Про доверие, психологов и оригами

Шаст приезжает к дому Арсения с небольшим опозданием, он сверяется со временем лишь на дисплее в машине, собственный телефон он осознанно оставил дома. Шаст решил, что так будет лучше, так точно никто больше не разрушит момент, когда Арс захочет ему что-то открыть, если такой ещё случится, звонком. Шаст мог бы думать ещё, что это будет прекрасной отговоркой для Иры, если та вдруг снова начнёт его искать, скажет ей, что поехал на сеанс, а телефон забыл. Шаст мог бы так думать, но про Иру сейчас он даже не вспоминает, не в плохом смысле, не то чтобы он специально выкинул её из головы, потому что устал или обиделся на её непонимание серьёзности происходящего, он не ставит между ними точку. Нет, просто за всё время, как Ира собрала вещи и уехала к подруге, Шаст ни разу не подумал о ней. Голова занята совершенно другим, а если быть точнее: другим человеком. Шаст бы хотел сказать самому себе, что его мысли заняты не самим Арсом или не столько им, сколько его прошлым, его диагнозом, его трагедией и психологической составляющей. Шаст хотел бы сказать себе так, но понимает, что это будет ложью. Антон думает не о трагедии, он думает не о пациенте и даже не о клиенте с очередными проблемами. Антон думает именно об Арсе, о том, как уменьшить его боль, о том, как заслужить его искренность и доверие не как клиента, а как человека. Шасту важно, чтобы Арс начал говорить с ним открыто не как с психологом, а как с другом. Как с близким. Пока поднимается к квартире Арсения, Шаст думает, что его желание именно такой искренности говорит о многом и ни о чём хорошем. Говорит о том, что он привязался к Арсу, говорит о симпатии как к человеку, говорит о беспокойстве и заботе уже личного характера. Говорит о том, что Шаст по отношению к Арсу, как к клиенту, больше не компетентен. У Антона уже не одна причина передать Арсения другому специалисту, не обязательно Диме, но кому-нибудь другому. Первая: Шаст чувствует к Арсу привязанность. Вторая: у них уже явно неслабая связь личного характера. Третья: Арс был на психиатрическом учёте и вполне вероятно, что на таком состоять должен и сейчас. Четвёртая: Шаст находит в их травмах слишком много смежного, слишком многое из боли Арса отдаётся болью в нём самом. Шаст понимает каждой клеточкой своего мозга, что должен передать Арса, что так правильно, что он обязан это сделать как профессионал. Но он не хочет, Шаст не может этого сделать. Он ведь Арсу пообещал, он ведь удержит его над любой пропастью, он ведь заставил верить себе, верить в себя. «Вера — самое страшное и губительное. Надейся, сколько хочешь, верить — забудь». Как-то так сказал тогда Арс. Что ж, кажется, он прав: вера, действительно, губительна. Шаст не стучится в квартиру, не звонит в звонок, зачем обозначать своё прибытие там, где тебя уже ждут. Из тактичности? Об этом надо было думать раньше: прежде чем оформлять на Арса запрос без его ведома. Арсений прав, Шасту нужно было как-то его предупредить. По алгоритмам после его запроса, будь Шаст обычным психологом, не имеющим связей в той клинике, Арсу бы выслали уведомление о данном запросе и только после его разрешения на открытие информации Шаст бы её получил. Но Антон воспользовался старыми связями, сделал всё тихо, без ведома Арса, у него за спиной. Он прав, Шаст не имел права, как Арс выразился, вламываться в его сердце с ноги. Антону теперь за это совестно. Он не знает, как Арс теперь будет с ним говорить, Шаст всё ещё не понимает, как Арс так быстро догадался о том, что Антон всё узнал, словно по одной лишь его интонации смог прочитать, что у Шаста в голове происходит. В чём Антон уверен: Арс злится на него за это, злился до тех пор, пока Шаст не сказал, что несмотря на то, что он сделать должен, он останется с Арсением и продолжит работать с ним. Словно после этих слов он даже как-то смягчился. Вся его злость и раздражение после того, как он понял, что Шаст знает, строились на страхе, что Антон от него отвернётся? Бросит его? Перекинет другому специалисту? В прихожей его встречает Серёжа, который, видимо, всё то время, как вернулся в Москву, был с Арсением. Серый так смотрит на него, что не составляет труда понять: он тоже знает, что Шаст знает. — Будь с ним помягче, — шёпотом просит Серёжа, аккуратно кладя ладонь Шасту на плечо. — Пожалуйста, — добавляет совсем тихо, опуская глаза. Шаст