Про доверие, психологов и оригами

2 августа 2017 года Вот и закончилось самое спокойное время в жизни — закончилось студенчество. Все выпускники в тихом ужасе перед предстоящей работой, одно дело выучиться на психолога, совершенно другое — идти им работать. Да, сначала университет поможет им найти место, где они все попробуют себя в своей профессии, всех распределят по различным учреждениям, где они будут проходить практику, где профессия в полную меру испытает их на прочность. Все в ужасе. Все, кроме одного. Это зеленоглазое длиннющее чудо с широко растопыренными ушами, которое выглядит по-милому нелепо, в отличие от всех, чувствует переполняющий восторг. Наконец-то! Наконец он сможет испытать все свои знания на деле, наконец начнёт работать с трудными людьми, помогать им, понимать их! Шаста переполняет восхищение. В то время, как большую часть его одногруппников распределили на школы психологами и социальными работниками, Шаста поставили на лечебницу имени Кащенко. Тут, конечно, не обошлось без Димки Позова, с которым Антон задружился ещё в школе. Дима работал психиатром при лечебнице, он крут и для Шаста он неоспоримый авторитет и ориентир, он профессионален, ходячий пример, эталон психиатрического дела. Он понимает, что у людей на уме, лечит души, он один из лучших врачей в лечебнице Кащенко, и, конечно, он взял Шаста под крыло после окончания ВУЗа. Дима говорил, что именно в психиатрической лечебнице Антон получит реальный опыт профессии, что, засев в какой-нибудь школе, он будет только сидеть в маленьком кабинете, закопается в бумагах и только раз в полгода будет приносить детям какие-нибудь анкетки с вопросами а-ля «А как вы относитесь к курению?». Шасту даже не пришлось упрашивать Диму протолкнуть его на практику к себе в лечебницу. Позов сам это предложил и устроил, и Шаст, полный энтузиазма и энергии, в начале августа приезжает в Санкт-Петербург проходить практику в одной из самых авторитетных клиник России. Питер встречает Антона дождями и ветрами, но ничто не способно ухудшить настроение Шаста, ему не нужно палящее солнце, он сам как солнце: весь светится изнутри, источает тепло. Клиника же встречает холодным освещением, белыми холодными стенами, явно старым ремонтом и немного пугающей тишиной. Так тихо было только в центральном корпусе, где, сидя у главврача, Шаст заполнял документы. Владислав Георгиевич, главврач клиники, крайне добродушный человек лет пятидесяти, улыбается Шасту с таким безграничным теплом и отцовской любовью, что Антон мгновенно пропитывается уважением и симпатией к этому человеку. У него морщинистое лицо с особенно глубокими морщинками возле глаз и на носогубном треугольнике, что показывает, что в своей жизни он очень много улыбался и смеялся, но при этом в его серых глазах за добродушностью виднелось и другое: усталость, ум — это были глаза человека, который сохранил в себе свет, повидав настоящие ужасы. Владислав Георгиевич отправляет его в четвёртый корпус, где сейчас находится Дима Позов. Это корпус с палатами для пациентов с недостаточно запущенными случаями, без тяги навредить себе или окружающим, как объясняет Шасту главврач. В основном там социопаты и пациенты с посттравматическим расстройством личности, говорит мужчина. Шаст интересуется, в каком корпусе находятся пациенты особенно запущенные, мужчина смеётся, журит Шаста за любопытство и нетерпение, из-за чего парень сильно краснеет. По приходе в корпус Шаста останавливает дежурная медсестра, Шаст демонстрирует ей уже оформленный пропуск, рассказывает про то, что проходит тут практику, просит с солнечной улыбкой медсестру запомнить его. Женщина делится с Антоном информацией, говоря, где сейчас по времени должен быть Дмитрий Темурович, а точнее, в какой палате. Шаст благодарит её, тут же срываясь с места, через минуту возвращается к ней, потому что заблудился в коридорах. Медсестра смеётся с него, ругает молодую кровь шутливо, а потом подсказывает, как дойти до нужной