Про доверие, психологов и оригами

Шаст просыпается от испуга из-за громкого грохота рядом, открывает глаза моментально, из-за чего свет болезненно режет глаза. Антон, терпя все неприятные ощущения, начиная с боли в глазах, заканчивая болью в пояснице из-за очевидно неудобной позы сна, подрывается с дивана. В глазах тут же темнеет, летают белые мушки, кровь пульсирует в висках, голова словно вот-вот взорвётся — слишком резко встал. Шаст замирает, дышит ровно, прикрывая глаза, чтобы нормализовать своё состояние. Когда приводит собственное вскочившее давление в порядок, открывает снова глаза. И только сейчас снова обращает внимание на звуки: грохота больше нет, но отчётливо слышится звук, который Антон узнал бы наверно из тысячи похожих — рык и шипение Графа. Шаст пытается понять, откуда идёт этот шум, проверяет сначала кухню и не ошибается. На кухне вообще очень странная картина: на полу, опёршись спиной о шкафчики, сидит Арсений, смотрит на ходящего по столешнице кота, который мечется взад вперёд, не переставая рычать, смотрит на своего хозяина сверху вниз. — Доброе утро, — сипит с пола Арс, замечая Антона. Улыбается так бесконечно вымученно и устало. — Мы тебя разбудили? — Что происходит? — хмурится Шаст, наблюдая за котом. — Это? — усмехается Арс, кивая головой в сторону, словно подцепившего бешенство кота. — О, это санкции против меня. Он всегда такой после моего принятия морфина. — В смысле? — не понимает ничего Шаст. — Попробуй его погладить. — Я, что, чокнутый? — тут же спрашивает Шаст. — Нет, ты любопытный, — подтрунивает Арс его же словами. Шаст на это ведётся как последний дурак, протягивает к коту руку и тот… Даёт к себе прикоснуться? Антон оглаживает аккуратно шерсть, гладит по голове, оглаживает пальцем за ухом и Граф даже ластится к нему. — Ух ты, — глуповато выдыхает Шаст, смотря на Графа с неверием. — Это что, мы теперь друзья? — Арс только усмехается, наблюдая за этой картиной. — Но почему на тебя он шипит, я так и не понял. Ты сказал из-за морфина, но тогда не должен ли он шипеть на меня? Я ведь его колол. — Не совсем так, — выдыхает тяжело Арс. — Ты вколол мне, когда это было необходимо, ты избавил меня от боли, вот он и признал тебя. Потому что ты помог мне. А на меня он злится не из-за того, что я принял, когда это было необходимо. А потому, что я хочу принять сейчас. Потому что у меня началась ломка. Он чувствует и, вроде как, не даёт мне сорваться… Шаст смотрит на Арса: выглядит он действительно хреново и в том, что у него началась ломка после ночной дозы морфина, Антон даже не сомневается. У Арса всё такой же серый оттенок лица, глаза впали, пересохли и покраснели, лицо блестело из-за пота, щёки покрылись щетиной, веки приобрели серо-фиолетовый оттенок. Он выглядел очень болезненно, но именно эту болезненность Шаст внешне узнаёт, в клинике, где он проходил практику, было отделение с наркозависимыми. Симптомы налицо. — Как обычно ты переживаешь период ломки? — спрашивает тихо Шаст, садясь рядом с Арсом на пол, прижимаясь к нему плечом. — Сейчас лучше, — так же тихо отвечает Арс, приваливаясь боком плотно к Шасту. — Первое время Серёже приходилось привязывать меня к кровати… Буквально, — Арс невесело усмехается. — Тебе надо принять лекарство, чтобы прошла боль, а потом ещё перетерпеть боль от выхода этого самого лекарства. Сюр какой-то… — Разве оно того стоит? — обеспокоенно спрашивает Шаст, бегая глазами по лицу Арса. — Терпеть состояние ломки, боль от неё, чтобы унять боль в руке? — Рядом с той болью, что пронзает мою руку в такие дни, боль от ломки — детский лепет, — шепчет Арс. — Но если честно, это даже смешно. Я иногда могу перетерпеть без морфина боль, словно мою руку ломают в трёх местах и жгут паяльником, но эта мигрень после морфина… Сводит меня с ума. — Не нахожу в этом ничего смешного, — бурчит Антон. Шаст тянется к руке Арса, спрашивает тихо, можно ли, Арс кивает и Антон аккуратно притягивает к себе больную руку, закатывает рукав домашней кофты, снова рассматривая ужасный шрам, надеясь в глубине души, что ему это приснилось. Но нет, всё тот же ужасающий шрам, маленький синяк на изгибе локтя от инъекции морфина, всё такой же замученный Арс. — Сейчас хоть не болит? — Нет, — качает головой Арс, в нём сейчас нет ни его привычной игривости, ни наглости и провокации, ни флирта. Эта ночь выжала из него все соки, у него совсем нет сил. — Тебе надо лежать, пойдём, — Шаст поднимается на ноги, утаскивая вверх и Арсения, который и не думает сопротивляться. — Как долго обычно ломает? — Всегда, — выдыхает раздражённо Арс. — Это не конфетки, Шаст, один раз принимаешь, потом постоянно думаешь о том, чтобы вколоть, лишь бы больно не было. Я держусь, а острая ломка — двое суток. И вот это — настоящий ад. — Помнится, вчера ты мне сказал, что ты не наркоман… — Это всё, что я сказал вчера? — Арс выглядит обеспокоенным. — А ты… не помнишь, что говорил? — Это как вспоминать сон спустя несколько дней, слишком размыто, неточно, какие-то чувства, ощущения, но не больше, — выдыхает тяжело Арс, падая на кровать, когда Шаст доводит его до спальни. Арс зарывается поглубже в одеяло, сворачиваясь в позу эмбриона, пытается унять озноб и боль, пока Шаст предусмотрительно занавешивает шторы, понимая, что Арсу сейчас, скорее всего, неприятен свет. — Я думал глушить боль в руке морфином, а боль от морфина чем-то другим… — А потом от твоей печени останется каша, — морщится Шаст. — Ломку снимает только время или приём того, что её вызвало. А этого мы не допустим. — Мы? — усмехается Арс. — Ты и я, да, мы, — фыркает на него Шаст, садясь на стул для одежды, стоящий рядом с кроватью. — Ты хорошо держишься, — подбадривает Антон. — Я видел наркотическую ломку, хоть и не от морфина, но всё же. Рядом с теми, кого я видел, ты — эталон силы воли. — Ты же понимаешь, что моя ломка только начинается? — морщится Арс, выглядывая из-под одеяла, чтобы посмотреть Шасту в глаза. — Прошло только шесть часов с приёма. — И тем не менее, — упорствует Антон. — Ты отлично справляешься. И, несмотря