вслух ничего не отвечает, только кивает. Он думает, что раньше бы сказал что-то по типу «Я сам разберусь, как с ним говорить» или «Это будет зависеть от него», но сейчас Антон только кивает, принимая просьбу Серёжи. Шаст думает, что его крепкий непоколебимый внутренний стержень начинает давать трещину, надламываться. На самом же деле Антон просто смягчился, в хорошем смысле, не стал мягкотелым или начал идти на поводу у настроения Арса. Нет, он стал лучше его чувствовать, лучше понимать, когда и с какой силой надо надавить, а когда, наоборот, приласкать, успокоить и заверить. И сейчас, Шаст понимает это очень отчётливо, Арсений находится в том состоянии и им предстоит тот разговор, при котором Шасту надо быть именно мягким, внимательным и заботливым, возможно, даже максимально учтивым. Серёжа видит, что Шаст его понял, видит, что и Антон не собирался на Арса сейчас давить, вытягивать из него информацию, подробности и детали силой, а Шаст это прекрасно умеет. Серёжа видит, что Антон будет с Арсом мягким, а ещё он чётко видит, что это не только осознанное решение, но и желание: Шаст хочет быть с Арсом мягким, заботливым и тёплым. Серёжа об этом обязательно задумается, но как-нибудь позже. Шаст прикрывает за ушедшим Серёжей дверь, закрывая на нижний замок; разувается без единого звука. Заскакивает в туалет, вымывает руки и, он искренне надеется, что Арс не сочтёт это странным, переодевается в домашнюю одежду, которую прихватил с собой. А что? Он ведь сказал, что на этот сеанс им буквально может понадобиться несколько дней, ну, не один час так точно, а сидеть у Арса дома в грязной одежде как-то не хочется, да и Арсу так приятнее и спокойнее будет, если Шаст не будет в чёртовом костюме, ведь так? Это всего лишь чёрные джинсы и старая байка, вполне вероятно ведь, что Арс даже не поймёт, что это его домашняя одежда, он же не в пижаме, не в шортах и майке! — Блять, — Шаст упирается ладонями в раковину, прижимаясь лбом к холодному стеклу зеркала. Он понимает, что его внешний вид — это последнее, о чём он должен переживать при теперешней встрече с Арсом, но это почему-то тоже стало очень важно. Шаст ругает сам себя, понимая, насколько данные мысли неуместны с учётом всего. — Это домашняя одежда? — первое, что спрашивает Арсений, когда Шаст проходит к нему в спальню. Как выстрел в лоб. Сразу же, блять. — Да… Я подумал, раз уж я тут задержусь… — И насколько планируешь задержаться? — Шаст не может считать настрой Арса, он говорит слишком спокойно, поджимает колени к груди, обнимая их руками, сидя на кровати, вроде, и закрытая поза, но при этом он смотрит на Антона прямо. — Не боишься, что телефон умрёт от количества звонков? — Именно поэтому я и оставил его в квартире, — говорит тихо Шаст. — В домашней одежде, без телефона, — усмехается Арс, — ты словно подросток, сбежавший из дома, записку с «не ищите меня» не забыл оставить? Шаст всё бегает глазами по чужому лицу в попытке понять настроение: Арс язвит? Он сейчас раздражён, бесится и пытается как-то зацепить Шаста? Или он просто шутит и пытается сделать вид, словно ничего не произошло, словно всё в порядке и переводит тему? — Пойдём хоть покормлю тебя, потеряшка-найдёныш, — смеётся Арс и Шаст понимает: Арс не злится на него, но и не переводит тему и даже не оттягивает момент разговора. Просто Арс заботлив и внимателен по отношению к нему, он видит, что Шаст сам сейчас не в самом лучшем состоянии физически, он хочет подготовить их обоих к предстоящему разговору, создать определенную атмосферу уюта и покоя, а не прыгать в тёмное прошлое головой вниз. И этот вопрос о том, насколько Антон планирует задержаться был без укора или претензии: он был исключительно для того, чтобы понять их временные возможности, сколько времени Арс может потратить на собственную психологическую подготовку и заботу о Шасте, который явно не ел с тех пор, как уехал от него два дня назад. Шасту от этой заботы так тепло и трепетно становится: вот опять, вроде, он психолог, а так заботятся и проявляют неравнодушие именно к нему. К тому же Арс явно ещё ослаблен прошедшей острой ломкой, явно сам волнуется из-за предстоящего разговора, но сейчас все свои силы тратит на то, чтобы поставить на ноги именно Шаста, который вообще-то должен быть сильнее. Шаст этой бури внутри себя никак сдержать не может, не может и контролировать собственные рвущиеся