палаты. Антон подходит ровно в тот момент, как Дима выходит из триста четырнадцатой палаты, он одет в белый халат, на носу всё те же очки в чёрной оправе, в руках прижатая к груди папка. — Шаст, — улыбается широко Димка, освобождая одну руку для рукопожатия. — Как я рад тебя видеть. — Привет, — принимает рукопожатие Шаст, заглядывая Диме за плечо, пока тот не закрыл дверь, успевает рассмотреть в палате лежащего на кровати мужчину: свёрнут калачиком спиной к двери, Шаст высматривает только смолисто-чёрные волосы. — Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, — качает головой Дима, прикрывая плотно дверь. — Что с ним? — не обращает никакого внимания на замечание Димы Антон. Поз смотрит на него с открытым неодобрением, впрочем не может держать это чувство дольше пары секунд, глядя на рвущегося в бой, энергичного Шаста. — Посттравмат, депрессия, дереализация. — Мне сказали, в этом корпусе лежат не тяжёлые случаи, — хлопает глазами Шаст. — Кроме этого, — кивает головой на дверь Поз. — Самое интересное, что у него всё это по сути вытекающее из одного расстройства, от одного события. — В смысле, депрессия и дереализация из-за посттравматического? — хмурится Шаст, идя по коридору вслед за Позом. — Нет, в смысле, посттравмат, дереализация и депрессия из-за одного: из-за стокгольмского синдрома, — говорит Дима, заглядывая в зелёные глаза. — Ничего себе, — присвистывает Шаст, расплываясь в улыбке. — Вот это комбо. — Шаст, — смотрит на него строго Дима. — Побольше тактичности. — Прости-прости, — машет ладонями в кольцах парень. — Просто, ну, вау! Это ведь уникальный случай! — Ша-а-аст, — пытается воззвать к совести Дима. — Да, побольше тактичности, — напускает на себя серьёзный вид Шаст, но его восхищенно блестящие глаза выдают его с головой. Шаст ещё не знает, что этот «уникальный случай» станет его. Они не просто были в одном месте, они были в одном месте в одно время. Сегодня. Шаст с неверием продолжает перечитывать анамнез, смотрит на прописанное в графе лечащий врач: «Позов Д.Т.». Он не спал всю предыдущую ночь и последнюю, не может поверить в то, что происходит. Они пересекались, они уже встречались в этой жизни. Арс действительно был пациентом в лечебнице, где Шаст проходил практику, более того, его лечащим врачом был лучший друг Шаста… Это какой-то пиздец. Ира уехала, Шаст попросил не трогать его и она, в край обиженная и уязвлённая, собрала какие-то свои вещи и уехала на неделю к подруге. Так будет лучше, думает Шаст, потому что ему надо всё обдумать, потому что ему надо переварить всю эту информацию. Потому что Антон ну просто не может поверить в неё. Они пересекались… 9 августа 2017 года — Ну, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, — умоляет Диму Антон. — Нет, Шаст, — твёрдо отвечает Дима. — Ну, дай мне с ним поговорить, всего десять минуточек, ну, Дима-а-а, — подпрыгивает на месте Шаст. — Нет, — непреклонен Поз. — Всё, иди, у тебя пациент в двести второй. Давай, удачи. — Жадина, — дует губы Шаст, на что Дима вообще никак не реагирует. 27 августа 2017 года Дима вместе со своим пациентом сидит в общей комнате. Почему-то он думал, что здесь ему будет проще понять, где он на самом деле находится, что быстрее приведёт его в себя. Только вот пациент вообще не смотрит на то, что вокруг, сидит, понурив голову, рассматривает собственные руки, опустив глаза. — Я хочу, чтобы Вы начали вести дневник, — говорит мягко Позов. — Зачем? — мужчина ни на секунду не поднимает к нему свои глаза. — Хочу, чтобы Вы описали там все мысли и чувства, что приходят к Вам каждый день. — Зачем? — повторяет свой вопрос мужчина. — Чтобы не держать это в себе. — А если их нет? Что если у меня в груди и в голове абсолютно пусто? — Уверен, это не так, — качает головой Дима, пытаясь заглянуть пациенту в лицо: глаза опущены, на лице медицинская маска. Пустота. — Простите, пожалуйста, я на секунду, — извиняется Позов, вставая с места, когда замечает топчущегося в дверях