Про доверие, психологов и оригами

Жизнь Антона Шастуна, как и жизнь тысяч других людей, полностью состояла из взлётов и падений. Только вот в отличие от многих, кого знал Антон, у него не было долгой радости в жизни, не было продолжительной белой полосы, почти всегда, стоило произойти счастью, не успевало пройти и недели, как случалось что-то невообразимо плохое. Поэтому Шаст всегда подсознательно напрягался, когда что-то в жизни начинало его радовать, не то чтобы он искал подвох в своём счастье или сразу готовился к плохому, из-за ужаса становясь неспособным прочувствовать счастье. Нет. В таком случае Шаст стал бы одним из тех, кого лечит, стал бы абсолютно несчастным человеком. Да, в его жизни были просто невероятные взлёты и ужасающие падения, но по большей части жизнь Антона была просто нормальной. Он, не сказать, чтобы прямо горел к тому, чем занимается, скорее, он испытывает только интерес и желание помочь, но не фанатичное. Он, не сказать, чтобы любил свою девушку всем сердцем, скорее, испытывал к ней симпатию первое время, а потом они уже просто друг к другу привыкли, их просто напросто всё устраивало. Да, бывает на Шаста накатывает, они с Ирой ссорятся, Шаст требует внимания и заботы, злится из-за их отсутствия, но происходило это по большей части из-за того, что Шаст просто к определённому моменту слишком уставал. Когда на Шаста накатывало, когда он ругался, когда фырчал на Иру, когда обижался из-за недостатка заботы, он всегда возвращался к одной мысли: надо расставаться, мы не пара, мы просто пользуемся друг другом. Но едва злость проходит, едва трезвость ума возвращается, Антон понимает, что не хочет ни рвать отношений с Ирой, ни искать того самого человека, который стал бы для него «идеальным». А всё потому, что он уже привык жить так, как живёт, это его обыденность, зона комфорта, которая лишь иногда начинает доставлять ему неудобства, это стабильность. А стабильность это именно то, что нужно Шасту. Он понял это, ещё учась в университете, ему повезло влюбиться не в того человека, не в того для себя. Шаст прекрасно знает, что такое отношения с переменчивым, эмоциональным или даже неуравновешенным человеком, это такие эмоциональные качели: ты уже своими лёгкими и сердцем блюёшь, а твой партнёр продолжает тебя раскачивать. Нет, уж, к чёрту такое, лучше жить с человеком, который, может, и не пылает к тебе страстной любовью, но вы друг друга понимаете, успокаиваете. А то, чем вы пользуетесь друг в друге: деньги или же тело — это лишь цена за покой. Другими словами, Шаст не хочет менять свой покой и стабильность на реальное счастье, потому что, зная свою жизнь, понимает, что именно это его и уничтожит, потому что чем больше будет его радость, тем сильнее потом разъебёт. Без чувств? Без любви? Какая жалость. Зато не повесится из-за проблем и не вспорет себе вены из-за разбитого сердца. Если бы только его жизнь могла быть и нормальной и полной счастья… В конце этой недели Шаст поедет домой. Так странно, он живёт в Москве, со своей девушкой, уже почти два года так живёт, а это место всё ещё чужое, а он всё ещё домом называет квартиру мамы в Воронеже. И всё хорошо, и поедет он в Воронеж буквально через четыре дня, и там всё будет хорошо. Как-то счастливый эпизод в жизни подзатянулся, Шаст, правда, старается отделаться от этих мыслей, признавая их навязчивыми или даже деструктивными, но у него это не совсем выходит. И не зря. Потому то у Шаста снова начинает происходить какой-то пиздец. Во вторник, Шаст чувствует, что ему спирает болью грудь, ему почти больно дышать, ну, не прямо-таки больно, но при вдохе в груди ощутимо покалывает, а когда Шаст пытается в этот момент вдохнуть ещё глубже, набирая полные лёгкие воздуха, его грудь изнутри словно ножом кромсает. Шаст думает, что пока ещё паниковать рано. Боль и тяжесть в груди, приступы кашля и головокружения — это обычный набор среднестатистического курильщика. Каждый, кто регулярно курит, каждый, кто курит много, прекрасно знает все риски. Они видят наглядные примеры того, что могут получить в подарок от букета ядов в сигарете, на каждой пачке — картинка: импотенция, слепота, рак горла, мучительная смерть (это кстати не болезнь, но даже забавно, что они решили и это уточнить), рак лёгких, рак желудка, новообразования и ещё целая куча всего. Шаст покупает пачку за пачкой, смотрит на эти страшные картинки, вспоминает, как раньше они действительно пугали, а сейчас он даже не замечает их, достаёт сигарету за сигаретой, просто продолжает снабжать свой и так не то чтобы особо крепкий, организм токсинами. Каждый знает, что курить вредно, каждый знает, что может стать с твоими лёгкими, но почему-то каждый надеется, что именно его пронесёт. Шаст так не думал, потому что это глупо, это всё равно, что отрицать какие-либо очевидные вещи, Шаст понимает, что он не исключение, что он может подхватить какую заразу от сигаретного дыма, понимает, что может получить что-то, что его убьёт. Антон не думает, что его пронесёт. Не думает, но очень сильно надеется. Поэтому каждый раз, стоит Шасту чуть дольше почувствовать головокружение, чуть