на то, как сильно я в тебя верю, я всё же хочу, чтобы ты справлялся не один. — Сеанс уже начался? — язвит Арс, кривя губы. — Сеанс уже начался? — передразнивает его бубнежом Шаст. — Ребёнок… — Козёл. Так и замолкают. Шаст не знает, сколько прошло времени с того момента, когда комната погрузилась в тишину, но в этой тишине он отчётливо слышит, как меняется дыхание Арса. С прерывистого углублённого — на рваное поверхностное, а затем на болезненное судорожное. — Арс, — зовёт Шаст тихо. — Больно? — А ты как думаешь? — огрызается Арс. Шаст на эту злость не обращает никакого внимания, он знает, что агрессия и злость на всех, кто рядом, это часть ломки, чем дальше, тем сильнее будет становиться боль и злость, пока ломка не утихнет. Шаст сверяется со временем на часах, пошёл десятый час после инъекции — сейчас для Арса начинается настоящий ад. И Антон видит, как Арса буквально трясёт, слышит, как стучат зубы. — Может, нужны препараты, которые будут минимизировать морфиновую ломку? — спрашивает тихо Шаст. — О, да ты гений, — рычит сквозь зубы Арс, — как это мы сразу не подумали. Наверно, ждали твоего совета. — Арс… Я знаю, что это сейчас не ты говоришь, знаю, что тебе больно, но ещё я знаю, что ты очень сильный, ты крепче гранита, Арс, я чувствую это, я знаю это… — Ты ничего обо мне не знаешь… — Это не так, — качает головой Шаст. — Да, я знаю мало, по твоей же милости, знаю меньше, чем должен знать, с учётом того, что я твой психолог, и точно меньше, чем хотел бы знать о тебе. Но мои знания не сводятся к нулю… Шаст отвлекается, замечая, как на прикроватной тумбочке светится телефон Арса с входящим звонком от Серёжи. Арсений сейчас говорить нормально не в состоянии, он и сам это, видимо, понимает, потому что просит Антона ответить на звонок. — Алло, Арс! — слышится в трубке обеспокоенный голос Серёжи, как только Шаст отвечает на звонок. — Ты мне звонил, что-то случилось? — Привет, Серёж, — говорит Антон, на проводе — тишина. — Это Шаст. — Э-э, не понял… — Арс позвонил ночью, я вколол ему… лекарство, — Шаст почему-то решает, что по телефону лучше не говорить про морфин, даже если у Арса есть показания. — Боже, — Шаст слышит, как Серёжа ходит по комнате взад-вперёд. — Рука? Как он? У него сейчас отходняк? Он не может говорить? — Да, — Шаст теряется во всех Серёжиных вопросах, ему так страшно на самом деле, но беспокойство Серого его почему-то успокоило, словно не так страшно, когда боитесь вместе. — Сколько прошло часов? — Скоро пойдёт одиннадцатый… — Боже, я сейчас приеду, Шаст, спасибо, что был с ним, я приеду… — Можешь приехать, но я в любом случае останусь, — поджимает губы Шаст. — Я присмотрю за ним, Серёж. Арс, — зовёт Шаст, отодвигаясь от телефона, — нормально, если Серёжа ещё приедет? Или лучше только ему с тобой остаться? — Мне плевать, с кем, лишь бы к этой херне не подпускали, — шипит Арс, выгибаясь в спине от боли, что уже пошла по позвоночнику. — Если у тебя есть дела, — говорит Шаст уже Серёже, — можешь не беспокоиться, я за ним присмотрю, у меня есть опыт сиделки для наркоманов. С ножом он на меня не кидается, так что я справлюсь… — Он и не будет, — говорит Серёжа взволнованно. — Шаст, послушай внимательно сейчас, не вздумай меня заткнуть и ляпнуть что-то про свою профессиональность, потому что сейчас речь о физическом здоровье Арса и если ты не доглядишь, я тебе шею сверну. Он сейчас может агрессировать, но это только начало, потом у него, скорее всего, начнётся истерика, в этот момент, он начнёт кидаться, но не на тебя, а на себя самого. Блять, как это объяснить, — Серёжа нервно вздыхает. — Я не знаю, почему так происходит, но он срывает свою злость на себе самом, в прошлый раз он расчесал себе до крови шею, потому что ему было мало воздуха, пожалуйста, Шаст, прошу тебя, если начнётся что-то такое, как бы сильно он не вырывался — держи его, как бы ни умолял дать ему всего одну каплю, как бы ни давил на совесть, на жалость, как бы ни манипулировал — не давай ему больше. — Я понимаю… — Я, блять, Шаст, я сейчас в Питере, я прилечу ближайшим рейсом, но до того момента, прошу тебя, ни на секунду его одного не оставляй. Приедем, будем смотреть вместе, хорошо? — Серёж, — тихо зовёт Шаст, — как часто такое происходит? — Боль возвращается к нему раз в несколько месяцев, иногда раз в полгода, за всё время после травмы руки, я колол… одиннадцать раз, за пять лет. Шаст, давай поговорим об этом, когда я прилечу. Мне кажется, это не телефонный разговор. — Да-да, ты прав, — кивает Шаст, не отводя глаз от корчащегося в муках Арса. — Ждём тебя… Шаст сбрасывает звонок, сразу возвращая телефон на тумбочку, он не может не отметить, что Арс при всём ни секунды не колебался, доверяя ему свой мобильный, позволяя ответить на звонок, и сейчас Арсений не смотрит за тем, чтобы Антон вернул телефон на место. Только вот Шаст понимает, что сейчас это далеко не про доверие, сейчас это про дикую боль и ужасное состояние Арса, в котором ему становится абсолютно плевать на такие вещи. Антон наблюдает за тем, как Арс выгибается от боли, как дрожит его тело, и не может перестать чувствовать себя беспомощным, во время ломки после наркотического вещества всё, что ты можешь сделать, вся твоя помощь заключается в том, чтобы просто быть с этим человеком рядом, не давать ему сорваться. Арс не порывается на кухню за новой дозой морфина, держать его не нужно, по крайней мере пока, так что сейчас Шасту остаётся только сидеть рядом с ним и наблюдать за тем, как Арсу становится хуже с каждой минутой. Только спустя какое-то время Антон замечает сидящего в дверях Графа, который наблюдает своими умными глазами за вздрагивающим на постели хозяином. Шаст готов поклясться, что в золотой радужке, в этом взгляде животного плещется самая настоящая человеческая боль и сочувствие. — Шаст, — хрипит Арс, откидывая с себя одеяло: озноб сменился жаром. — Расскажи что-нибудь… — Что? — теряется Шаст, садясь на кровать рядом с Арсом, сейчас агрессия немного спала, значит, Антон может немного к нему