Шаста, который рассматривает Диму с его пациентом с неприкрытым любопытством. — Шаст, — шепчет Дима, подходя к нему, — какого чёрта тебе нужно? — Почему он в маске? — задаёт вопрос Шаст, вместо того, чтобы ответить Диме. — Чтобы не заразиться. — Чем? Шизофренией? — у Антона скептично изгибается бровь. — Он вбил себе в голову, что лежит в обычной больнице, где ему лечат руку, — тяжело вздыхает Позов. — Он не верит, не слышит меня, когда я говорю про психиатрическую, просто игнорирует мои слова и переводит тему. — А с рукой что? Или и травму придумал? — Нет, травма вполне реальная, там… Сложно описать, — морщится Дима. — Перелом, ожог, разрыв тканей, оперированный частичный некроз. Очень херовая картина. — Что его так? — Шаст, пиздуй сам работать и другим не мешай! — злится на нескончаемые вопросы Дима. — А почему он глаза не поднимает? — Антон!!! Сегодня. Шаст пишет всем своим клиентам, кроме одного, о том, что сеансов на этих выходных и в первой половине недели не будет, извиняется за предоставленные неудобства, переносит встречи на следующую неделю, объясняет, что произошли кое-какие обстоятельства, по которым он, к сожалению, сейчас не сможет принимать. Клиенты волнуются, пишут всё ли у Шаста хорошо со здоровьем, в этот момент Антон вспоминает, что вообще-то нет, не хорошо, но это сейчас уходит на второй план. Шаст не знает, с чего начать это маленькое расследование. Тут достаточно информации, чтобы предъявить её Арсу. Может, стоило бы поговорить об Арсе с Димой, всё-таки он был его пациентом, это, наверное, был бы меньший путь сопротивления. А самый сложный путь — пойти к тому человеку, которого у Арса забрали. Да теперь-то Шаст знает, что это за человек, кто он такой, как именно его забрали и почему Серёжа был против тех отношений, теперь всё было ясно... 5 сентября 2017 года — Я повторяю в сотый раз! — орёт Дима в своём кабинете на кого-то. Шаст замирает у дверей, затаивает дыхание, чтобы лучше разобрать звуки. — Нет, Серёжа!!! — Но я же должен знать! Ты, блять, понимаешь, что это моя вина?! — кричит из-за дверей другой мужской голос. — Вина? Ты спас его! — Почему тогда я чувствую себя так, словно подписал ему смертный приговор?! Я приходил к нему недавно, он на меня глаз не поднял! Я два часа разговаривал со стеной!!! Он считает, что я его предал! — Он в тяжёлом состоянии… — Я вижу, — вздыхает Серёжа. — Но разве ему не должно стать тут лучше? Разве не в этом смысл вашей пресловутой психиатрии? — Я делаю всё, что в моих силах. — Ты делаешь недостаточно! — орёт мужчина. Шаст слышит резко приближающиеся к двери шаги, отскакивает, прячась за угол, слышит, как открылась дверь. — Пошёл вон, — рычит Поз, явно держа открытой для кого-то дверь. — Я думал, что делаю ему лучше, я ошибся, — эмоционально шепчет Серёжа. — Я заберу его отсюда. — И сделаешь всё в тысячу раз хуже. Заберёшь его, готовься хоронить друга через месяц. — Да пошёл ты, — рычит Серёжа, уходя быстрым шагом. Сегодня. Лишь сейчас Шаст понимает значение случайно подслушанной пять лет назад ссоры, лишь сейчас понимает, что тогда приходил Серёжа, которого он сам знал. Серёжа, который и позаботился о том, чтобы огородить Арса от того человека, обеспечил ему психиатрическое лечение. Серёжа, который волновался, боялся за своего друга и не находил себе места, пытаясь искупить собственное чувство вины. Шаст хочет курить, просто чертовски хочется покурить, он тянется за сигаретами по привычке в карман куртки, но не находит их там, вспоминает, что выкладывал их из кармана вместе с телефоном, когда приехал к Арсу ночью. Паническая атака… У него была паническая атака, судя по анамнезу, составленному Позом, панические атаки у Арса были редкостными, фактически единичными случаями, и каждый из таких случаев был вызван кошмаром. Большая часть этих случаев приходилась на первые месяцы работы Димы с Арсением, выходит, к нему возвращается то состояние острой боли или страха? У Арса что-то вроде рецидива? Или же деградация того лечения, что он прошёл с Позом? Но почему?.. 