сильнее задохнуться при кашле, стоит этой боли в груди стать сильнее, как Шаст начинает бояться. Он думает, что снизит свою дозу никотина в день, что снизойдёт до сигарет четырёх за сутки, говорит себе, что именно так и сможет бросить. Но в итоге приходит в жизнь какой-то пиздец или стресс, Шаст не успевает опомниться, как уже стоит с сигаретой и новой купленной пачкой. Во вторник Шасту становится не просто стрёмно, а реально страшно. Лифт в их доме не работал, Антону пришлось подниматься пешком на девятый этаж, Шаст хотел бы сказать, что ему просто начало не хватать дыхалки, хотел бы… Но Шаста разбирает жутчайшим кашлем, глубоким, удушающим, Шаст в этом кашле заходится, никак не может остановиться, ему катастрофически не хватает воздуха. Шаста от этого приступа кашля аж сгибает пополам. Он даже не заметил, как оказался сидящим на ступеньках, он только и радуется, что наконец может дышать. На следующий день Шаст уже не вспоминает об этом. Выходные Антон проводит с мамой и бабушкой, они обе, как сговорились, ругаются на него, пусть и мягко и напущено, но всё же ругают его, что он не берёт с собой Иру. Шаст говорит им, что у неё много дел, что она очень хотела поехать, но не смогла. На самом же деле, Шаст как-то привозил Иру и по её лицу всё было понятно: ей тут не нравилось — чтобы не портить настроение ни Ире, ни себе, Шаст ей больше приехать не предлагал. Бабушка, как и положено бабушкам, очень настойчиво откармливает Шаста все три дня, что он был дома, а Антон, на самом деле, вовсе не против, он соскучился по бабушке, по её борщу, куриной отбивной, пюрешкам и фасоли. Шаст смотрит на маму, курящую на балконе, думает, вот она ведь полжизни курит и всё с ней нормально, здоровее быка. Шасту после этой мысли хочется поплевать через плечо, постучать по дереву, но он подавляет в себе эти необдуманные действия, навязанные непонятно откуда взявшейся суеверностью. — Я вижу, что ты хочешь попросить об этом, — смеётся тепло бабушка, когда они сидят с Шастом в её комнате. Она читает какой-то журнал, пока Шаст горбится над всё тем же учебником по детской неврологии. Но сейчас Шаст уже какое-то время смотрел на неё, мялся, явно желая спросить о чём-то. — Не хочу, — бубнит Шаст. — Хочешь-хочешь, — снова смеётся она. Бабушка откидывает журнальчик на стол, выдвигает из столика ящик, не вставая с кресла, и достаёт оттуда средних размеров деревянную шкатулку, украшенную резьбой. — Всё с таким же восторгом и любопытством смотришь, — улыбается тепло бабушка, заглядывая Антону в глаза. — Для меня это всё ещё… слишком необычно, — говорит тихо Шаст. — Ну да, наверно, — посмеивается бабушка, доставая из шкатулки несколько мешочков и стопку карт Таро. — Необычно, когда твоя родная бабка колдунья, — трясёт руками, кривляясь. — Ба, перестань, — смеётся Шаст. — Я уже не десятилетний мальчишка, перестань меня сказками травить. Я изучаю науку, давай без разговоров о, — Шаст обозначает кавычки, — магии и потустороннем. — Я вижу то, что у людей внутри, — шёпотом говорит она. — Ты их читаешь, как и я, ты отличный психолог, даже без образования, — говорит Шаст немедленно. — Я считываю их мысли и чувства. — Это называется эмпатия и сострадание. Опять же психология. — Я чувствую, когда произойдёт что-то плохое. — А это интуиция, сверхбыстрая обработка информации. Или же, — Шаст поднимает вверх указательный палец, — паранойя, бабуль. — Ты не веришь в гадания, карты и обереги, — хрипло говорит бабушка. — Нет, я по складу ума — учёный, ба. Я… Я не могу в это верить. Я в это не верю. — И тем не менее ты носишь ниточку оберег, что я сделала, — улыбается бабушка, Шаст быстро смотрит на своё запястье, нити не видно за рукавом и она точно её не видела. — Наверняка ты повесил у себя дома над кроватью ловец снов, что я сплела, — Шаст прячет глаза, ну да, повесил, но просто потому что он красиво выглядит, да и… Какая разница вообще? — А ещё ты только что ведь хотел, чтобы я погадала тебе, я права? — Шаст только поднимает ладони в знак принятия своего поражения, а она только смеётся, принимаясь тасовать колоду со старшими арканами. — Вот видишь. Я смогла почувствовать твои мысли. — Потому что ты неплохой психолог, плюс ко всему ты знаешь меня, — хмыкает Шаст. — Неважно, что о тебе знаю я. Важно, чего я не знаю. — Сделаю умный вид, чтобы не казаться последним дураком, — трёт лоб Шаст. — На что гадаем, дорогой? — Погадай на короля, — усмехается Шаст, отсылаясь к песне из «Бременских музыкантов». Бабушка тут же шутливо замахивается на него колодой, Шаст только смеётся. — На любовь гадать будем, — Шаст хочет возмутиться, но бабушка говорит, что надо было тогда самому нормально выбирать. — Карты скажут больше чем психология. — Это просто бумажечки с рисуночками и названиями… — Карты Таро — это одна из сильнейших знаковых систем, созданных человечеством. Я не верю в гороскопы, потому что не верю, что на нас могут иметь влияние огненные шары, собранные древними греками в линию, за тысячи миль от нас. А карты Таро — это не просто рисуночки. Каждая карта — это символ. У каждого символа есть своё значение, оно может рассказать целую