряженным видом. В его взгляде читались усталость, раздражение и что-то едва сдерживаемое.       — Не устал притворяться своим? — бросил Иори пренебрежительно. — По нраву роль сына на замене?       Роджер повернулся к нему с легкой усмешкой.       — Если ты считаешь, что этим оскорбишь меня, значит, ты все еще ребенок. Слова моментально попали точно в цель.       Иори резко вошел в зал и шагнул на татами. Младшие бойцы, почувствовав напряжение, отступили, не вмешиваясь. Все выглядело как обычная проверка на стойкость, но каждое движение Иори, казалось, было на грани срыва.       Он встал перед Роджером, глядя ему в его улыбающиеся глаза на абсолютно одном уровне, что не могло не раздражать еще сильнее.       — Ты не часть этого клана. И никогда ею не будешь, как бы ты ни старался.       — А ты уверен, что сам – достойный его продолжатель? — спросил Роджер, не повышая голоса.       И это был взрыв.       Ударил Иори резко и без предупреждения, явно выходя за рамки обычного спарринга. Роджер блокировал, но получил локтем в грудь и оказался на полу. Останавливаться Иори не собирался, ярость затмила его разум – он набросился сверху, и лицо его уже не прятало ни единой эмоции: ни боли, ни ненависти, ни отвращения.       — Хватит! — вдруг прорезал воздух властный голос.       Глава клана, которого привел один из младших бойцов, едва поняв, что пахнет жареным, уверенной походкой вошел в тренировочный зал. Он не кричал, но все замерли, не смея даже шелохнуться.       Иори неспешно поднялся, тяжело дыша, в то время как Роджер остался сидеть, вытирая кровь с разбитой губы. Масанобу Сакадзуки подошел ближе. Он не смотрел на Роджера, исключительно на своего сына.       — Иори, знаешь, твой дед любил повторять две вещи.       Он остановился буквально в паре шагов. Его худое лицо с глубокими заломами морщин на лбу на мгновение напомнило то время, когда отец был совсем другим человеком. Властным, сильным, влиятельным. Настоящим лидером клана. Но мгновение так быстро прошло.       — Одна из них гласит, что сердце – сосуд человека. А вторая – то, что у тебя на сердце, непременно отражается на лице.       Глава клана выдержал паузу, а затем голос его стал тише, почти как в разговоре между двумя незнакомцами. Его рот был изогнут скорбной дугой.       — На твоем же лице я все чаще вижу тень…       На сказанное Иори ничего не ответил. Он просто отвернулся. Смерил Роджера презрительным взглядом и вышел прочь, на ходу с ненавистью срывая пальцами желтые бутоны хризантем.       Эскалация конфликта окончательно обрела истинную и абсолютную траекторию. Иори оставил мысль о том, чтобы что-то изменить, вернуть расположение отца и вновь стать в его глазах единственным сыном и наследником. Ведь глава клана Синрин Доку все больше и больше забывал про него, часто делая выбор в пользу жизнерадостного, открытого и такого располагающего к себе Роджера.       Мелочи и пустяки уже таковыми не являлись и постепенно переросли в значимые события.       Сначала была ненавистная каллиграфия, избавиться от которой было чудом, поэтому слышать из уст отца что-то вроде: “Иори, оставь. Это сделает Роджер. У него хорошо получается заниматься каллиграфией…” – не казалось ощутимой потерей. Скорее, даже освобождением времени для действительно важных дел. Особенно для развития Гинкэй. Но когда обязанность быть правой рукой на переговорах о контроле новых поставок продовольственного товара не легла привычным грузом на плечи Иори, а досталась гладко выбритому и одетому в лучший костюм Роджеру, стало понятно окончательно: глава клана Синрин Доку более не доверяет своему сыну.       — Иори, поедет Роджер. В последнее время я вижу, что ты не в состоянии держать себя в руках. А на этих переговорах важны выдержка и твердая рука.       Иори сжал в кулак свою твердую как никогда руку. Он посторонился, пропуская отца из его кабинета, пропахшего предательством и осенней листвой, бьющей снаружи по створкам прикрытого окна. Холод заструился следом за главой клана, прячась в складках его кимоно, пока он уверенно вышагивал прочь по коридору. За ним прилипшей тенью естественно следовал Роджер.       Через неделю Гинкэй насчитывал уже более ста человек из самого Синрин Доку и еще около сотни людей из множества других группировок, по разным причинам неудовлетворенных политикой Синрин Доку – одного из самых крупных кланов якудза в Сибуе.