19 сентября 2017 года — Почему я не могу поговорить с ним? — всё продолжает приставать к Диме Шаст с тем самым «уникальным случаем». У Антона уже несколько прикреплённых к нему пациентов, с которыми он работает и ему бы сосредоточиться на них, а он всё не выбросит из головы этого мужчину в медицинской маске с вечно опущенными глазами. Если бы в то время он поднял глаза… Если бы Шаст хоть на секунду мог пересечься с ним взглядом, потом, спустя годы, он бы сразу узнал его, он бы ни с чем не перепутал этот цвет крыла бабочки морфо. Но тогда он так и не поднял на Антона глаз… — Дай мне поговорить с ним, — продолжает упрашивать Шаст, чуть ли не прыгая рядом с Димой. — Нет. — Почему? Ему же нужен и психолог, я понимаю, что у него клиника, и ты должен им заниматься, но что если он чувствует в тебе врача и не хочет тебе поэтому открываться? А во мне бы он не чувствовал медика, но при этом у меня психологическое образование. — Нет, Шаст, — вздыхает снова тяжело Дима, переставляя папки в архиве. — Но почему? — восклицает уже совсем отчаянно Антон, его голос отдаётся звонким эхом от широких стен архива, прокатывается волной меж стеллажей, заставленных папками, покрывшимися не однодневной пылью. — Потому что его и таких, как он, надо держать подальше от таких, как ты! — не выдерживает Поз смотря резко на Шаста. Дима видит, как на лице Антона меняются эмоции: непонимание, удивление, грусть, обида. Он явно не понял его, наверняка, подумал о чём-то вроде «таким непрофессиональным или зелёным, как ты, от таких запущенных случаев, как он». Но это вовсе не то, что хотел сказать Дима, поэтому он тут же объясняется, тяжело вздыхая и потирая двумя пальцами переносицу, чуть приподнимая очки. — Шаст, я не хотел тебя обидеть. И дело не в том, сколько ты работаешь. Дело в том, как ты работаешь. — Стало ещё хуже, — опускает глаза в пол Шаст, поджимая губы. — Послушай, я имел в виду, стиль твоей работы. Твоя провокация, игривость, немного хамства, может, это и действенно с большинством, может, это и выводит людей намного скорее на искренность, может, это и эффективно, и эффектно. Но не для таких, как он. Пойми, Шаст. Даже, если он выйдет с тобой на разговор, даже если поддержит твою манеру общения, внутри, очень глубоко внутри, так глубоко, что он сам не будет этого чувствовать, это будет утомлять его. Твоя язвительность или провокации, это будет сильно изматывать его на самом деле. Он из тех, кто хочет показаться сильным для всех, не позволяет себя жалеть, манипулирует не только чувствами окружающих, но и своими собственными. Пойми, насколько он устаёт: он врёт себе, врёт всем вокруг себя, держит планку «я со всем справляюсь, у меня всё хорошо», представь, насколько это утомляет! А ещё добавь к этому сильную психотравму, утрату, кошмары и депрессию. Если кто-то начнёт его провоцировать, играться с теми крупицами выносливости, что у него остались, испытывать его на прочность, насколько его хватит? Ему нужен внимательный мягкий специалист, который не будет с ним лишний раз спорить, а не тот, кто постоянно будет играть у него на нервах. Не в обиду тебе, Шаст… — У него кто-то умер? — приподнимает одну бровь Шаст. — Что? — Дима только хмурится в момент. — Ты сказал: добавить к этому всему утрату. Он кого-то потерял. — Ты вообще меня не слушал! — взвывает Дима, уходя быстро из архива подальше от Шаста. Он так сильно хлопает дверью, что стеллажи с папками трясутся, с них так и сыпется пыль, летает в воздухе, оседает на замершего Шаста, который продолжает дополнять в голове историю болезни пациента, к которому ему никогда не позволят приблизиться. Шасту кажется, он стал немного одержим. Но ведь, пока «немного», ничего страшного? Сегодня. Выходит, это Шаст. Это он причина, по которой к Арсу начали возвращаться кошмары, из-за него, а точнее, из-за того, что он говорил, делал, у Арса не один раз сводило болью руку, а ещё Шаст обидел его уже как минимум