наружу жесты, действия, не может контролировать собственные руки. Это всё: забота, неравнодушие, беспокойство, помощь, участие — всё это в Арсе, всё, что он дарит ему, заставляет Шаста чувствовать себя таким нужным и важным, таким… Необходимым. Шаста эти эмоции переполняют и он не сдерживается, абсолютно наивно и импульсивно прижимается крепкими объятиями со спины к Арсу, стоящему у плиты, шепчет едва слышное «спасибо», отстраняясь так же быстро, как и обнял, и отходит с кухни. — Это всего лишь спагетти, — мямлит совсем потерянно Арс, всё ещё ощущая жаром на теле чужое прикосновение. — За которые я тебе очень благодарен, — Арс оборачивается на Шаста, сидящего в гостиной за столом, он смотрит на него такими блестящими от восторга глазами, словно Арс не макароны варит, а как минимум купил ему дом в Лондоне. — Я сделаю соус из сметаны, лука и грибов, — едва шевелит губами Арс, кое-как отводя от Шаста глаза, оборачиваясь обратно к плите. Арс чувствует за спиной резкое движение, разворачивается быстро, тыча в Шаста, оказавшегося в секунду рядом, лопаткой. — Не смей обнимать меня, — хмурится Арс. — Не за еду. — Вообще-то, я хотел предложить помощь, — улыбается нерешительно Антон, отводя от своего носа лопатку указательным пальцем. — А что ты против обнимашек имеешь? — Это странно, твоя благодарность за что-то столь простое — это странно, — Арс бегает глазами по лицу Антона взволнованно. — Нет ничего особенного в еде или в том, что я прошу тебя надеть куртку, или в том, когда прошу не курить. Это простейшие вещи. И когда я вижу… Когда я вижу, как ты на это реагируешь, мне, прости мой французский, мне пиздец тоскливо становится, Шаст. Я не знаю, насколько человеку должно не хватать простейшей заботы, чтобы так реагировать на такое, чтобы так смотреть… — Как «так»? — Шаст нервно облизывает пересохшие губы. — Словно я весь мир к твоим ногам положил, а не приготовил поесть, — говорит прямо Арс. — Серьёзно, Шаст, завязывай, мне от этого правда неловко. А ещё начинают в голову лезть странные мысли по типу: у него такая реакция на заботу, потому что в детстве родителям на него плевать было, вот он сейчас и реагирует так. — У меня всё нормально было с родителями в этом плане, — улыбается мягко Шаст, отходя от Арса, давая ему больше свободного пространства, Арсений слушает его внимательно, но теперь возвращается к готовке. Принимается мыть, чистить и резать шампиньоны с холодильника. — Но я говорил… А, да, ты не помнишь… — Что не помню? — хмурится Арс, принимаясь нарезать грибы. — Ты был тогда в начинающейся лихорадке, во время ломки. Ты попросил меня рассказать что-нибудь о себе, — говорит тихо Шаст, он аккуратно забирает у Арса из рук луковицу, принимаясь её чистить, хоть это он сделать может. — Я говорил тебе про то, что был одиночкой, что мама и бабушка были для меня не столько родителями, как теми, ради кого я должен стать сильнее, ради кого должен расти, чтобы иметь возможность им помогать, чтобы мог заботиться о них. Ты ещё спросил, что они ведь тоже заботились обо мне… — Но тебе было недостаточно, — прорезается сквозь туман памяти фраза Шаста. — Да, — снова улыбается грустно Антон, Арс забирает из его рук луковицу, рубает её крайне быстро, закидывая на шипящую от горячего масла сковородку, тут же принимаясь помешивать лук, пока он постепенно становится золотистым. О том, что в ту ночь Арс сказал ему, что хотел бы о Шасте заботиться, Антон решает промолчать — Ты так прочувствовался моей историей, что аж слёзы выступили? — подтрунивает Шаст. — Лук ведь, — хмурится Арс, но при одном лишь взгляде на Антона быстро понимает, что тот подшучивает. — Придурок, у тебя самого глаза на мокром месте. — Лук ведь, — смеётся Шаст. Боже, ему нельзя так смеяться, Арс понимает это с замершим в лёгких дыханием. Шасту точно так смеяться нельзя, потому что его живой искренний смех — это какая-то разновидность морфия. А Арсу от морфия надо держаться подальше. — Я абсолютно бесполезен, — заключает категорично Шаст, наблюдая за тем, как Арс вкидывает к луку шампиньоны, а затем добавляет сметану и специи. — Нет, ну, луковица была почищена относительно неплохо, — напускает на себя серьёзный вид Арс. — Относительно? — задыхается от весёлого возмущения Шаст. — Относительно неплохо? — Ну, там сверху немного осталось кожуры… — Какой же ты козёл, — качает неверяще головой Антон. — Какой