_______

      Однажды очередным мартовским днем, полным долгожданного тепла и трелей прилетевших из-за океана птиц, Иори вновь стоял у гранитного памятника своей матери в Зосигае. Приминал нежную весеннюю траву начищенными туфлями и ставил рядом новую резную сотобу, пока между остальными негромко гудел соленый морской ветер. Лицо Иори не выражало какой-либо эмоции. Оно было статично, точно восковая маска. Лишь его руки следовали привычными движениями, заученными в течение долгих лет. Четырнадцати, если быть предельно точным. Лишь первую сотобу установил его отец, но все другие делал он сам. И каждую из них устанавливал тоже.       Его пальцы вскользь коснулись ранее золотистых, а теперь потускневших кандзи и неспешно повторили написание каждого иероглифа, в завершение подпалив палочку жасминового фимиама. Почти сразу заструилась тонкая дымная вуаль, и солнце осветило ее, превратив в золотую. Но стоило руке Иори дотронуться до холодной погребальной урны, момент уединения и памяти оказался бессовестно и грубо прерван. Позади с подножия холма раздался голос отца:       — Иори!       Ему было тяжело подниматься по склону даже при помощи слуг, которые семенили по обе стороны и старались быть начеку, то и дело поддерживая его под локти, чтобы уберечь главу клана Синрин Доку от внезапного падения. Он же, взволнованный и явно недовольный, отмахивался от них, тяжело дышал и спешил подняться самостоятельно.       Иори обернулся, когда отец на удивление быстро сумел преодолеть разделявшее их расстояние. Он выглядел вымотанным, вспотевшим и бледным, каким казался почти всегда в последнее время. Несведущие предположили бы, что так сказывается старость, но Иори знал, что старость тут не при чем. Причина была куда менее естественной.       — Ты! То, что ты делаешь – непозволительно! Ты хочешь разрушить все, что я создал, променяв клан на деньги?!       — Не я разрушаю Синрин Доку, а ты. Ты совершенно не видишь последствий своих действий. С нашим кланом уже давно не считаются, как раньше, — пока еще спокойно ответил Иори.       — Я стараюсь очистить имя клана от всех тех злодеяний и бессмысленных смертей, что совершил, будучи незрелым и беспечным! А ты! А ты хочешь наделать тех же ошибок, что и я! Никто не давал тебе права…       Злость мигом вспыхнула в Иори, как будто спичкой чиркнули по нервам, он яростно перебил отца:       — А ее? Ее смерть ты как очистишь передо мной? А перед собой и своей совестью? Как?! Жалкими союзами и подобием примирения с теми, кто убил ее? И ведь ты знаешь их! Каждого в лицо! И ты ведешь с ними переговоры, улыбаешься им. А ее нет в живых! — указывает он пальцем на памятник за своей спиной. — Ты лишил меня не только матери! Ты лишил меня отца! Ты лишил меня семьи! Ты отнял у меня право на справедливость! И ты отнял у меня уважение и доверие к тебе.       Иори замолчал. Ярость схлынула с его лица, брови расслабились, и исчезли заломы морщин на лбу, такие же, как у отца. Глава клана Синрин Доку смотрел на своего взрослого сына как окончательно потерявший надежду. Нерешительно мял губы.       — Ты мое разочарование, Иори. Когда ты стал таким? — тихо спросил он, вглядываясь в глаза сына. — Что я сделал не так? Я старался тебя воспитать по всем традициям клана, но… Даже в Роджере я чувствую больше сына, чем в тебе…       У Иори больше не было нужды предполагать и догадываться, какие мысли блуждали в голове его отца. Какие у него были планы. Это стало неважным и потеряло всякий вес. Потому что единственное, что теперь волновало Иори – несколько предстоящих месяцев, в течение которых он сумеет закончить начатое и наконец вывести Гинкэй из тени Синрин Доку. Он думал об этом, и ему было плевать на горькое разочарование в глазах отца, с трудом покидавшего холм колумбария в Зосигае.       