приблизиться. — Что угодно, лишь бы не думать о том, как сильно хочется… — Я понял, — останавливает его мягко Шаст, — надо увести мысли в сторону, я понял. Что же тебе рассказать? — тихо спрашивает Шаст, скорее, сам у себя, задумывается, кладя ладонь на бок горящего Арса. — Я мог бы рассказать о созвездиях… — Нет, — прерывает Арс. — О себе расскажи. — О себе? — удивляется Шаст. — Ладно… Хорошо. Если ты так хочешь, — Шаст пододвигается ближе к Арсу, садясь чуть ли не в притирку к его животу, перемещая ладонь на плечо. — Я не знаю, что тут рассказывать, если честно. Жизнь как жизнь. Родился девятнадцатого апреля в Воронеже, с детства был немного белой вороной, знаешь, было сложно, до средней школы. Я совсем не понимал людей, я не мог понять, почему все вокруг ведут себя как дети, а потом понял, потому что они и были детьми… А я… Бабушка всегда говорила, что я рано повзрослел, — Арс вслушивается в голос, в рассказ, слишком больно, голова затуманенная, а смысл слов долетает с большим опозданием, но всё же это действительно уводит его мысли от новой дозы. — В средней школе я нашёл себе друга, такого же слишком рано повзрослевшего, хоть он и был на самом деле на пару лет старше меня, ну как на пару, почти на шесть, он выпускался, когда мы начали дружить, но он был не обычным подростком, был взрослым. Он таким стал, скорее, из-за трагедии в семье… А я просто, наверное, со мной что-то было не так. Словно у меня не было детства. Мне всегда приходилось оказываться самым сильным в семье, самым ответственным, ко мне никогда не относились как к ребёнку, может, поэтому так… — И поэтому ты ребячишься порой сейчас, потому что в детстве не смог, — сипит Арс, пододвигаясь ближе, фактически обворачиваясь вокруг сидящего рядом Шаста, устраивая голову у него на бедре. Прикрывает глаза. — Да, — усмехается Шаст, зарываясь пальцами в тёмные спутанные волосы, массируя кожу головы. — Я знаю, что женщины… могут быть очень сильными, знаю, что они и являются по сути гораздо сильнее, но… бабушка была уже не в том возрасте, чтобы делать многие вещи самой, ей очень часто приходилось рассчитывать на мою помощь. А мама постоянно была завалена работой, ей просто не хватало сил, а после ухода отца… у неё не осталось сил и на работу… Мама с бабушкой растили меня, но я очень часто возвращался к мысли, словно в нашей семье я самый взрослый. Я заботился о них… — И они о тебе тоже. Так ведь? — спрашивает нерешительно Арс спустя пару секунд, всё-таки голова работает с большой задержкой. — Да… Но не так, как хотелось бы, это эгоистично, да? — хмыкает Шаст. — Может, эгоистично, но я чувствую… словно мне мало того, что было, словно нехватка, которая как началась в детстве, растёт по сей день. И с каждым днём только хуже… — на несколько мгновений повисает тишина, разрываемая только тяжёлым дыханием Арса. — Прости, я не должен был этим тебя… — Я хочу о тебе заботиться, — вдруг говорит Арс, у Шаста сердце падает в живот, трепещет ускоренное дыхание крыльями бабочек. — Мне кажется, ты такой человек, что о тебе в принципе хочется заботиться. Каждому, кто с тобой знаком… И это странно для меня, потому что я не такой, — Шаст бегает взволнованно глазами по лицу Арса, прижимает ладонь к его лбу — горит, у Арса началась лихорадка, как очередной этап ломки. — Я не такой… — повторяет Арс. — Мне не хочется заботиться о людях, чтобы заботиться о них, мне хочется заботиться о людях, потому что тогда я чувствую над ними власть, чувствую, что они зависят от меня… Я так себя за это ненавижу… — Арс… — Мне не хочется, чтобы ты был зависим от меня, мне хочется, чтобы ты изменил меня, я хочу о тебе заботиться, но не хочу подчинить тебя, наверно, ты уже меняешь меня, да?.. — Арс, молчи, я не знаю, что мне делать с этой информацией, — просит сбито Шаст, — тебя лихорадит, потом ты скажешь, что это был просто горячечный бред, а мне и крыть это будет нечем, но и забыть я не смогу. Поэтому, прошу тебя, молчи. — Принеси воды… — Хорошо, — тут же подрывается Шаст, — только лежи. Шаст уходит на кухню, наливает стакан воды из графина, да, блять, чёртового хрустального графина, для Антона это всё ещё пиздец как необычно, но сейчас нет времени думать об этом. Слова Арса не перестают звучать в голове, словно отдаются эхом от черепной коробки изнутри, сердце, словно испуганное, клокочет слишком взволнованно, Антону бы забыть все эти слова, как забудет Арс. Шаст замирает, разглядывая коробку с ампулами морфина, в коробке осталось три ампулы… Стоп! Вчера их было пять, Шаст вколол одну, их должно быть четыре! Шаст мчится, сломя голову, обратно в комнату, чуть не падает, поскальзываясь на плитке, едва ли вписывается в поворот спальни. Шаст успевает в самую последнюю секунду, видит Арса с уже открытой ампулой в руках, в секунду оказывается рядом с ним, вырывая из рук морфин. Арс сопротивляется, отталкивает руки Шаста от себя, пытается вырвать обратно ампулу. Шасту приходится приложить все свои силы, чтобы прижать Арса к кровати, всё-таки он значительно сильнее Антона, и даже ломка его не ослабила до такой степени, чтобы Шасту не составляло труда его держать. Шаст откидывает ампулу, куда-то в сторону, лишь бы подальше от Арса, зажимает его крепко в кольце рук, Арс сопротивляется и Шасту прилетает достаточно сильно локтем в бровь, Антон ругается, перехватывает руками выше, за плечи так, чтобы Арс не мог шевелить руками. Арсений вцепляется пальцами в руки Антона, обвитые вокруг его груди, сдерживающие его руки, они кажутся сейчас железным обручем, что не позволяет вдохнуть, двинуться, Антон, солнечный Антон, кажется сейчас главным злодеем, его убийцей, потому что вырвал спасительную ампулу из его рук, забрал последнюю надежду на уход боли и обрёк на страдания. — Тише, Арс, — шепчет он сбито Арсу на ухо, укрепляя и так железную хватку, Арс не перестаёт сопротивляться, он должен бороться, должен вырваться, должен добраться до лекарства, иначе он умрёт, неужели Шаст этого не понимает?! — Всё будет хорошо, — шепчет Шаст, а каждый звук в его словах пропитан такой