козёл. — Хорошо ещё, что не грибы чистил, а так бы был соус с песком… Арс недоговаривает, так как Шаст буквально набрасывается на него, шутливо зажимая локтем основание шеи и принимаясь лохматить агрессивно волосы. Арс держится за его руку, в «попытке вырваться», но по факту только смеётся в голос. — Ну, всё-всё, ладно, ты хорошо почистил ту луковицу! — Я идеально почистил ту луковицу! — продолжает ерошить волосы Шаст. — Идеально, — кивает Арс и Шаст всё-таки выпускает его из своих рук, — для однорукого, — ухмыляется Арс, выставляя перед собой схваченную со стола лопатку. — У меня обе руки отлично работают, — Шаст прихватывает со стола полотенце, защищаясь. — У меня два полушария работают прекрасно, и левой могу, и правой. А у тебя только правая и то: с постоянными судорогами. Две против одной, Арс. — Главное не количество, а качество, — щурит опасно глаза Арс, ему бы обидеться на эти слова, только он понимает, что у Шаста и мысли его зацепить не было. — Каково это осознавать, что у правши-калеки руки получше, чем у тебя? А, Шаст? — Может, они и получше в готовке, но есть ведь и другие вещи для чего нужны руки, — фыркает Шаст, сдавая позиции. — Типа драки? — Или дрочки, — пожимает плечами беспечно Шаст. — Фу, блять, — Арс обреченно смеётся, пряча глаза в собственной ладони. — Прошу тебя, уходи, — смеётся горько Арс, указывая лопаткой в сторону. — Ты знаешь, где дверь. — Не горячись, — усмехается Шаст, при этом протягивая руки к Арсу. — Не трогай меня руками после слов о дрочке! — отскакивает в сторону Арс. — Все дрочат. — Но не говорят об этом! — взмаливается Арс. — Дрочи, но молчи. — Это твой жизненный девиз? — ржёт открыто Антон. — Господи! — И этот мужчина флиртовал со мной и предлагал минет в туалете, — смеётся Шаст, впрочем отходя с кухни. — Это было не всерьёз, и про дрочку я с тобой никогда не говорил! — А если серьёзно, — голос Шаста теряет ту весёлость, и Арсу страшно: на какую тему после дрочки можно так быстро и резко переключиться с таким серьёзным лицом. — Когда у тебя последний раз кто-то был? Думай об этом, как о вопросе твоего психолога. — Странный вопрос для психолога, — Арс чувствует, как у него начинают полыхать кончики ушей. Предатели! Вечно выдают его с головой. — Не странный, а вполне обычный. Иногда для душевного равновесия людям не хватает и физики. То есть, грубо говоря, секса. Но не только его, а прикосновений, поцелуев… Понимаешь, о чём я говорю? — Угу… — Так когда у тебя был кто-то? — настаивает на своём вопросе Шаст. — Ты не старик и ты мужчина, ты же… — Я не хочу об этом говорить, — поджимает губы Арс, пытаясь успокоить стыдливо заходящееся сердце. — А придётся, — всё же настаивает Шаст, поворачивая Арса к себе за плечо. Боже, да он красный как рак. — Может, три месяца, может, полгода назад, — лепечет Арс чуть ли не испуганно, бегая глазами по полу. — Ничего серьёзного в эмоциональном плане. Потрахались и разбежались. — Впервые вижу, чтобы мужчина под сорок так стеснялся говорить о сексе, — удивлённо выдаёт Шаст. — Но три месяца это много. Реально много. Тебе надо… — Хочешь предложить свою кандидатуру? — выпаливает Арс, наблюдая за тем, как заливается краской лицо напротив. — Впервые вижу мужчину под тридцать, который так стеснялся бы предложения секса! — Один-один, — смеётся Антон как-то нервно, тяжело сглатывая. Предлагал ли Шаст свою кандидатуру? После того, как Арс спросил об этом прямо, Шаст понял, что вообще-то, блять, да, предлагал. Не то чтобы осознанно или целенаправленно, но Шаст понимает, что на самом деле он бы… Блять! Сначала он признаёт для себя привлекательность Арса, потом признаёт, что их тянет друг к другу эмоционально и физически, а теперь Шаст вполне ясно осознаёт, что не прочь с Арсом и переспать, и лишь мимолётная мысль, что Арс может с кем-то другим, вызывает острое чувство ревности. И куда делась его славная профессиональность, куда делось его твёрдое решение не смотреть больше так на мужчин, где хоть одна мысль об Ире, в конце концов??? И сейчас Шаст понимает, что жалеет о том, что оборвал тот спор Арса, что отсёк его буквально от себя в таком смысле. Арсений, конечно, продолжает вкидывать такие вот выпады, но теперь лишь для защиты, он перестал нападать на Антона со своим флиртом и провокациями, и Шаст понимает, что вообще-то сожалеет об этом, потому что ему хочется, чтобы Арс провоцировал его, хочется на