историю, описать полноценное событие, а может указать на человека. Давай, Тош, четыре карты, — бабушка разводит карты веером рубашкой кверху, протягивая их к Шасту. Антон вздыхает, но не ломается, вытягивает три карты достаточно быстро, а над последней почему-то задумывается, причём он не может выбрать между картой с чуть погнувшимся краем и картой сверху всей колоды, выбирает именно между ними с такой трепетностью, словно выбранная карта решит его судьбу. — Ну и? — Шаст нервно потирает вспотевшие ладони о штаны. — Давай смотреть, — старушка откладывает оставшуюся колоду обратно в шкатулку, оставляя на столе лежать четыре не перевёрнутые карты. — Первая карта мысли и желания. Луна в прямом положении. — И что это значит? — наклоняется чуть ближе Шаст, как и в детстве, словно загипнотизированный, смотрит на бабушку, пока она объяснит. — Мы гадаем на любовь, а первая карта желания и мысли, это то, чего ты на самом деле хочешь в своих отношениях, то, о чём думаешь. Луна символизирует тихую мечту, неприкосновенный идеал, но при этом твою собственную неуверенность в себе, страх чего-то лишиться. Ты хочешь идеального человека для себя, но думаешь, что сам до него не сможешь дотянуть, загоняя тем самым себя в ловушку. При этом эта карта говорит о том, что в отношениях, что у тебя сейчас, ты не чувствуешь доверие к своему человеку. Это отношения без перспектив, которые вот-вот себя исчерпают. — Тебе просто Ира не нравится, да? — фыркает Шаст. — Котёнок, это не мои мысли, это карта о твоих мыслях и желаниях, — ухмыляется бабушка. — Ты можешь отнекиваться передо мной, но для себя в голове уж подумай, насколько карты попадают в яблочко. Мечтать об идеале для себя, но при этом думать, что у тебя с таким человеком не будет шансов, — она пожимает плечами, — не загоняй себя в угол, малыш. Если чувствуешь, что у отношений нет будущего, от них надо избавляться, это всё равно, что выпить бутылку вина и таскать с собой мешок пустых бутылок. — Не понял метафору, — хмурится Шаст. — Все люди могут что-то друг другу дать, люди, предназначенные друг другу, постоянно друг друга чему-то учат, дополняют один одного, вечно. Неиссякаемый процесс. Но если ты с человеком чувствуешь, что вы уже ничего не можете друг другу дать в духовном плане, вы начнёте попросту иссушать друг друга, волоча тяжесть обид и неудовлетворения из года в год. — Давай вторую карту, — опускает глаза Шаст. Бабушка ещё какое-то время его рассматривает, но потом всё же переворачивает вторую карту. — Вторая карта — то, что тебе на самом деле нужно, вне зависимости от твоих желаний. Жрица. Хм. Ну, тут я, наверно соглашусь, — она поднимает глаза на чуть ли не подпрыгивающего на месте Шаста и смеётся. — Это отношения с просто нереальным уровнем взаимопонимания, такие как в фильмах показывают. Понимать по одному взгляду, знать, что в голове у другого, определять настроение по малейшему движению. Это те отношения, в которых вы не просто половинки одного целого, вы продолжение друг друга. Одна душа на двоих. Знаешь произведение «Пир» Аристофана? Когда-то все люди, жившие на земле, имели четыре руки, ноги, две головы, а потом Зевс разделил их, сделав их двумя отдельными людьми, но душа у них одна на двоих осталась. Аполлон находил разделённые половины и сшивал их, воссоединяя вновь. Говорят, они могут перерождаться каждый век, каждый раз в новом теле, снова и снова разделённые и имеющие всего одну цель на самом деле: найти друг друга. Из одной жизни в другую. — Очередная сказка, — улыбается грустно Шаст. — Но ведь красивая? — улыбается бабушка и Шаст кивает. Красивая. — Давай посмотрим дальше, третья карта — то, что у тебя есть. Перевёрнутый отшельник. Не могу тяжко вздыхать, плакать или причитать, но это плохая карта. Это эгоистичные отношения, в которых один пользуется вторым, а второй пользуется первым. Это чистой воды рационализм, но не светлый. Потому как в один момент кому-то из вас надоест давать то, что хочет второй, и вы уничтожите друг друга изнутри. — Да, звучит и правда невесело, — ведёт плечами Шаст. — Четвёртая карта, это то, что может изменить то, что у тебя есть сейчас. А вот это мрак какой-то. — Ба-а-а..! — Ладно, я не хочу нагнетать, но это… — Это перевёрнутый Маг, как я вижу, — фырчит Шаст. — А значит он..? — Маг — это очень активный человек, имеющий власть, но в перевёрнутом положении… Это человек, который эгоистичен, он пользуется людьми, получает то, что ему от них надо, завязывает романтические отношения, чтобы получить какую-то выгоду. Он скрытен и лжив, он никогда никому не доверится и не откроется до конца, это психологически неустойчивая личность, постоянно мечущаяся между самобичеванием и нарциссизмом. Он слишком переменчив, он запутывает, заставляет оступаться, а сам наблюдает за этим со смехом. Злоупотребление властью, хитрость, расчёт. Я бы сказала, что это человек опасный, тот, от которого стоит держаться подальше. Есть кто на примете? — Есть ли у меня на примете неуравновешенная личность? Ба, я работаю психологом, у меня таких как минимум семнадцать, — говорит Шаст вслух. «БЛЯ-Я-Я-Я-ЯТЬ», — вопит Шаст в уме. Как