один раз. Это всё Шаст. Он провоцировал его, испытывал на прочность, насмехался, в то время, как Арс, делая внешне всё то же самое, на самом же деле просто пытался сохранить хрупкое равновесие внутри, пытался держать под контролем бесконечную боль. Шаст разрушал его, как говорил Дима, он изматывал Арсения своими провокациями и язвительностью. Шаст чувствует вибрацию в кармане, пришло сообщение от Арса, ответ, если быть точнее, ответ на вопрос, который Шаст, видимо, написал абсолютно неосознанно, потому что не помнит, как писал его. «Я у тебя, походу, забыл свои сигареты». Козёл: «Да, я их выкинул». «Блять, все?». Козёл: «В смысле все? Ну, всю пачку, я не по одной их выбрасывал. Шаст, тебе нельзя курить, это опасно для твоего здоровья, и это уже более чем не пустые слова». «В современных реалиях смерть — не самый худший вариант». Козёл: «У тебя всё в порядке?». Шаст откидывает голову назад, ударяясь затылком несильно о стену, кажется, у него болит сердце. Не от сигарет, не от проблем с кровообращением и не из-за начинающейся сердечной недостаточности. О, нет, всё намного хуже: ему болит сердце из-за чувств и эмоций. «Всё замечательно». Козёл: «Я тебя чем-то обидел?». Шаст прикрывает глаза, зажмуривает их крепко, сгоняя подступившую влагу, Шаст ненавидит это чувство. Ему бы вырвать сердце из груди и ничего не чувствовать. Шасту больно, пиздец как больно. За Арса, который, черти бы его побрали, успел стать Антону дорог, за всё, что произошло в жизни Арсения, а ещё Шасту больно и обидно за себя самого. Его бесит, что, по сути, он всё это время был единственным человеком, который ничего не знал. Он чувствует себя, как и много лет назад себя чувствовал. Когда все вокруг всё знали, когда все знали, что происходит и молчали, и только Шаста, как последнего дурака, оставляли в незнающих. Когда вся его семья знала, а он — нет. Когда, он был единственным, кто не знал, что его отец… Умирает. 25 декабря 2009 года — Нет, — качает отчаянно головой шестнадцатилетний Антон. — Ты несёшь какой-то бред, — юноша тяжело сглатывает подступивший к горлу ком, промаргивается, сгоняя с глаз непрошеную влагу. — Ты заработалась просто, тебе надо… Поспи, мам, ты просто переутомилась, вот и несёшь не пойми что. — Антон, это правда, — говорит мама дрожащим голосом, у неё красные опухшие веки из-за сдерживаемых слёз, Шаст видит как напряжённо выступают ключично-сосцевидные мышцы на её шее, словно она из всех сил сдерживает крик, видит, как она пытается сжать рот в тонкую линию, чтобы спрятать дрожащие губы. — Нет, — качает головой Антон. — Нет. — Тош, — зовёт сзади бабушка. — Это так. У каждого своя судьба, у твоего папы такая, к сожалению. Ничего уж не поделать. — Да о чём вы? — Антона колотит изнутри, он не может нормально вдохнуть, слёзы застыли в стеклянных глазах. — Это не так. Если бы то, что вы говорите, на самом деле было, вы бы не говорили об этом так спокойно. — Мы с твоей мамой… уже прошли через то, что ты сейчас проходишь, мы раньше узнали, — говорит как можно мягче бабушка. Антон смотрит на них: им больно, им грустно, но они спокойны. А его трясёт изнутри, картина мира рвётся у него перед глазами, воздух застревает в ноздрях, из-за тяжёлого дыхания начинает мутить. Антона буквально колотит. Они обе стоят рядом с ним. Такие спокойные, такие сильные, а он, как маленький ребёнок, стоит посреди комнаты, трясётся, не в силах поверить, дрожащий от правды, и плачет. — Почему ты не сказала мне раньше?! — кричит на маму Антон. Анализируя своё поведение и чувства в будущем, Шаст скажет, что он проходит стадии принятия горя и очень быстро перешёл с отрицания и торга на гнев. Но сейчас Антон не оценивает своё поведение, свои слова и состояние, в котором находится. Сейчас Антона просто рвёт изнутри. — Чтобы тебе было легче, — шёпотом отвечает мама. — Я думала так будет лучше. — Лучше?! Умолчать, скрыть от меня, что папа при смерти — это, по-твоему, лучше?! — Антон, не кричи на мать, — строго