эти провокации вестись. А, может, если бы Арс продолжал на него так нападать, у Шаста было бы хоть какое-то оправдание перед собой, ведь с учётом всех обстоятельств, как их положение в виде клиент-психолог, так и занятости Шаста другим человеком, было бы гораздо проще думать, что тебя соблазнили, что будто бы не оставили тебе выбора, просто привязали к себе на цепь. Но Арс больше ничего такого не делает, а Антон сам продолжает себя на эту цепь наматывать, ещё и с радостью, с желанием, с восторгом. — Это была просто шутка, — говорит Арс, улыбаясь немного грустно. — Я помню твою просьбу перестать к тебе клеиться. Это была просто голубая, как мои глаза, шутка. Шаст ничего не отвечает, только усмехается, Арс не совсем понимает его настроение сейчас. Он, правда, сейчас просто пошутил, это не было провокацией или очередной попыткой к Антону подкатить, он помнит их уговор, который они и так нарушили уже раз двадцать, но, по крайней мере, Арс не нарушает его больше своими попытками склеить Шаста. К тому же сейчас, даже после этой открытой шутки, Арс видит, что Шаст напрягся, ему неприятна эта тема, он начинает вести себя осторожней, бдительнее, становится задумчивым. Правда, Арсений совсем не понимает, что именно происходит у Шаста в голове, потому что, Арс готов поклясться, после его слов о том, что это была лишь шутка, у Антона в глазах промелькнуло что-то вроде разочарования. Арс понимает, что нравится Антону, он видит это очень чётко, видит, что Шаста к нему тянет, но как они все уже каждый для себя решили: это не должно вылиться не во что серьёзное. Шаст не должен поддаваться Арсу, не должен, иначе разрушит свою жизнь. Сейчас у него есть работа, у него есть дом с девушкой, которая, может, и не идеал для такого человека, как Шаст, но она точно может дать ему куда больше, чем Арсений. У Антона есть покой, стабильность, рост. Арс не позволит себе это разрушить, потому что… Потому что Шаст успел стать чем-то большим, чем интерес, чем-то большим, чем азартная игра. Арсений понимает, что искренне желает Шасту лучшего, а он — точно не лучшее для Шаста. Арс бы даже сказал, что он для Антона — худшее, что может случиться в его жизни. Потому что Арс знает, он прекрасно помнит, как оно у него происходит: он получает человека, которого хотел, довольствуется им от силы пару месяцев, словно энергетический вампир, высасывая из этого человека все силы и любовь к себе, а потом выбрасывает из своей жизни, как опустошенную коробочку сока, из которой больше ничего не выпьешь. Смятые пустые коробки сока — именно такими становятся все, кто был в отношениях с Арсом. Было лишь одно исключение, при котором смятой коробкой остался именно Арс… А ведь он скоро вернётся… — Ты не отмечаешь Новый год? — вдруг спрашивает Шаст, вырывая своим голосом Арса из мыслей, которые становились всё темнее с каждой секундой. — Что? — Арс хмурится, не понимая, думая, что он, видимо, пропустил мимо ушей часть чего-то, о чём ему говорил Антон. — Твой дом не украшен, ёлки нет, — поясняет Шаст, окидывая взглядом гостиную. — А сегодня, на минуточку, тридцать первое число. — Никогда не видел смысла в этом празднике, — фыркает Арс, а потом вдруг понимает, что если Шаст об этом спрашивает, то для него в празднике смысл есть, и, наверняка, он его празднует, но если Новый год уже этой ночью, а он тут… — Шаст, а как ты..? — Буду праздновать? — усмехается Антон. — Видимо, с моим лучшим клиентом, — задорно смеётся Шаст. — А как же девушка? Мама, бабушка? — Ира уехала праздновать к подруге, я её слегка взбесил. Мама и бабушка меня всё равно не ждали, — пожимает плечами Шаст. — Ты же знаешь слова: «Как новый год встретишь, так его и проведёшь»? — Ты к тому, не боюсь ли я, что в Новом году не отделаюсь от тебя? — улыбается искренне Антон и Арс замирает, наблюдая, как возле зелёных глаз собираются лучики. У Шаста глаза как бенгальские огни, эти лучики и искры, плещущиеся во взгляде. — Не боюсь, Арс. Но знаешь, в чём я точно уверен, точнее, в каких словах? — Арс смотрит на него выжидающе. — В том, что в старом году надо оставлять всё плохое и приходить в новый чистым. — Вот мы и плавно подвели к теме, что за пиздец у тебя был в прошлом, да? — вздыхает тяжело Арс, ставя перед Шастом тарелку с едой. — Нам надо всё это обсудить, — искорки в глазах тускнеют, голос становится грустным. — Арс, прости, что я так… — Проехали, — отмахивается