болью и отчаянием, что Арс ни на секунду ему не верит. — Всё будет хорошо, — продолжает повторять Антон, словно заговорённый. — Это надо перетерпеть, ты же знаешь, ты же такой молодец, ты так хорошо справляешься, да, Арс? Ты прекрасно держишься, сейчас просто началась острая ломка, через пару часов она сойдёт, а ещё часов восемь будет плохо, но не критически, а потом тебя отпустит, ты же помнишь это, да, Арс? — Дай его мне, — просьба на грани мольбы. — Нет, Арс, — качает головой отчаянно Шаст, прижимаясь щекой к плечу Арса, прижимая Арсения всем весом к кровати. — Терпи. — Не хочу, почему я постоянно должен терпеть боль? — Арс вцепляется крепче в чужие руки, вонзая ногти в кожу. — Почему, кроме своей постоянной боли внутри, я должен терпеть ещё боль от руки, а потом ещё от лекарства? Почему все люди живут спокойно, чувствуя боль лишь иногда, а я должен жить с ней постоянно? — Шаст зажмуривается сильно, глаза жжёт от подступивших слёз, слишком велик уровень эмпатии, чёртово сострадание. — Я не хочу это терпеть, не могу больше. Убить бы себя, но даже на это не способен, — у Шаста с ресниц всё-таки срывается одна слезинка, одно дело, когда клиент начинает рассказывать о боли во время терапии, совсем другое, когда это происходит так, с такими эмоциями, ещё и в тяжёлом физическом состоянии. Шасту бы как-то эту боль забрать, хотя бы часть, только вот сейчас терапия бесполезна, сейчас всё, что Шаст может, держать Арса крепко в своих руках и не подпускать к морфину, пока не успокоится ломка. — Прошло пять лет. Пять лет. Я уже пережил пиздец, уже был убит, а ты ещё только закончил учёбу, как забавно. — Арс… «Нет, не делай этого, — говорит себе Шаст. — Он сейчас не в том состоянии, не смей спрашивать его об этом. Не смей, блять». — Откуда ты столько знаешь про лечебницу имени Кащенко? — Шаст прикусывает собственный язык, он терпеть в себе это не может: удовлетворить любопытство любой ценой — как отдельный вид проклятья. — Она в Питере, — всё, что отвечает Арс. — Арс, что случилось с твоей рукой? Арс молчит и Шаст понимает, что он не обдумывает ответ, а просто не собирается отвечать на этот вопрос в целом. Насколько это больная и тяжёлая тема, что даже в абсолютно бессознательном состоянии мозг Арса не даёт ему ничего сказать на этот счёт, абсолютный информационный блок. После этого Шаст ничего не спрашивает и Арс ничего не говорит, проходит очень много времени, часов пять точно, а Антон кажется за это время не пошевелился даже, боясь вызвать у Арса новую вспышку агрессии или истерику. Шаст чувствует, как тело Арса вздрагивает крупно время от времени в его руках, как то холодеет, то вспыхивает жаром. Антон вслушивается в малейшие изменения в ритме и глубине дыхания: и когда Арс дышит, как ему кажется, лучше (не так прерывисто и поверхностно), Шаст всё же чуть-чуть шевелится в попытке заглянуть Арсу в лицо. У Арсения закрыты глаза, Шаст сначала даже думает, что он отрубился или уснул, но его напряжённое выражение лица опровергает эти мысли — нет, Арс не спит, просто он, кажется, лучше начал контролировать своё состояние, а значит, сейчас он постепенно приходит в себя, сознание возвращается к нему. Шаст хочет спросить, как он себя чувствует, но всё ещё боится прервать тишину, боится вызвать раздражение. Пусть Арс перестал вырываться, пусть пришёл частично в сознание, пусть начал контролировать свою боль, но это всё ещё далеко не значит то, что если Шаст с ним заговорит, он не сорвётся. Антон не боится, что Арс может как-то навредить ему, не боится и злых слов, он боится за состояние Арса, боится выбить его из такого хрупкого сейчас баланса, который мог лопнуть, как мыльный пузырь: от малейшего дуновения ветра, соприкосновения. Но Шасту и не приходится ничего делать, он чувствует, как сам Арс шевелится в его руках, и это совершенно слабое, едва ли ощутимое движение, это не попытка вырваться, не попытка ударить или смахнуть с себя руки, поэтому Шаст немного ослабляет хватку, расширяя кольцо из собственных рук, чтобы Арс мог пошевелиться свободно, но при этом не выпускает его из этого кольца полностью. Арс снова шевелится, совсем вяло, видимо, у него не осталось уже никаких физических сил, но он всё же меняет позу, поворачиваясь к Шасту лицом. Он открывает глаза всего на пару мгновений, Шаст видит крайне раздражённую пересохшую слизистую роговицы, лопнувший сосуд, заметный маленьким красным пятнышком в белке. Тени под глазами стали ещё темнее, губы, кажется, ещё сильнее пересохли, Боже, он выглядит совсем плохо, Шаст бегает глазами обеспокоенно по лицу Арса, а тот только выдыхает длительно, снова прикрывая глаза, и прижимается ближе к Шасту, утыкаясь носом в шею, пряча больную руку на груди Антона. Шаст чувствует, как от этого жеста внутри что-то разрывается, сердце холодеет жалостливо, он снова заключает Арса своими руками в кольцо, только теперь это была вовсе не мера контроля и предосторожности, это были простейшие человеческие объятия, говорящие, что Шаст рядом, что он поможет, что всё будет хорошо. Шаст вспоминает, как его щенок с больной лапой, точно так же прижимался в моменты боли к нему, кладя больную лапку на Шаста, словно тот мог забрать его боль, словно именно у Антона болящая лапа оказывалась в безопасности и не так сильно болела. У Шаста слёзы на глаза наворачиваются. Арс всё-таки засыпает, вымученный болью как физически, так и морально. Шаст просто остаётся рядом с ним, до тех пор, пока Арс не просыпается, а когда тот открывает глаза, Шаст понимает, что особенно острая стадия ломки прошла, по крайней мере, первая и самая сильная её вспышка. Сейчас Арсу всё ещё будет хотеться дозу, всё ещё будет ужасно больно, но он будет лучше себя контролировать, вряд ли снова впадёт в истерику, бред или лихорадку, с точки зрения физического состояния телу Арса сейчас будет немного легче. Но за счёт того, что сейчас он в сознании, а не в беспамятстве, будет тяжелее психологически, потому что сейчас Арс чувствует боль вполне ясно, сейчас начинается война его воли с ломкой, сейчас