эти чёртовы гадания работают?! Шаст уверен, что понял, о ком шла речь, тут не надо быть ни гадалкой, ни психологом. — Ба, — тихо зовёт Шаст, когда бабушка уже складывает карты в колоду, принимаясь снова их тасовать. — А… Ты можешь спросить у карт об этом человеке? — Что именно? — Не знаю, — качает головой Шаст, — его прошлое? — Это сложно, — вздыхает бабушка. — Этого человека нет рядом, я не знаю как он выглядит, что он такое и с чем его едят. Так абстрактно гадать… Вот если бы ты понимал, о ком идёт речь, вспомнил бы его лицо и закрепил у себя в голове свой вопрос, тогда может быть и получилось бы. Или, может, — она с улыбкой протягивает Шасту веер карт, — ты всё-таки знаешь, о ком речь? Шаст прикрывает глаза. Сейчас, как и много лет назад, рядом с гадающей любимой бабушкой весь рационализм Шаста просто сгорает, остаётся только любопытство и чувства, бушующие в грудной клетке. Шаст делает глубокий вдох. Ему не надо концентрироваться, чтобы вспомнить лицо Арса, оно стояло у него перед глазами почему-то почти неделю, глаза цвета крыла бабочки морфо, волосы цвета обсидиана, звучание голоса… — Ну и что там? — спрашивает бабушка. Шаст даже не заметил, как вытянул из колоды сразу две карты. Шаст показывает бабушке первую карту, которой оказывается перевёрнутая Башня. — Плохое событие, ограничение свободы, разлом внутреннего стержня, чувство беспомощности, страха. С последующим перерождением. А вторая? — Шаст переворачивает вторую карту. — Перевёрнутое правосудие, — бабушка тяжело вздыхает, — это ж что тебе за человек попался? — Шаст только пожимает плечами. — Конфликты. Утрата. Проблемы с законом. Сокрытие преступления. Выбирай, что нравится, малыш. — Мне ничего из этого не нравится, — морщится Шаст. Они ещё долгое время сидят с бабушкой, говорят об этом гадании, потом как-то уводя тему в другое русло. Шаст сидит на диване, крутя в пальцах телефон, сейчас он всеми силами держит себя, чтобы не написать Арсу, чтобы не спросить о чём-то, что сказали карты бабушке, это будет так нелепо. Антону удаётся себя успокоить и не делать этого, он думает, что скоро должно прийти письмо с информацией по его запросу в лечебницу, а если он там что-то найдёт, вот тогда он точно задаст Арсу вопросы, много вопросов. В воскресенье вечером Шаст возвращается в Москву. Ещё в поезде его начало разбирать жутким кашлем, так что теперь он уверен, что завтра же запишется к врачу, чтобы провести все необходимые проверки. Пока ждёт Иру возле вокзала, убеждается в этой мысли, когда чувствует металлический привкус во рту. У Шаста в момент подгибаются от страха колени. Нет-нет-нет. Не может такого быть. Он дотрагивается губами до своей ладони, на которой остаётся капелька крови, Шаст чувствует, как сердце заходится в ужасе, как глаза начинают слезиться, пока в голове только и бьёт на повторе «нет-нет-нет». Он снова проводит ладонью по губам, чувствует лёгкую боль в нижней губе, Шаст быстро достаёт из кармана телефон, включая фронтальную камеру, и тут же облегченно выдыхает, чуть ли не валясь с ног. Он не кашляет кровью, у него просто от мороза и кашля треснула губа. Шасту с этого момента начали сниться кошмары, в которых он кашляет сгустками крови, просыпается от этого, дёргаясь от фантомной боли в груди и так несколько ночей. В среду Антону удаётся попасть к врачу, мужчине лет шестидесяти, который занимался лечением Шаста с самого его рождения, кажется он рад его видеть, говорит про то, что нельзя так часто делать МРТ и рентген, Шаст скоро светиться начнёт, Антон говорит, что лучше светиться, чем выкашливать лёгкие, врач только головой качает: зачем, спрашивается, курить, если так боишься последствий? Шаст не знает ответ на этот вопрос. Только качает головой, пока врач смотрит на него почти что испытывающе. — Как там Ирина? — спрашивает врач, пока Шаст снимает с себя всю лишнюю одежду, украшения и переодевается в длинную рубашку. — Не жалуется, — отвечает Шаст из-за ширмы. — Не женитесь ещё? — Ну… Когда-то придём к этому, наверно. — Наверно? Антон Андреич, вот знаешь, что я понял за свои шестьдесят лет жизни, если мужик говорит «наверно» и сомневается в делах свадьбы, не его это женщина. Потому что когда встречает свою, вскидывает на руки и бежит с ней в загс! — Звучит, как нарушение прав женщин, — морщится Шаст, — мне кажется, она сама не готова. — А вот ещё что я понял: если женщина тянет с браком, то мужику бежать от неё надо. — А это ещё почему? — не понимает Шаст, выходя из-за ширмы. — Ложись, — просит врач, выдвигая из трубы МРТ лежачее место. — Всё помнишь, как делается? — Да, стучит, шумит, я не шевелюсь, дышу медленно, стараюсь не заснуть. — Ага, — врач надавливает Шасту на плечи, чтобы тот наконец лёг. — Я бы сам на тебе женился, — вдруг выдаёт доктор, Шаст только со смеху прыскает. — Хороший ты парень внутри, Антон Андреич, тебе бы найти того, кто будет видеть это как я. — Не уверен, что мне нравится комплимент «хороший ты парень внутри» от врача, который буквально разглядывает изнутри мой организм, я не хочу, чтобы кто-то видел меня изнутри как Вы, — доктор только смеётся в голос. Он надевает на Шаста