Арсений, — ешь. — Спасибо. — Перестань за всё благодарить, — морщится Арсений. — Как только ты перестанешь за всё извиняться, — тут же отбивает Антон. Когда Шаст расправляется со своей порцией и вымывает за собой тарелку, Арса он находит в странном положении: он, скрючившись и замотавшись по глаза в плед, лежит на диване в гостиной, смотря при этом куда-то в пол. Шаст понимает, что Арсений снова интуитивно начинает закрываться, он ощущает, какую тему они сейчас начнут обсуждать и от одного лишь этого осознания уже становится плохо. — Арс, — говорит Шаст как можно мягче, присаживаясь возле Арса на диване. — Я не смогу тебя заставить говорить, но я надеюсь, что ты захочешь рассказать мне… — Люди ведь так обожают рассказывать о причинах посттравматического расстройства, — закатывает глаза Арсений. — Но ведь ты прошёл терапию у Димы, смог побороть расстройство, — говорит тепло Шаст, кладя ладонь на плечо, чтобы хоть как-то ощущать Арса физически во время этого разговора. — Расстройство излечилось или же..? — Я не псих, — бурчит Арс, пряча лицо в подушке. — Ясно? — Предельно, — пытается улыбнуться Шаст. — Стой, мне немного неудобно так, погоди-ка, — Арс дёргается, ощущая какое-то странное движение, понимает, что Шаст пытается разложить диван, перекатывается на вторую половину, когда Шасту удаётся. — Вот так вот, — довольно заключает Шаст, укладываясь на диван рядом с Арсом, заглядывая ему наконец в глаза. — И что это? — Так я вижу твои глаза. — Ага, а ещё лежишь рядом. — Не впервой уже, — хмыкает Шаст. — Ну, ломка… — поясняет он скомканно. — Я лежал с тобой. — Да, я помню, — Арс отодвигается от Шаста, оставляя между ними достаточно расстояния, а Шаст зачем-то его снова сокращает, придвигаясь ближе. — А тебе обязательно видеть мои глаза так близко? — Мне нравятся твои глаза… — Ты напрашиваешься, — щурит предупредительно глаза Арс. — На что? — улыбается Шаст своей самой ангельской улыбкой. — Перестань провоцировать меня на провокации, — бубнит Арс недовольно. — Сам понял, что сказал? — смеётся Шаст, хоть и понимает вполне, что имел в виду Арсений. Снова этот огонёк, разжигающийся внутри. — Так всё, — переводит резко тему Антон, дотягиваясь до своего рюкзака, почти не вставая с дивана. — Я сказал, что всё, что у меня есть мы будем просматривать вместе. Здесь: дневник пациента, запись переговоров, записи Димы. С чего начнём? — С моего выхода в окно, — морщится Арсений. — А-а-арс, — щурится опасно Шаст. — Хорошо, смотри, Шаст, — Арс резко садится на диване, упираясь локтями в колени, Шаст поднимается за ним. — Это всё не несёт в себе никакой смысловой нагрузки, если ты не узнаешь ситуацию. — Ну так расскажи мне, — шепчет Шаст едва слышно, касаясь мягко кончиками пальцев плеча Арса. Арсений поворачивает к нему голову, столько страха и боли в глазах, но это старые чувства, которые держатся лишь воспоминаниями, эта боль притуплённая, страх, давно пережитый. — Арс, пожалуйста. Расскажи мне. — Это было шесть лет назад, — говорит Арс совсем тихо, едва шевеля губами, он укладывается аккуратно обратно и Шаст следует за ним, поглаживает бережно пальцами больную руку, даже не осознавая этого, прячет улыбку от радости, что Арс всё же заговорил. — В Питере… Арсению двадцать девять лет сейчас, он работает вместе с Серёжей, который уже почти дорос до начальника, Арс искренне рад за друга, хоть немного и грустит, он ведь тоже растёт, а значит, скоро он станет главным менеджером тоже, а это в свою очередь значит, что их с Серёжей распределят по разным регионам, не может на одной области быть два старших менеджера. А это значит, что скоро они с Серым расстанутся, разойдутся по разные стороны. Арс сильно не приунывает, он знает прекрасно, что даже если их с Матвиенко жизнь и разбросит по разным городам, связь, что была между ними, никуда не денется, они всегда будут братьями по духу, ничто не способно встать между ними. — Как сейчас помню свои мысли, — говорит Арс тихо, — помню, как думал о том, что Серёжа всегда будет со мной, словно предсказывал что-то плохое для себя в наших отношениях. — В тот день было жарко так, что мне едва ли удавалось вдохнуть… Пекло на улице стояло просто адское, кондиционеры в банке почему-то накрылись и Арс, стоя в очереди в окно номер три, искренне желал либо умереть в этой очереди, лишь бы не чувствовать этот жар, либо наконец расправиться