именно от его усилий зависит его состояние. Сейчас ломка начнёт добивать психику Арса. — Я пытался принять? — спрашивает совсем севшим голосом Арс. Шаст кивает и Арс замечает у него над бровью набухающую шишку. — Боже, это я? — морщится Арс, касаясь невесомо пальцами болящего места. — Ты был не в себе, всё нормально, — качает головой Шаст, мягко отводя руки Арса от своего лица. Как Антон и думал, Арс ничего не помнит с момента начала истерики. — Я затупил, надо было сразу держать тебе руки. Лучше скажи, как ты сейчас? — Я… Дико хочу пить, — сипит Арс. — Я тебя больше одного ни на секунду не оставлю, — хмурится Шаст. — Зачем одного? Там же на тумбочке стоит бутылка воды, — не понимает Арс, он не помнит, что именно так и прогнал Шаста в попытке принять дозу. — Блять, — шипит Шаст, дотягиваясь до бутылки воды, которую не заметил, как последний слепец. — Держи, — Шаст помогает Арсу принять полусидячее положение на кровати, открывает ему бутылку, видя, что Арс с этим явно не справляется. У Арса слишком сильно дрожат руки, он никак не может поднести бутылку к губам, кажется, сейчас распсихуется из-за этого, из-за собственного состояния и беспомощности. — Давай я, — как можно мягче говорит Шаст, аккуратно забирая бутылку из чужих трясущихся рук. — Хорошо? — Арс только кивает едва заметно, слишком устал, нет сил ни препираться, ни пытаться сделать что-либо самому. В обычном состоянии Арс бы никогда на такое не согласился, гордость бы задушила, но сейчас даже на неё нет никаких внутренних сил. Шаст аккуратно подносит бутылку к полураскрытым губам, придерживая Арса за подбородок. Наклоняет бутылку, аккуратно вливая в Арса понемногу воды, дожидается, пока дёрнется на шее кадык, обозначая глоток, снова наклоняет бутылку и так до тех пор, пока Арс сам не отстраняется, показывая тем самым, что напился. — Я должен быть твоим самым худшим клиентом, — вздыхает Арс, аккуратно ложась обратно, зарываясь лицом в подушку. — Нет, ты мой самый лучший клиент, — тепло говорит Шаст, тихо укладываясь рядом так же, как они лежали до этого. — По уровню нераскрытого пиздеца в жизни так точно, — Арс на его слова только усмехается горько, не может не согласиться. — Арс, как ты себя чувствуешь? Мы можем поговорить? — Если бы ты не добавил второй вопрос, я бы сказал лучше, — пытается улыбнуться Арс. — Но поговорить… Ой, кажется, я умираю, Шаст. — Придурок, — смеётся тихо Антон. — Я рад. Что тебе стало лучше, — тут же добавляет Шаст, вызывая пусть и вымученную, но всё же улыбку. — Осталось немного. — В первый раз, — тихо говорит Арс. — Во время первого принятия лекарства, точнее после него, когда уже началась ломка, я умолял Серёжу сломать мне руку. — Зачем? — хмурится Шаст. — Потому что за день до этого я узнал, что во время войны с Наполеоном во французской армии, когда доставляли очень тяжело раненого солдата, врачи ломали ему руку, чтобы переключить мозг на другую боль, чтобы солдат не скончался от болевого шока при колотой или огнестрельной ране, — Шаст кивает, припоминая эту информацию. — Второй раз. Серёжа слушал от меня мольбы отрубить голову, потому что она взрывалась от боли. Я этого всего не помню, рассказываю со слов Серёжи. Я не знаю, хорошо это или плохо: то, что я не помню эти моменты, потому что я не хочу помнить, насколько это больно. — Во время ломки, — тихо говорит Шаст. — Люди, правда, очень часто не понимают, что происходит, реальность размывается, собственные мысли и ощущения абсолютно путаются, у многих начинаются галлюцинации. Сейчас сильно больно? Оцени по шкале от одного до десяти, где один это терпимая боль, а десять — такая, что сводит с ума. — Шесть, — отвечает Арс, почти не задумываясь. — Ты преуменьшаешь… — Нет, просто я знаю, что такое боль, сводящая с ума… — А если бы ты оценивал теперешнюю боль в то время, когда ещё не узнал о том, как тебе будет болеть рука? Если бы оценивал эту боль пять лет назад? — Откуда ты знаешь про пять лет? — тут же отстраняется немного от Шаста Арс, заглядывая в глаза. — Ты сказал… Сказал, что пять лет назад я только закончил учёбу, а ты уже узнал эту боль. — Это всё, что я сказал? — поджимает губы Арс. — А про причины, травму?.. — Нет, — мотает головой Шаст. — Хоть я и пытался узнать, — с досадой признаётся Антон. — Подло, — усмехается невесело Арсений. — Да, да, я знаю, прости. Я не должен был вообще ничего спрашивать, просто… — Любопытство? — понимает Арс, грустно улыбаясь, Шаст только кивает. Ему, правда, стыдно за то, что он попытался узнать что-то у Арса, пока тот был в таком состоянии, но факт того, что он рассказал Арсу об этом сейчас, часть этого стыда и вины снимает, к тому же, кажется, Арсений даже его понимает. — Если бы я оценивал по старым меркам, — возвращается к предыдущему вопросу Арс. — Этой шкалы бы мне не хватило. Больше он ничего не говорит, да и Шаст ничего на это не отвечает. Что тут ещё сказать? Боль от ломки просто адская, это Шаст прекрасно знал по тем, с кем сидел во время одной из частей практики, он видел, как физически уничтожает пациента сам наркотик, видел, как уничтожает его и вывод наркотического вещества из организма. Шаст ломку на своей шкуре никогда не чувствовал, разве что никотиновую, но это никак не сравнится с наркотической. Шаст видел, как больно этим людям, видел и как больно именно Арсу, но даже представить себе, что это за боль, Антон не мог. Шаст думает, что со своим низким болевым порогом вообще вряд ли бы такое перетерпел, ему даже смотреть на мучения Арса было больно, прочувствовать их на себе — Шаст бы точно свихнулся в первую же минуту. — Я не знаю, насколько разумно ломать и так страдающему от боли человеку руку, — говорит шёпотом Шаст, — может ещё в тысяча восемьсот двенадцатом и ладно, но в наше время — точно не разумно… Меня от боли с детства пытались отвлечь чем-то приятным, — Антон чувствует, как немного краснеют щёки, как тепло лениво ворочается в груди, ускоряя ритм сердцебиения. Он аккуратно зарывается пальцами в тёмные волосы, оглаживает подушечками пальцев контуры