говорит бабушка. — Ты тоже знала! — шипит на бабушку Антон. — Вы обе знали! — кричит он, пока по щекам слёзы градом текут. — Как давно вы это знали?! — Месяц… — Месяц?! То есть… Вы лишили меня месяца с ним?! — сипит Антон, у него от внутренней боли совсем пропал голос. — Тебе так было лучше… — Лучше?! Сказать мне, что папа не может со мной говорить из-за дел, пока на самом деле умирает в больнице, это лучше?! Вы забрали у меня время, которое я мог провести с ним, вы не дали мне попрощаться, может, я хотел бы ему что-то сказать?! А сейчас он уже не в состоянии даже услышать меня! Я бы… Я бы мог с ним говорить, пока он мог, — у Антона слёзы не останавливаются, он зло вытирает влагу под носом, задыхаясь от обиды, боли и ярости. — Я бы столько, может, хотел бы ему сказать, столько обсудить перед... Я бы хотел сказать ему столько… Я бы сказал только, что люблю его, — срывается на плач Антон, уходя к себе в комнату, сбегая ото всех, чтобы пережить эту адскую боль с самим собой, чтобы не разорваться на части. Слишком много эмоций, слишком много боли и чувств, если бы только Шаст знал, как всё это работает, если бы только научился контролировать эту бурю внутри… Сегодня. Шаст утирает внутренней стороной ладони слёзы, выступившие на глаза, воспоминания бьют под дых. Антон несколько минут просто буравит стену пустым взглядом, в голове ни одной мысли, а в груди — боль. Все знали про папу: доктор, их друг семьи; мама, которая врала Шасту во благо; бабушка, которая просто решила промолчать. Все знали, все, кроме Шаста. И сейчас ровно то же. Антон ненавидит это чувство. Он понимает, что Серёжа предлагал ему рассказать об Арсе хоть в общих красках, но Антон отказался. Может, Арс бы рассказал, спроси Антон напрямую, но Шаст не решился. Может, спроси он тогда, ещё пять лет назад, Диму имя этого пациента, он бы сразу вспомнил Арса, но тогда Антону было не до его имени, ему было плевать на Арса, как на человека, ему хотелось испробовать себя в профессии, хотелось проверить себя на прочность, хотелось поработать с ним, но лишь как с уникальным случаем. А сейчас Шаст чувствует себя таким обманутым, все знали… Арсений, Серёжа, Дима и даже она… Даже Оксана… 27 сентября 2017 года — Ему нельзя покидать лечебницу, — говорит Дима сидящей на коридоре возле палаты посетительнице. Шаст только сейчас подошёл, не успел услышать начало разговора, Поз выставляет ладонь в сторону Антона, чтобы он подождал. — Я это понимаю, — говорит девушка. — Моя детская внешность почему-то часто заставляет думать людей, что я и внутри ребёнок, но это не так. Я понимаю, о чём Вы говорите, Дмитрий Темурович, и, поверьте мне, я сделаю так, что он останется на полное лечение. — Наш общий друг с этим не согласен, он хочет забрать его из лечебницы. — Наш общий друг эмоционален. И крайне туп, когда дело касается его близких. Он не смог переубедить, когда нужно было, не смог проявить твёрдость, когда это было необходимо. Я понимаю, что они фактически братья по духу, но эта любовь с его характером делает его слишком мягкотелым. — То, что он сделал… — Это было первое и последнее проявление твёрдости с его стороны в их отношениях, которое я видела. Он всегда идёт на поводу его идей. — Вы сможете переубедить нашего друга? — спрашивает тихо Дима. — У меня есть на него определённое… Влияние. Он не посмеет его забрать отсюда до конца лечения. Я позабочусь об этом, — кивает девушка. — Оксана! — окликает Поз, когда девушка уже собирается уйти. — Вы влюблены в него? — В кого из них? — улыбается мягко девушка. Твёрдость её голоса и бесконечный ум во взгляде так сильно контрастирует с почти что детским лицом. — В кого-либо… — Знаете, Дмитрий Темурович, — говорит задумчиво Оксана. — В них обоих очень легко быть влюблённой. Но Вы понятия не имеете, как сложно их любить. Но я сильная. Всего доброго. — Всего хорошего, — кивает ей на прощание немного удивлённый Дима. — Что у тебя? — переключается он почти сразу на стоящего рядом