со своими делами и выйти из чёртового банка на улицу. Лето слишком жаркое, слишком душное, по крайней мере, для Питера уж точно, Арс скучает по дождю. — Нас было в банке не так много, но очередь двигалась очень медленно, слишком медленно, — говорит Арс тихо, он пытается спрятать глаза за ресницами, но Шаст то и дело его взгляд каким-то образом находит, слушает внимательно. — Нас было тринадцать человек, не считая работников банка. Внешность каждого, имя, одежду — помню до сих пор. Я, две бабушки, шесть мужчин разных возрастов, две девушки, и… женщина… Арс уже тогда имел эту нелепую привычку разглядывать всех людей, его окружавших. Две бабушки, что получали пенсии: одна была в длинном платье, низкого роста с рыжими крашеными волосами и широкими бёдрами, ходила с тростью; вторая — худощавая с белыми от седины волосами в огромных очках на половину лица, в цветастом платье. Девушка, что ссорилась с работником банка, пытаясь отправить посылку. В банке. Ей так много раз повторяли, что ей нужно на почту, а не в банк, но та явно была не в себе. У неё были тёмные солнечные очки в красной оправе, несмотря на жару, она вся была в чёрном и с такими же смолистыми чёрными волосами. Другая девушка явно была помладше, кажется, ей было лет семнадцать или около того, она, как и Арс, просто дожидалась своей очереди, обмахивая своё лицо каким-то бланком, словно веером. Шесть мужчин, четверо из которых были фактически на одно лицо: гладко выбритые бизнесмены в строгих дорогих костюмах с кожаными портфелями, с вычищенными до блеска чёрными туфлями. Двое других мужчин были явно из другого социального класса, выглядели бедновато, один пришёл погасить взятый когда-то кредит, второй — узнать о задолженности, непонятно откуда взявшейся на карте. А ещё была женщина с туго затянутыми в пучок каштановыми волосами… — Каждый был там, по своему делу, каждому надо было с чем-то разобраться. Банк, одним словом. Зелёный и белый… Фикус в углу, пыльная плитка… — Шаст только слушает Арса, не смеет его прерывать, перебивать, но хочется задать всего один вопрос, который возникает закономерно: Арс сказал их было тринадцать, но перечислил только двенадцать человек, он обсчитался или же специально не упоминает кого-то? Шаст продолжает слушать. — А потом появились другие, их было трое, всего трое, но мы ничего не могли сделать… Арс радуется наконец подошедшей своей очереди, но едва ли подходит к окну, как слышит выстрел прямо позади себя. Звук бьёт болью по перепонкам, Арс зажимает уши импульсивно, чуть дёргаясь, оборачивается инстинктивно назад и видит три фигуры. Они были полностью в чёрном, в балаклавах, Арс замер в ужасе, осознание пришло очень быстро. Банк грабят. Банк, в котором именно в этот момент находится Арс. — Ничего не могли сделать, — вздыхает Арс, прикрывая глаза. — Они были вооружены, одну из девушек, что ссорилась из-за посылки, сразу прижали к стеклу окна, приставив пистолет к виску. Тот, что прижал, сказал, что если банкир не выложит ему деньги, он вышибет мозги той девушке… Я… Я не герой, Шаст, я не пытался заступиться, не пытался никого защитить, я только попытался уйти в тень, чтобы, не дай Бог, меня не заметили грабители… Арсений отходит на несколько шагов назад, пытаясь отойти к стене, но даже это плавное действие тут же провоцирует грабителей, один из которых тут же приближается к Арсу, хватая его за руку, выворачивая кисть до боли и прижимая лицом к стене. Арс чувствует, как к виску прижимается металл пистолета, чувствует как бьётся об него собственная венка волнительно. — Что было непонятно в словах «не двигаться»? — рычит ему на ухо мужчина. — У тебя туго с пониманием слов? Мозги слишком медленно работают, да? — У меня они хоть как-то работают, — шипит Арс, он задыхается в собственном крике, когда его руку практически разламывают. — Что ты творишь?! — орёт на него третий в чёрном. Он отталкивает второго за плечо от Арса, тут же присаживаясь на колени рядом с осевшим Арсением. — Ты ему руку сломал! — Болтать меньше будет, — фыркает второй. — Не вредить невинным людям, — шипит едва слышно третий, осматривая руку Арса. — Он был другим словно бы, — шепчет Арс. — Он был с ними, но, тем не менее, не одобрял их методов. Он пытался помочь с рукой, но не знал как, сказал, что скоро они уйдут, банкирше только надо вывалить им деньги и они исчезнут отсюда, а потом приедет скорая