лица. — В детстве, когда мне что-то болело, бабушка меня гладила, — улыбается немного тоскливо Шаст, обводя мягко кончиками пальцев брови, скулы. — Она ещё приговаривала, знаешь этот ритуал: у кошечки боли, у собачки боли? Вот однажды у моего щенка и заболело. Я так на неё тогда разозлился, поверил, что она действительно переложила мою боль, а она могла с учётом… А нет, забудь. — Что? — Да нет, не важно, ты будешь смеяться… — А это плохо? — улыбается мягко Арс. У Шаста в этот момент в груди всё переворачивается, пальцы, отвлекающе поглаживающие контуры лица, замирают на щеке. — Нет, — качает головой Шаст, не в силах отвести взгляд от васильковых глаз. — Это было бы замечательно… — Антон теряет свою предыдущую мысль, наблюдая за тем, как Арс ластится к его прикосновениям, прикрывая глаза, как расслабленная улыбка расплывается на его губах. Арс сейчас выглядит, мягко говоря, не очень: бледный, с кругами под глазами и потрескавшимися из-за сухости губами, у него не уложены по обычаю волосы, не выбрито гладко лицо, но несмотря на всё это, Шаст чувствует, как его тянет к Арсу, и это гораздо хуже, чем ощути он это с обычным Арсом, потому что факт того, что тянет его к нему и в момент очень херового внешнего вида, говорит о том, что тянет-то Шаста к нему именно психологически, морально, душевно, если хотите. А это гораздо серьёзнее. И сейчас Арс ведь ничего такого не делает, он не флиртует, он не провоцирует, он просто он, и Шасту этого хватает, чтобы хотеть поцеловать его. — Я, кхм, — Шаст резко садится на кровати, отстраняясь от Арса, отчего тот выглядит фактически потерянным. — Я есть хочу жутко… — Пф, — Арс только со смеху прыскает, аккуратно садясь в кровати. — Пойдём тебя кормить, — улыбается тепло Шасту. — Какой кормить, ты что? — Арс ловит на себе взволнованный взгляд. — Ты и стоять-то на ногах не сможешь, куда ты готовить пойдёшь? — Я и не буду готовить, — вздыхает Арс, — там есть в духовке еда, я только погрею. — Погреть я и сам могу, а ты просто пойдёшь со мной, чтобы быть под присмотром, ляжешь на диван в гостиной. — Шаст… — М? — Я её вижу. — Кого? — не понимает Шаст, хмурясь в момент. — Ампулу. Почему ты её не убрал? — Блять, — Шаст подхватывает резким движением полураскрытую ампулу, которая немного вытекла на кровати. Он делает это так резко, словно думал, что Арс кинется делать тоже самое с ним наперегонки, из-за чего Арс и смотрит на него сейчас немного обиженно. — Я в себе, — поджимает губы Арс. — Я хочу, мне больно, но я в себе. — Хорошо, прости, — отвечает совсем тихо Шаст, сжимая аккуратно в ладони ампулу. — Идём. Шаст помогает Арсу подняться с кровати, доводит его до дивана в гостиной, усаживает его очень бережно, прикрывая пледом. Шаст думает какое-то время, что делать со вскрытой ампулой, понимает, что оставить её открытой не вариант — выпарится, а закрыть нечем, жалко, конечно, но её придётся вылить, а склянку выбросить. Он говорит об этом Арсу и тот молча с ним соглашается. Антон выкидывает пустую ампулу, обмывает раковину от вылитого лекарства, а потом прячет коробку с оставшимися ампулами в дальний ящик, он скажет Арсу, куда поставил морфин, когда будет уверен в том, что Арс окончательно пришёл в себя. Стараясь не шуметь, Шаст достаёт из духовки форму с запеченной картошкой и мясом, для Антона кулинарные способности Арса всё ещё оставались чем-то удивительным. Арс требует, чтобы Шаст не ел сразу, а сначала понюхал, в нормальном ли состоянии еда, всё-таки она не стояла в холодильнике, и эта пусть и вполне рациональная, но всё же забота тоже удивительна. На плите в сковороде Шаст находит голубцы, Арс хрипит с дивана, что они с рисом, чтобы Шаст к ним вообще не приближался, а то два трупа в доме — это уже перебор. И снова Шаст чувствует это: бесконечное восхищение от того, что кто-то внимателен к нему. Арс от еды ожидаемо отказывается, его мутит от одного только запаха пищи, поэтому Шаст открывает окно и балкон, впуская в квартиру отрезвляющий ледяной воздух. Шаст быстро проверяет температуру Арса, прикасаясь ко лбу: не ледяной и не горячий, терморегуляция приходит в норму, Арса, правда, понемногу отпускает. — А где Серёжа? — спрашивает Арс, когда Шаст принимается за еду. — Честно, без понятия, может, его какие-то дела задержали, — Шаст проверяет свой телефон, тут же чуть ли не давится картошкой: восемьдесят четыре пропущенных от Матвиенко. — Вот и пришёл конец жизни моей недолгой, — смеётся нервно Антон, набирая Серёжу. – Алло? — Шаст, блять, какого хуя до вас не дозвониться?! Я думал, вы там ёбнули друг друга! Арс в порядке?! Какого хера никто не отвечал?! — орёт в трубку Серый, не давая и звука вставить. — Прости? — совсем нерешительно тянет Антон. — Были немного заняты. Арс пытался принять, я пытался не дать. В общем, у нас всё хорошо. А ты где застрял? — Он не принял? — Нет, конечно, кто ему даст? — фырчит Шаст, бросая взгляд на закатывающего глаза Арса. — Хорошо. Я скоро буду. Где-то через минут сорок. Долго задерживали рейс в Питере. Но я уже в Москве, только от аэропорта доехать осталось. — Не торопись, — успокаивает его Шаст. — Тише едешь, дальше будешь. У нас сейчас всё хорошо, хочешь с Арсом поговорить? — Серёжа без промедления соглашается. — А почему у меня не спросили, хочу ли я говорить с тобой, — фырчит недовольно Арс, перенимая у Шаста телефон. — Ой блять, молчи, язва, — отмахивается Серёжа. — Как ты? — Уже в себе. — Боже, пять лет эта херня и я летаю в Питер, ни разу не было такого, чтобы у тебя боль началась именно в тот момент, как я съебался! — Однажды это должно было произойти, — пожимает плечами Арс. — Нам повезло с Шастом, соседка, может, и вколола бы дозу, но удержать она тебя потом бы не смогла. — Её не было, ночное дежурство. — А, ясно, удивительно, что Шаст тебя удержал. — Ты его недооцениваешь, — ухмыляется уголком губ Арс, поднимая к Шасту глаза. — Стой, Серый, ладно, увидимся, а тот тут Шасту звонит кто-то параллельно. — Кто там? — Шаст нервно прикусывает губу, он всей душой надеется, что это не Ира, почему-то не