наушники, а потом задвигает в трубу. — Начинаем? — слышится уже по громкой связи в трубе. — От винта, Валер Палыч, — даёт старт Шаст, а потом труба наполняется ритмичными громкими звуками и шумами, напоминающими стук. Шасту делают томографию всей верхней части тела, от головы до таза, это занимает несколько часов, на протяжение которых Шасту нельзя двигаться, засыпать и разговаривать. Каждый последующий час идёт медленнее предыдущего, но шум наконец-то стихает, а Валерий Павлович выдвигает Шаста из трубы. — Ну как, космонавт, звенит в ушах? — улыбается по-родительски врач. — Не звенит, скорее, заложило, в голове как будто вата, каждый раз забываю, насколько это нудная и давящая на мозги процедура, — Шаст заходит за ширму, принимается переодеваться. — Когда результаты? — Заезжай завтра вечером, вызову тебя без очереди, в часов восемь. — Спасибо, — у Шаста в голосе играет улыбка. — У-у-у… А вот теперь звенит. — Согнулся небось резко, а, горе луковое? — улыбается доктор. — У, — только и отвечает Шаст, пытаясь отогнать тьму от глаз. — Эх, какое курение, ты и так с рождения хиленьким был, — негодует Валер Палыч, и только сейчас Шаст задумывается: а ведь он лечит его всю жизнь. Валерий Павлович — друг мамы, врач, который видел Шаста совсем малышом, говорил маме, что у Шаста со здоровьем, когда Антон плакал ночами из-за коликов, он ставил Шасту диагноз, когда у Шаста в шестнадцать лет каждый день начала идти кровь носом, он делал ему рентген, когда он сломал ногу на футбольном матче. А сейчас он постоянно проверяет Антона на появление каких-нибудь болячек из-за курения. Шасту интересно, как это воспринимается доктором, каково это лечить от коликов ребёнка и проверять на рак лёгких мужчину и понимать, что это один и тот же человек? — Вымахал шкаф, а сил никаких, — причитает доктор. — Вот если бы твоя мать меня побольше слушала… — Не будьте к ней строги, — просит Шаст почти жалобно. — Ей стоило бы быть повнимательнее к тебе, — качает головой врач. — У неё были причины отдалиться от меня тогда. У неё было своё несчастье, — поджимает губы Шаст. — Она потеряла любимого человека. — А ты потерял отца. — Знаете… Когда я начал изучать психологию, я понял, почему она замкнулась в себе, почему всё… сложилось так. Иногда нам проще пережить своё горе только с самим собой. И когда ты сможешь его пережить, ты сможешь вернуться к тем, кто всё ещё с тобой. С новыми силами и со своим сердцем. — Я не пойму этого, мой мальчик, — всё же не соглашается доктор. — Как бы нам тяжело ни было, мы должны думать о тех, кто рядом с нами. Если ты ребёнок и переживаешь своё горе, отдаляясь ото всех, это ещё простительно. Ты не поймёшь, о чем я, у тебя нет детей, но как родитель и как дедушка, я точно понимаю то, что несу за них всех ответственность, и какое горе бы ни случилось, как бы меня не подкосило, как бы больно мне самому ни было, в первую очередь я сделаю всё, чтобы так больно не было им. — Она не такой человек, как Вы, — качает головой Шаст, проходя к доктору, садясь рядом с ним за стол. — Ей было нужно время. — А тебе была нужна мать… — Я не был одинок, — улыбается грустно Шаст. — У меня всегда была бабушка. И Дима. — Воронежский сорванец? — усмехается доктор, вызывая у Шаста улыбку. — Как вспомню этого несчастного воронёнка, когда он был мальчишкой, сердце сжимается. А каким он был в школе, Боже упаси, — Шаст уже в голос смеётся, — тридцать три несчастья. Зато какой сейчас мачо. — Это странно? — говорит тихо Шаст. — Что именно? — Наблюдать за тем, как люди растут, как меняются, видеть их маленькими, а потом уже зрелыми? — Самое странное — это ощущать, что за то время, что птенчики выросли, ты сам уже совсем не меняешься. Внутри, я имею в виду. — Я боюсь этого… — Чего? — Конца изменений, старости… Смерти… — Тебе двадцать девять или девяносто два? — кривится недовольно Валерий Павлович. — У тебя ещё лет п-сят впереди минимум, а если бросишь курить, так и все семьдесят, давай не кисни мне тут. Не хватало мне, которому уже смерть в затылок дышит, молодёжь на этот счёт успокаивать. — Думаю, вы тоже ещё лет пятьдесят поживёте, — усмехается Шаст. — Всё, иди отсюда, — машет рукой доктор, — иди, а то я тебе тут сейчас остеому нарисую, давай, брысь, Кот. — Завтра в восемь? — улыбается Шаст на выходе. — Да-да-да, иди уже! Шаст едет домой, Ира снова уехала, дом весь в его распоряжении, но это даже радует, давно у него не получалось побыть только с собой. Шаст рубится в приставку пару часов, смотрит по телеку какой-то фильм, так и засыпает скрючившись на диване. Сегодня кошмары Шаста не мучили, они оставили его в покое на эту ночь, но как будто бы перешли к другому. Пришли терзать разум, рвать душу, которая и так, не сказать, что была цела. Яркие картинки, белый и зелёный, разбитое стекло, слишком яркое освещение, фикус в углу, чувство страха, несколько людей, выбивавшихся по цвету из общей гаммы чёрными пятнами, агрессивная речь. Он подходит к Арсу, пока тот шипит что-то ядовитое прямо ему в лицо, а потом Арса хватают за руку, разворачивая к стене, заламывает кисть до хруста, до воя Арса, только потом отпускают. Арс