Антона. — Э… Да… А, в двести второй у пациентки, кажется, нервный срыв был, сейчас всё нормально, но я хотел посоветоваться, насчёт этого, тебе не кажется, что лучше для неё было бы… Сегодня Из воспоминаний Шаста выводит звук нового сообщения. Ему надо собраться! Перестать рефлексировать. Козёл: «Прости, если я что-то сказал во время ломки, ты же понимаешь, что я был не в себе? В любом случае, если я что-то не то сказал, мне очень жаль». Снова он извиняется, думает Шаст, а ведь Антон просил перестать. Он ни в чём не виноват. Разве что в том, что молчал… Нет! Обвинять клиента с проблемами в доверии, клиента, пережившего такое и бывшего на лечении — это неправильно, низко. Шаст ведёт себя как ребёнок, метаясь в этих попытках найти виновного. «Ты меня ничем не обидел, Арс, всё нормально, просто мне надо очень многое обдумать». Шаст перечитывает собственное сообщение несколько раз и всё-таки отправляет. Арс читает тут же, ничего не печатает в ответ. А потом… на кой-то хер звонит Шасту. Антон аж дёргается, чуть не сбрасывает вызов импульсивно, но всё же берёт себя в руки и отвечает на входящий. — Да? — Шаст прочищает горло, голос слишком хрипит. — Алло, чего звонишь? Тишина. — Арс?.. — Ты знаешь, да? — Арс… — Хах… Ясно. Оформил запрос на меня? — Арс, послушай… — Может, стоило бы хотя бы спросить разрешения, хотя бы… Да так, чисто символически, чтобы не вламываться к человеку в сердце с ноги? — Арс… — «Всё, что мне надо о нём знать, я узнаю сам», так ты сказал тогда. Надолго же тебя хватило, — смеётся обреченно Арсений. — Арс, это другое! — Шаст не должен оправдываться, не за это, не перед клиентом, не в этом случае. Тогда почему так сильно оправдаться хочется? Почему так много сожаления в его груди? — Ты… Ты вообще понимаешь, что утаил от меня? Это должно было быть первым, что ты должен был сказать, придя ко мне! Я жалею лишь о том, что не узнал это раньше! Мы с тобой работаем уже месяц, второй пошёл! А я только сейчас… Только сейчас понимаю, что… С чем я вообще столкнулся! Это не в моей юрисдикции! — Ты хочешь сказать: не в твоей юрисдикции то, что было у меня раньше, но это не значит, что у меня сейчас то же самое! — Сам себе веришь? — Да, — отвечает Арс. — Потому что это так. Всё, что у меня сейчас, это осадок, остаток того, что было, это не клиника. — Я должен передать тебя обратно… — Шаст слышит, как замирает дыхание на том конце провода. Прикрывает глаза. — Но я этого не сделаю. — Что..? — Завтра сеанс, — говорит Шаст твёрдо, — который мы проведём у тебя дома. И длиться он будет точно дольше часа. — Шаст… — Я привезу всё, что мне на тебя прислали, я смотрел только анамнез, всё остальное мы будем смотреть вместе. — Шаст. — Плевать, если на это уйдут сутки, двое или трое, плевать, если ты работаешь, плевать на всех, кто будет звонить, мы не закончим, пока не обсудим всё. — Шаст, послушай меня… — Я не буду слушать отказы или переносы сеанса. Тебе придётся впустить меня в дом. — Да послушай же ты меня!!! — кричит Арс, Шаст словно трезвеет. — Ты в курсе, что до сеанса, который ты назначил, осталось всего два часа? — Что? — Шаст смотрит быстро на время на телефоне. — Блять! Я приеду! Я обязательно приеду, ты же откроешь мне, да, Арс? — Шаст, ты идиот, — говорит Арс вполне серьёзно. — Моя дверь для тебя всегда открыта… Антон замирает. Блять, как же они вляпались, привязались друг к другу, заинтересовались друг другом, и несмотря на всё, что узнали, не могут перестать возвращаться один к одному. Шаст узнал диагноз Арса, вспомнил его, лежащего пять лет назад в больнице, но он всё ещё не знает, что именно произошло с Арсом. Слова в записях Димы: «Стокгольмский синдром (влюблённость в захватчика), депрессия (разрушения эмоциональной связи), посттравматическое расстройство личности (свидетель убийства)». Слишком мало информации, Шаст бы узнал больше, если бы просмотрел абсолютно всё, что прислали с больницы, но он узнает это всё от Арса. Только от него. Узнает всё. Через два часа.