хочется, чтобы Арс видел её имя на входящем. — Валерий Павлович, — читает Арс, сбрасывая звонок Серёжи. — Блять! — Шаст перехватывает телефон из рук Арса, тут же отвечая на звонок. — Валерий Павлович, простите, я совсем забыл про то, что должен был прийти за результатами! — начинает оправдываться Шаст, смотря на время: полдевятого вечера. — Да ничего, Антон Андреич, — отвечает свойски врач. — Хотя я бы предпочёл сообщать такое лично и наглядно… — Сообщать что? — у Шаста краска от лица отходит, сердце испуганно падает в пятки. — Вы что-то нашли? Плохие результаты?.. — Да не то чтобы, — отвечает врач, в тишине квартиры Арсу отчётливо слышно каждое его слово. — В плане каких-то образований всё чисто, но в целом картина не очень радостная. Во-первых, МРТ головы: очень плохая проходимость сосудов. Оно у тебя и раньше было, но, я сравнил с предыдущим обследованием, всё же не в такой мере. Ты своим курением совсем похерил кровообращение, уже есть зачатки сердечной недостаточности. Потом лёгкие: я сначала вывел рентген, увидел затемнения — испугался. Потом рассмотрел их на томографии, ну, что я могу сказать, несколько поражённых участков, слизистая в нескольких местах крайне раздражённая, в бронхах в двух местах воспаление тканей. Продолжишь в том же духе, даже если начнёшь лечить, данные воспаления перерастут в образования, не факт, что в злокачественные, но скорее всего. Пищевод — та же картина. Печень твоя на одном слове Божьем держится. — Но… Ничего критичного нет? — Мальчик мой, ты вообще меня слушал?! Весь твой организм на грани критичного! Если в прошлый твой визит, я говорил тебе о сбавлении количества сигарет, то сейчас я говорю о том, что тебе вообще нельзя курить! — Но я не… — Если бы ты тогда меня послушал, сейчас всё не было бы так запущено! Всё. В понедельник придёшь ко мне на приём, я тебя уже записал, в двенадцать. Сам посмотришь все результаты. Будем назначать тебе препараты, реанимировать твою печень и бронхи, понял? — Да, — совсем тихо отвечает Шаст. — Я понял… Хорошо, спасибо. — До встречи, — прощается доктор. Шаст откидывает телефон в сторону, садясь на диван в ногах Арса, понурив голову. Да, получается, пока ничего смертельного у него нет, но он на грани получения целого букета от смерти: сердце, печень, бронхи, лёгкие, сосуды в мозге и пищевод. Полный пиздец. — Выходит, один наркоман присматривает за вторым, похоже на сюжет для анекдота, — говорит тихо Арс, садясь рядом с Антоном, прижимаясь к нему боком. Шаст только усмехается горько, да уж, по-другому и не скажешь. — Бросаем вместе? — Клуб анонимных умирающих и ломающихся, — вздыхает Шаст. — Давай их выбросим, — говорит шёпотом Арс, прижимаясь виском к плечу. — Сигареты. — Даже ритуальной последней не дашь выкурить? — Насколько я услышал, ритуальная может стать для тебя летальной, так что нет, не дам, — качает головой Арс. — Ты можешь перейти на электронную сначала. А потом я помогу тебе и от неё избавиться. — Ты поможешь? — удивляется Шаст. — Да, — говорит твёрдо Арс. — А ты поможешь мне избавиться от этого, — показывает шрам на руке, закатывая рукав. — Как ты говорил? Хочешь бросить курить — лечим, хочешь доверять людям — лечим, хочешь перестать чувствовать боль — лечим. — Я до сих пор не знаю, что лечу в тебе, — вздыхает Шаст. — Ты ничего не открываешь. — Для начала могу предложить тебе открыть вон ту комнату, — указывает Арс на соседнюю дверь от спальни. — Очень смешно… — Нет, я серьёзно. О, привет, — отвлекается Арс на запрыгнувшего на ноги кота. — Мы снова дружим? Ты мой хороший, — начинает сюсюкать с котом Арс. — Да, я тоже скучал, — Арс осыпает макушку кота короткими поцелуями. — Что? — тут же он реагирует на удивлённый взгляд Шаста. — Нет, кхм, ничего, — краснеет Шаст, отводя глаза в сторону. Слишком мило, чёрт побери! — Ты мой хороший кот, — продолжает Арс целовать Графа, который то ли терпит это издевательство над своей гордостью, то ли пытается делать вид, словно ему это не нравится. — Прости меня за тот вечер, я не хотел тебя напугать, — Арс трётся носом о переносицу Графа. Шаст продолжает наблюдать за этим исподтишка. — Какой же ты хороший, я бы тебя съел. — Бля, что происходит, — смеётся тихо Шаст, прикрывая глаза ладонью. Телефон рядом загорается: вот теперь звонит Ира, и Шаст понимает, что у него совершенно нет желания и настроения с ней разговаривать, к тому же звонит она, скорее всего, чтобы узнать, где Шаста носит, ведь она должна была вернуться сегодня с утра. Но игнорировать звонки Иры — значит, обострить ситуацию до предела, так что у Шаста не то чтобы есть выбор. — Алло? — Антон, ты где? — ни «привет», ни «добрый вечер». — У друга, — нерешительно отвечает Шаст. — Я звонила Диме и Макару, они без понятия, где ты, — давит Ира. — Они не единственные мои друзья… — Ты ведь с тем клиентом, я права? — Шасту бы отойти куда-то, чтобы Арс этот разговор не слышал, только вот отходить от него сейчас нельзя. — Я в порядке, можешь отойти, — говорит одними губами Арс, словно прочитав его мысли. Шаст хмурится, качая головой, нет уж, не отойдёт он от Арса больше, ну нахрен. — Я там, где мне нужно быть на данный момент, — витиевато отвечает Шаст. — Рядом с ним, — фыркает Ира, — я поняла. — Тебе не кажется, что твоя ревность или психи, чтобы это ни было, неуместны с учётом деталей? — Каких деталей? — взвинчивается девушка. — Вроде пола? — Вроде, — отвечает сухо Шаст. — А они неуместны? Или думаешь, у меня память как у рыбки и я забыла о тебе кое-что? — Ира, — предупреждающе шипит Шаст, подрываясь на ноги. — Аккуратнее сейчас. Ты же знаешь, что я выбрал. — Это не так работает, ты должен это знать, если ты так профессионален, как думаешь, — фыркает обиженно Ира. — Антон… Что с нами стало? — совсем тихо спрашивает Ира и у Шаста сердце сжимается. — От нас ничего не осталось… Арс, что всё так же слышит каждое слово в разговоре, крепко сжимает зубы, хороша чертовка, думает Арсений. Манипуляция через чувство вины и жалость, настолько подло, насколько же и эффективно. — Ир, всё хорошо, мы поговорим