видит, как к нему самолётиком летит сложенный из бумаги журавлик, он хочет посмотреть на человека, который его отправил, но моргает и тут же видит, что журавлик в его руках помят и запятнан кровью. Арса вскидывает на кровати, он просыпается резко, хватая жадно губами воздух, вся майка и постель мокрые из-за пота, простыни смяты из-за метаний по кровати. Арс чувствует, что не может вдохнуть, сердце бьётся с огромной скоростью, стучит кровь в ушах, чувство опасности застилает глаза тьмой. Арс чувствует, что он не может дышать, чувствует, что умирает. — Ну же, — умоляет Арс, звоня Серёже, чувствуя, что вот-вот задохнётся. Не берёт, блять, беззвучный. Арс набирает другой номер, это необдуманное действие, это просто попытка дозвониться хоть до кого-то важного, чтобы сказать, что ты в полной жопе, что тебе нужна помощь. Инстинкт самосохранения. — Пожалуйста, кто-нибудь! Шаст кое-как разлепливает глаза, никак не может понять, как он тут уснул, не может понять и что его разбудило, а потом чувствует вибрацию телефона у себя на груди. Шаст кое-как протирает кулаками слипающиеся глаза, после чего наконец берёт телефон, поднимая к лицу экран, на котором высвечивается лаконичное «Козёл». — Какого..? — Шаст бросает быстрый взгляд на время: полчетвёртого ночи. — Арс, ты в курсе, что люди в такое время обычно не звонят? — тут же ругается Шаст, отвечая на звонок. Всё его возмущение уходит как по щелчку, потому что Арс очень тяжело дышит, потому что Шаст как-то по одному его дыханию понимает, что что-то не так. — Арс, ты в порядке? — Я умираю, — дрожащим голосом говорит Арс. — Что? — Шаст подрывается на диване. — Где ты? Что произошло? — Я дома, дома, я спал, кошмар. Я не могу вдохнуть, я задыхаюсь, я умираю. Шаст прикрывает глаза. Он очень быстро понимает, что происходит на самом деле. — Нет, Арс, — говорит как можно мягче Шаст. — Не умираешь, и ты можешь вдохнуть. Я слышу, как ты дышишь, Арс. У тебя паническая атака, твой мозг тебя обманывает, заставляет думать, что ты не можешь вздохнуть, заставляет чувствовать, что сердце останавливается, чтобы получить выплеск адреналина. Ты не умираешь, Арс, ты дышишь, я слышу. Ты веришь мне? — Арс на том конце молчит, но Шаст слышит его дыхание, всё ещё слишком прерывистое, дрожащее, поверхностное и учащённое. — Давай сделаем кое-что, — говорит Шаст чуть ли не по слогам, — я буду говорить, а ты будешь делать, хорошо, Арс? Давай. Представь сейчас перед глазами квадрат. Представь, что по сторонам этого квадрата бегает солнечный зайчик, тебе надо очень внимательно следить за тем, сколько углов он прошёл. Он сейчас на середине одной стороны, сколько углов он прошёл, Арс? — Ноль? — Шаст победно вздымает кулак в воздух, стараясь не издать не единого звука, радуется, что получилось сконцентрировать внимание Арса на другом, сейчас паника медленно сойдёт на нет. — Правильно, он перемещается на противоположную сторону, сколько углов он прошёл? — Два… — Опускается вниз до упора. Сколько? — Три, — Шаст слышит, как голос становится спокойнее, как концентрация успокаивает Арса постепенно. — Перемещается в противоположный по диагонали угол, помни, что передвигается зайчик только по сторонам. — Пять, — говорит Арс уже почти спокойно. — Умница, а теперь опять в противоположный угол, затем вправо до упора и тут же на самую первую точку. — Десять. — Хочешь, я приеду? — говорит Шаст совсем тихо, словно сам в своём предложении не уверен, когда дыхание Арса немного выравнивается. — Да… Пожалуйста. И… Шаст, — он дожидается, пока Шаст хмыкнет в трубку, — ты умеешь колоть уколы? — Мне не нравится этот вопрос… — Мне надо всадить обезбол для руки… а я… не могу левой, в отличие от тебя, у меня только одна рука рабочая. И то… покалеченная… — Я, честно, Арс, я не знаю, я приеду через полчаса где-то, я посмотрю, что там за лекарство, на месте разберёмся. — Это прописанные инъекции, я не занимаюсь самолечением, — последнее, что успевает сказать Арс, когда Шаст его сбрасывает. Шаст собирается и приезжает к Арсу почти за сорок минут, он до последнего сомневается в принятом собой решении, но когда видит перед собой открывшего дверь Арса, полностью убеждается, что оно было более чем правильным, а то и необходимым: Арса чуть покачивает и трясёт, он белый как мел, круги под глазами свидетельствуют о том, что это уже не первая бессонная ночь, у него на виске дрожит капелька пота, левой рукой Арс крепко сжимает предплечье правой, пытаясь хоть как-то успокоить боль. Шаст вздыхает, пока внутри сердце начинает испуганно колотиться, пока какая-то странная забота и беспокойство мечут всё внутри груди. Он проходит в прихожую, принимаясь разуваться, Арс только благодарит его за то, что он приехал и заваливается на диван в гостиной, всё так же пережимая руку у локтя. — Как ты? — спрашивает Шаст почти шёпотом, садясь на корточки рядом с диваном так, чтобы его лицо было на уровне глаз Арса. — Это будет зависеть от того, кто ко мне приехал, — сипит Арс. Шаст видит, что от боли в руке Арсений даже зубы сжимает. — Что это значит? — Шаст встаёт на ноги, подходит к кухонному столу, на котором стояла