Осенью того же года Сакадзуки Иори исполнилось двадцать шесть лет.       По поручению главы клана Синрин Доку Масанобу Сакадзуки Роджер был отправлен в Нагою для подготовки к переговорам с главой Тэссин-Каем о слиянии и поддержке в столь неспокойные времена. Целью слияния являлась возможность противостоять крупнейшему клану Японии – Ямагучи-Гуми.       И именно сей факт ознаменовал начало конца.       Чуть меньше месяца прошло с момента, как здоровье Масанобу Сакадзуки сильно сдало позиции. Он перестал покидать дом, а после с трудом мог выйти даже из собственных покоев. Были наняты лучшие лекари в Сибуе, но ни один из них не мог понять, что происходит с главой клана. Они менялись один за другим, и в конце концов Иори отправил всех прочь, заявив о намерении самостоятельно заботиться об отце. И хотя тот все грезил предстоящими переговорами с Тэссин-Каем, где оставался Роджер, Иори отчетливо понимал, что никаких переговоров, увы, не состоится. Жизнь из отца утекала, как вода.       Это был вторник. 23 сентября 1975 года. Праздник осеннего равноденствия. Праздник посвящения прошлому.       Иори вошел в покои отца в расшитом цветами кимоно. Белые и розовые бутоны тянулись красивой вязью от рукавов до самого подола и линии спины, раскрываясь лепестками на глубоком фиолетовом фоне. Это традиционное кимоно с мотивами аки но нанакуса надевалось исключительно в этот день. В последний раз его носила мать Иори.       В руках Иори держал тарелку с данго и чугунный чайник.       Он остановился у изголовья кровати отца, где тот сидел с конвертом в руках. Масанобу Сакадзуки прокашлялся и взглянул на сына. Удивление скользнуло в его глазах, когда он увидел знакомое ему кимоно.       — Зачем… зачем ты надел его? — спросил он хрипло и устало вздохнул, стараясь унять дрожь в руках. Конверт он предусмотрительно убрал под подушку.       — Сегодня ведь праздник. Отдаем дань прошлому, встречаем осень. Мама любила это кимоно. Ты ведь подарил ей его. Я знаю, как ты любишь традиции. Поэтому я здесь.       Зашуршала ткань. Иори взял стул и расположил его возле кровати, присел. На столик рядом он поставил тарелку с данго и горячий чайник с чаем, а отцу протянул стакан воды. С самого утра у приоткрытых сёдзи, ведущих из комнаты в сад, прислуга оставила напольную вазу с букетом цветов. Клевер, мискантус, пуэрария, валериана, гвоздика, посконник и колокольчик тесно переплелись разноцветными бутонами, красиво мерцая на свету. От них исходил тонкий цветочный аромат осени.       — Не стоило. Ты не любишь праздники. Да и традиции особо не чтил, — отец нахмурился, отмахнулся рукой и вернул пустой стакан. — Шел бы разбирать дела, пока я не в состоянии.       — Все в порядке. Не стоит переживать. Лучше думай о своем здоровье. Забудем сегодня о наших разногласиях.       Чересчур мягкая и давно не виденная Масанобу Сакадзуки улыбка на губах сына поразила его. Столь редкий гость для хмурого лица Иори лишь подтвердил предположения, закравшиеся в мысли главы клана. Он кивнул. Тем не менее решение, написанное им ранее на тонкой бумаге в конверте, менять он не собирался. Слишком долго колебался.       — Твоя мать. Была единственной женщиной, которую я любил. Ты ведь знаешь, — хрипло заговорил Масанобу Сакадзуки, взяв с тарелки еще теплый данго. Покрутил в руке, посмотрел и так и не откусил. — Она всегда говорила, что ты станешь достойным наследником клана Синрин Доку. Она души в тебе не чаяла. Она так верила. Моя Рэйка… Однако…       Взгляд его задержался на шее сына, где из-под шелкового ворота кимоно фиалкового цвета виднелись вживленные под кожу щупальца ирэдзуми, подобно черным венам.       — … Однако, — снаружи зашумела листва, ворвался свежий поток воздуха, и заскрипел пол под стулом, где сидел Иори, — я твой отец, Иори. Только мне решать, достоин ли ты стать следующим главой клана. Мое слово – закон. Хочу, чтобы ты понимал это.       — Знаю, — сдержанно ответил тот.       — Тогда что ты…       Он не договорил и резко согнулся в приступе нарастающего сухого кашля, хватаясь за горло. Пару минут он безостановочно кашлял, старался вдохнуть побольше воздуха, но его словно не хватало. Иори похлопал его по спине несколько раз и уложил обратно в кровать головой на подушку. Приступ постепенно ослаб, затем вовсе сошел на нет. Масанобу Сакадзуки тяжело дышал ртом и слепо смотрел вверх на темные потолочные перекрытия. С уголка его глаза по морщинистой щеке медленно скатилась влага.       Иори положил ладонь ему на голову. Глядя, как разравнивается от страданий лицо отца, он начал гладить его по седым волосам, представляя, что приносит ему спокойствие. Через десять минут дыхание Масанобу Сакадзуки стало совсем редким. С огромным усилием он повернул голову набок, сумев посмотреть в глаза Иори. Смотрел он долго. Со скорбью. Все понимая.       — В твоих глазах, Иори… Я вижу в них черноту, смерть… Я не знаю, что было в этой воде, которую ты принес, но… я прощаю тебя… А сможешь ли ты… простить себя, когда увидишь… что отравил не меня, а свою судьбу?..       Иори просидел в его комнате до полуночи. Впервые он смог ощутить тишину внутри себя. И, ощутив, наслаждался ею в полной мере. Снаружи пестрела жизнь, шумели люди, цвели георгины и хризантемы, светило далекое солнце. А он улыбался и вытирал лживые слезы, пока его пальцы рвали тонкую бумагу конверта, где посмертное решение отца о следующем законном наследнике уже ничего не значило.       23 сентября 1975 года скончался глава клана Синрин Доку. Новым главой клана стал его родной сын – Сакадзуки Иори.       Узнав о скорой кончине господина Масанобу, в Сибую в срочном порядке вернулся Роджер. А 2 октября 1975 года клан Синрин Доку перестал существовать. Вместо него образовался новый – клан Гинкэй. Именно тогда Иори совершил самую большую ошибку в своей жизни – он позволил Роджеру жить и оставил подле себя, пригрев ядовитую змею. Окрыленный наконец приобретенной свободой, Иори потерял бдительность и не спросил сам себя, зачем Роджеру работать на него? Зачем Роджер пошел за ним, четко понимая, кто на самом деле стоит за смертью главы клана Синрин Доку? Зачем он стал теперь уже его преданной тенью?       Угроза со стороны Роджера в глазах Иори превратилась в пыль. Ничто больше не сдерживало Иори. Ничто. Тем более границы Японии, которая казалась ему каплей в океане. Ему не нужна была ни Сибуя, ни Япония.       Сакадзуки Иори нужен был весь мир.       Именно тогда и появился Красный пес. Акаину – как его прозвали на родине. На родине, о которой он предпочел забыть.       “Ты у меня самый лучший мальчик, Иори. С большим и добрым сердцем. Мама любит тебя…”