обо всём, когда я приеду домой, не надо расстраиваться, хорошо? Хороший, думает Арс, слишком хороший. Такого только искренне любить и заботиться, Арс не уверен, что он на такое способен, но и девушка Шасту этого не даёт. Арс отступает от своей игры в попытке завладеть сердцем Антона, искренне желая найти ему такого человека, который будет его по-настоящему любить и заботиться о нём. Арс этого не замечает, но эта мысль, желание лучшего другому человеку в ущерб собственным желаниям — это начало формирования чего-то совершенного иного к Шасту, чем то, что было до этого. Не азарт, не симпатия, не страсть и даже не влюблённость. Арс не замечает, как внутри его груди начинает зарождаться и формироваться самая настоящая любовь. — Ты же понимаешь, что она манипулирует тобой? — тихо спрашивает Арс, когда Антон заканчивает разговор с Ирой и возвращается к Арсу на диван. — М-гу, — мычит устало Шаст, конечно, блять, он понимает. — Тогда почему?.. — А почему ты не хотел делать ничего со своим уровнем доверия, когда пришёл ко мне? — Потому что привык, — отвечает тихо Арс, понимая, к чему этот вопрос. — Потому что так жилось вполне спокойно и без происшествий… — Ты сам ответил на свой вопрос, — пожимает плечами Шаст. — Так что ты начинал говорить про комнату? — М? — Ты сказал, что, открывая что-то в тебе, мне можно для начала открыть ту комнату. — А нет, забудь, — качает головой Арс. Шаст прячет разочарованный или, скорее даже, раздражённый вздох. Он понимает, что звонок Иры растоптал момент, когда Арс был готов ему что-то доверить, что-то открыть по собственной воле, а сейчас этот момент упущен и Арсений снова закрылся в себе. Надо было наплевать на этот звонок, надо было сбросить, надо было сделать вид, словно не заметил. Это бы стоило того, что Арс собирался открыть… А потом приезжает Серёжа, они с Арсом говорят между собой в основном и Шаст чувствует, что вообще-то он тут больше не нужен, Антон не может терпеть это чувство, это не ревность и не обида, это чувство, которое нельзя назвать одним словом, чувство, когда ощущаешь, что в тебе здесь никто не испытывает нужды. Дома бабушка и мама всегда нуждались в Шасте, в его помощи, клиенты нуждались в нём, рядом с Ирой Шаст чувствовал себя нужным не психологически, а лишь материально, но хоть так. А рядом с Арсом до этого момента ему было по-настоящему хорошо, Шаст старается не думать, насколько это херово и эгоистично, учитывая состояние Арсения, но Антон был нужен ему как физически, так и ментально, Арсений нуждался в нём. А сейчас этого чувства нет. — Я, наверно, поеду, — говорит Шаст, скомканно улыбаясь. — Ладно, — кивает Арс, бегая глазами по лицу Антона. — Шаст, спасибо большое. — Да не за что, — вздыхает Антон, а ему хотелось, чтобы Арс попросил его остаться… Перед уходом Шаст заглядывает в уборную, умывается там, а когда выходит, Серёжи и Арса уже нет, перешли в спальню. Шаст заглядывает к ним, прощается, а потом одевается и замирает возле двери, на которую показывал Арс. «Для начала могу предложить тебе открыть вон ту комнату». Шаст нерешительно наклоняет ручку двери, стараясь не издать ни звука. «Лишь бы не трупы, лишь бы не трупы, — как идиот повторяет себе Шаст, — и не чучела животных». — Ох… — только и выдыхает Шаст, заглядывая в комнату. Белые стены, белый стол, белые полки и наверно с тысячу различных оригами из белой бумаги, но больше всего журавликов. Шаст быстро осматривает комнату, в ней единственным тёмным пятном выделяется стоящая на одной из полок фотография в рамке из жёлтого дерева. На фото — какая-то девочка, лет десяти, улыбается, держа в руках щенка, у неё очень большие карие глаза, как у оленёнка, с длинными ресницами, румяные щёки и пухлые губы, растянутые в счастливой улыбке, тёмные пышные волосы, чёлка заколота невидимкой с цветком лотоса из пластика. Шаст улыбается краем губ, очень тёплый снимок, пропитанный радостью и счастьем, интересно кто эта девочка Арсу? Напротив рамы лежит маленькое разводное колечко из серебристого металла: на одном конце кольца цветок лотоса, на другом рыбка. Шаст пробегается глазами по комнате ещё раз, больше ничего не находит, он понимает, что понял и узнал бы гораздо больше, если бы пришёл сюда с Арсом, который был готов ему открыть это. Антон снова начинает злиться на себя за то, что ответил на тот чёртов звонок. Уже через час Шаст оказывается дома, Ира с порога встречает его тяжёлыми вздохами и полным осуждения взглядом, Антону хочется поговорить с ней, хочется расставить все точки над «и», он обнимает её мягко со спины, но только хочет сказать, что у них всё хорошо, замечает толстый конверт формата А4, лежащий на столе. Шаст теряет мысль, отходит от Иры, на что она возмущенно рычит. — Что это? — спрашивает Шаст, подходя к конверту, не обращая внимание на рычание Иры. — Нашла с утра в почтовом ящике, — недовольно ведёт плечом Ира. Шаст оборачивает конверт, видит адрес отправителя, многочисленные печати, сердце ускоряет ход. Ответ на его запрос из архива лечебницы. Шаст понимает, что по толщине и весу конверта, это уже пиздец какой-то, это уже стопроцентно означает, что информация на Арса в лечебке была, причём ещё и немало. Шаст раскрывает конверт аккуратным движением, высыпает содержимое на стол. Слишком много всего: анамнез, дневник пациента, записи лечащего врача, скреплённые степлером распечатки каких-то переговоров. Шаст в первую очередь рассматривает именно анамнез, так как именно он должен был показать краткую, но при этом полную картину. Ира наблюдает со стороны, как Антон бегает глазами по истории болезни, как меняется выражение его лица, как отходит краска от его щёк. С каждой прочитанной строчкой Шаст становится бледнее и постепенно оседает на стул, потому как ноги слабеют. Его брови плотно сведены у переносицы, дрожащие губы сжаты, глаза лихорадочно бегают по листу бумаги. Ира видит, как у Антона наворачиваются слёзы, он поднимает от листа мокрые глаза, смотрит куда-то в пустоту. И всё, что срывается с его губ едва различимым шёпотом короткое: — Боже…