коробочка с ампулами и пакет с чистыми шприцами. — Я хочу понимать, приехал ко мне Антон Андреевич — мой психолог или просто Шаст. — Это один человек, — вздыхает Антон. — Для тебя, по крайней мере, точно. — Ты сам знаешь, что это не так, — Арс прерывается, мычит громко, хватаясь за руку, вжимается лицом с силой в подушку. — Я не возьму с тебя за это денег, — поджимает губы Шаст, смотря за тем, как Арс буквально мучается. — А соответственно… Считай, что это помощь неравнодушного с психологическим образованием. — Мне всё-таки нравится думать, что это помощь друга, — улыбается совсем вымученно Арс, отнимая лицо от подушки. — Почему она так болит? — качает головой Шаст. — И что тебе пропис..? — Шаст запинается, чуть ли не давится собственным вдохом, видя всего одно слово на ампуле. — Морфин?! — У меня есть показания… — И ты мне сейчас их покажешь, — чуть ли не рычит Шаст, — показывай справку, Арс. — Боже, зачем столько серьёзности? — бурчит Арс, вставая с дивана, принимаясь рыться в ящике под телевизором одной рукой. — Может, потому что это тяжёлый медикамент на основе наркотического вещества? — язвит Антон, растягивая губы в неестественной улыбке. — Вот, — Арс протягивает Шасту справку, у него действительно есть врачебные показания на приём морфина внутривенно при сильных болях. Шаст качает головой, снова и снова пробегается глазами по строчкам справки. — Убедился? —спрашивает тихо Арс. — Теперь уколи, пожалуйста… Арс забирает справку из пальцев Шаста, кладёт её в папку с какими-то другими медицинскими документами, тут же пряча папку в ящик. Шаст почему-то не может отделаться от мысли, что Арс выглядит сейчас так, словно прячет что-то личное, Антон так же выглядит, когда прячет записи о клиентах. Шаст с тяжёлым вздохом принимается распаковывать новый шприц, обрабатывает его смоченной спиртом ваткой. — Спасибо, — говорит совсем тихо Арс, поджимая губы. Антон ничего не отвечает, только глаза на него поднимает, на секунду встречаясь с Арсом взглядом, но даже этой секунды им обоим хватает, чтобы увидеть то, что увидеть нужно. Арсу — неравнодушие и заботу о нём, беспокойство за него. Шасту — разбитость и усталость. Шаст откалывает ловким движением верхушку ампулы, набирает необходимый объём морфина, указанный в справке, стучит по шприцу, подгоняя вверх пузырёк воздуха, тут же надавливая на поршень и останавливается, когда на кончике иглы появляется маленькая бусинка лекарства. Шаст снова заглядывает Арсу в глаза, явно сомневается, а Арс только кивает, после чего закатывает рукав кофты. У Шаста шприц вздрагивает в пальцах, до этого он не видел руки Арса, она всегда была прикрыта целым слоем одежды, Антон видел только, что Арсу она болит, а сейчас видит почему… У Арса очень страшный на вид шрам, поперёк руки, но это точно не была попытка самоубийства, потому что рана была слишком широкая и рваная, но страшнее всего, что границы шрама от пореза где-то размывались шрамами от ожогов. — Теперь понимаешь, как и почему мне прописали именно морфин? — усмехается Арс, наблюдавший за реакцией Шаста уже какое-то время: за испугом с каплей отвращения, за страхом с любопытством, за жалостью с беспокойством. — Как… Как это произошло? — Шаст прикладывает все свои силы, чтобы поднять глаза от шрама к лицу Арса, заглянуть в его глаза. — Шаст, прошу тебя, уколи, а потом что угодно, — Арс сжимает в плотную линию губы так сильно, что те белеют, Шаст чувствует своими пальцами, как по руке проходится судорожная дрожь. Он не может заставлять продолжать Арса чувствовать эту боль. Шаст быстро затягивает жгут, найденный в пакете со шприцами, повыше локтевого сгиба, ждёт пока проявится вена более заметно, а потом протирает кожу Арса, ещё раз — иглу шприца и вкалывает прямо в вену, очень медленно и аккуратно выпуская лекарство из шприца в кровь. Шаст всего на секунду поднимает глаза на Арса, успевает заметить как за прикрывающимися ресницами расширяются зрачки, как вздрагивает дыхание, Арс расслабленно выдыхает, запрокидывая голову назад. Шаст прикладывает ватку к месту, где игла входила в кожу, и аккуратно достаёт шприц одним плавным движением, откладывая его на стол. Шаст держит ватку на руке Арса, наблюдая за ним прямо. — Спасибо, — хрипит Арс. — Не за что. Арс… — Шаст дожидается, пока Арсений откроет глаза и посмотрит на него. — Как часто ты его колешь? И кто обычно тебе его колет? — Серёжа, но у него сегодня беззвучный, или соседка, медсестра, но она сегодня в ночную смену дежурит. Так что у меня остался только ты, — вздыхает Арс. — Как часто колешь? Не боишься подсесть? — Нет, я не наркоман, Шаст, — Антон видит, как зрачок заполняет собой почти всю радужку, видит, что Арса качает. — Я принимаю только, когда больно уже нестерпимо. Если бы были другие и при этом не наркотические, я бы с радостью… — Тише-тише, — шепчет Шаст, подлавливая Арса, который чуть не заваливается боком со стула. Шаст знал эту реакцию организма, она была вполне закономерной и обычной после укола морфина, человек начинал засыпать, не важно стоял он, сидел, лежал, морфин усыплял. Именно поэтому это вещество так и назвали: морфин — от имени бога добрых снов и мира сновидений Морфея. — Поспи со мной, — бубнит Арс, кое-как вставая вслед за тащащим его куда-то Шастом. — Нет, — вздыхает Антон. — Поскольку я автоматически лишил себя прикрытия отношения клиент-психолог, сказав, что приехал как друг, то давай попытаемся взять в учёт то, что я не могу спать в незнакомых местах. — Но оно ведь уже знакомое, — Арс выворачивается в руках Шаста, становясь перед ним. Он не может ровно стоять, поэтому приваливается грудью к груди Шаста, обвивая его шею руками. — Ты ведь тут уже был, а значит, место знакомое. Шаст замирает, ему кажется, что он превратился в статую, собственные мышцы — крепкий негнущийся мрамор, дыхание притаилось настолько, что его как будто вовсе нет, зато чужое учащенное чувствуется на своих губах слишком отчётливо. Шаст смотрит в затуманенные глаза напротив, голубой радужки почти не видно за широким диском зрачка, губы приоткрыты. Шаст чувствует, как его всего тянет вперёд, как собственное тело хочет быть ближе, нет, не просто ближе, оно хочет быть максимально близко, соприкасаться каждым сантиметром кожи с Арсом, хочет чувствовать его тепло, хочет ловить губами это дрожащее дыхание. «Вот и всё, — думает Шаст. — Вот и пожалуйста, вот и приплыли, блять». Шаст хочет думать, что ему просто не хватает физической близости, но прекрасно понимает, что с Ирой подобной близости у них в последнее время выше крыши — нет смысла врать себе, не в этом дело. Дело в человеке, что стоит напротив… — Я же не переспать прошу, — говорит совсем тихо Арс, утыкаясь носом в шею. У Шаста мурашки пробегаются по спине, тело чуть дрожать начинает от ощущения горячего дыхания на шее. — Просто поспи со мной рядом. Это так помогает уснуть… — Судя по твоему состоянию, — пытается быть в себе Шаст. — Со мной или без меня, морфин тебя очень быстро усыпит, стоит только до кровати дойти. Ты же, по сути, буквально под кайфом… — Нет, не могу сказать, что прям под кайфом, — смеётся глуповато Арс, когда Антон всё-таки, отнимает его от себя и проводит в спальню, усаживает на кровать. — Просто уходит боль и немного спать хочется, нет такого кайфа, как там от травки. — А ты знаешь, какой кайф от травки? — хмурится Шаст. — Я учился в школе искусств в Питере, о да, я знаю, какой кайф от травки, — смеётся тихо Арс. — Если бы закладки светились, Питер сиял бы так, словно в нём каждый день — Новый год. — Ты жил в Питере? — Жил, учился, мы с Серёжей там учились, там… было всё… — Что всё? — спрашивает Шаст, всё ещё стоя возле сидящего Арса. — Всё, — Арс падает спиной на кровать, разводя руки в стороны. — И всё-таки ты выглядишь достаточно сильно обдолбанным, — вздыхает Шаст. — Блять, я же не мог напортачить с дозировкой? Почему тебя так разнесло? — Потому что ты здесь, — чуть ли не мурчит Арс, вытягиваясь на кровати. У Шаста сейчас либо случится инсульт, либо остановится сердце, либо всё и сразу. Почему он, блять, такой красивый? Что вообще происходит? Сердце скачет так, словно Шаст катается на американских горках, тепло гуляет по животу, жар крылом бабочки касается трепетно алеющих щёк. Правда, которую Шаст похоронил очень давно и про которую старался не вспоминать, а ещё это то самое, что хотел ему доказать Арсений, но что сам Антон и так прекрасно знал: ему могут нравиться мужчины. Если кому-то казалось, что Антон Андреевич — консервативный натурал, то это только потому, что он сам и создал себе такой образ, потому что жить так было намного проще, потому что отношения с парнем, как бы он тебе ни нравился, в России, в здешних реалиях не имеют никаких перспектив, будущего, и ничем хорошим они не закончатся. Это Шаст знал уже по личному опыту. Дима его в шутку называл геем в завязке после того, как первый и последний парень, в которого Шаст был влюблен, разбил ему череп после того, как Шаст признался. Это было ещё в классе десятом школы, после этого Антон понял, что оно ему всё нахер с неба не упало, ему могут нравиться парни, но могут нравиться и девушки, и если выбирать между прекрасными нежными созданиями и тем, кто потенциально может расхуярить тебе череп камнем, то, пожалуй, Шаст склонен выбирать девушек. А потом появилось это, думает Шаст, смотря на уже отрубившегося на постели Арса. Он будто с их первой встречи видел в Антоне что-то, что позволяло подкрадываться ближе к сердцу Шаста, разоблачать его, переубеждать его. И эта его наглая самоуверенность, и манера общения, и флирт, и провокации — Шасту это всё так безумно нравится, что страшно становится. Шаст перекладывает Арса аккуратно, чтобы его ноги лежали на кровати, накрывает его бережно одеялом и уходит в гостиную, ложась на диване. Завтра он хочет задать Арсу очень много вопросов, но по большей части Шаста интересует именно то, что случилось с рукой Арса. А пока Антон укладывается поудобнее на диване. Шаст замечает, клок шерсти на полу, вспоминает про Графа, который почему-то не показался на глаза, какое-то время Антон думает об исчезнувшем коте, о панической атаке Арса и прописанном морфине, о шраме на руке. В этих мыслях Шаст и засыпает. Он спросит обо всём завтра, а пока так. Утро вечера мудренее.