и мне помогут, надо только перетерпеть боль, — у Шаста сердце грохочет в горле, Арс не знает, осознанно Антон это делает или нет, но он гладит по руке Арса по месту, где под кофтой прячется шрам. — Но всё пошло не по плану… Вместо того, чтобы вывалить деньги сразу, банкирша незаметно нажала кнопку вызова полиции под столом, а лишь потом начала передавать пачки денег, которые второй складывал в сумку. Первый всё так же держал грубо за волосы девушку, ругавшуюся из-за посылки, её лицо было перекошено от ужаса. Все не могли нормально дышать, но уже не из-за жары, а от страха. Второй в чёрном, что сломал Арсу руку, укладывал пачки с деньгами в сумку, поторапливая банкиршу, сверяя время на своих часах. Прикрикивал на всех, чтобы никто не двигался и чтобы все молчали. Рычал на Арса, чтобы он заткнулся, чтобы перестал кряхтеть от боли. — Блять, да хватит уже скулить, — бесится второй, смотря резко на Арсения, рядом с которым всё ещё сидел третий. — Ты, блять, ему руку сломал! — рычит на него третий. — Как ему перестать?! Тебе когда-нибудь кость ломали?! — Да мне поебать, лишь бы он заткнулся. — Как тебя зовут? — шёпотом спрашивает третий. — Пошёл ты, — шипит Арс, задыхаясь от боли. — Так себе имя, — фыркает третий, он забирается пальцами в портфель Арса, находит там паспорт. — Арсений, значит. — Пошёл ты, — рычит Арс, повторяясь. — А ты настаиваешь, да? — усмехается. — Блять, копы! — орёт первый, замечая подъезжающие машины с мигалками. — Какого хуя?! Кто из вас, блять? — первый обводит пистолетом всех присутствующих, прижимая крепче девушку. — Они быстро поняли, в какой западне оказались, — тихо говорит Арс, прижимаясь ближе к Шасту. — Им нужен был новый план, им нужен был тот, кто гарантирует им выход из ситуации. Нужен был переговорщик. И они выбрали Марго… Маргариту, — Арс вспоминает женщину с каштановыми собранными волосами. — Она сама вызвалась, она юрист по образованию, сказала, что понимает в происходящем больше, чем кто-либо из других заложников. И они выпустили её на переговоры. — Она ведь сбежала? — предполагает Антон. — Нет, — качает головой Арс. — Она не сбежала. И не сбежала бы ни при каких обстоятельствах, они взяли и это в учёт. Она бы всегда возвращалась в банк, у неё была веская причина возвращаться… — Она была там с кем-то из близких, — догадывается Шаст. — Не просто близким… — С ребёнком, — бледнея, говорит Шаст. — Да… С дочерью… Женщина, представившаяся, как Марго, вызвалась быть переговорщиком между полицией и грабителями. Захватчики её кандидатуру очень быстро приняли, понимая, что юрист действительно подходит на данную роль наилучшим образом, плюс ко всему она точно не сбежит, так как здесь останется её дочь, одиннадцатилетняя Лилия. — Мама, не уходи, не оставляй меня, не бросай меня! — кричит девочка, не понимая, что вообще происходит. — Лия, успокойся, — говорит строго Марго, приподнимая лицо девочки к себе за подбородок, чтобы заглянуть в глаза дочери. — Я вернусь. Не испытывай их терпение. Будь сильной. Ничего не бойся. Они не навредят тебе, ты — единственная их страховка. — Я не понимаю, — качает головой девочка. — Они ничего тебе не сделают, потому что твоя жизнь — последняя гарантия их выхода из ситуации, я — переговорщик, ты — страховка. Мы должны быть сильными. — Почему? Почему мы? — А ты видишь здесь кого-то другого? — строго спрашивает женщина сбитым шёпотом. Они говорят рядом с Арсом, в тишине банка их слова отдаются приглушённым эхом. — Вон та, которой час объясняли, что посылки отправляются на почте? Или этот бедолага со сломанной рукой? Или та бабулька? Кто, Лия? — Ты права, — кивает медленно Лилия. — Ты права. Я… Я справлюсь. — Моя дочь, — улыбается женщина мягко, треплет аккуратно девочку по волосам. — Они были такими сильными, — говорит Арс с расстановкой и ощутимым привкусом тоски и горечи. — Женщина и девочка одиннадцати лет. Такими сильными и смелыми, пока я задыхался от страха и боли в руке. Я чувствовал, как паника, а может, это был болевой шок, постепенно сдавливает мои лёгкие, в глазах темнело. Когда Марго ушла, Лия занялась заложниками, грабители действительно не трогали её, она была их гарантом на свободу, гарантом ухода от полиции, поэтому, пусть и скрепя зубы, но они терпели каждую её выходку, разрешали говорить, перемещаться по банку. Она познакомила нас, успокоила каждого, её мать возвращалась с новыми вестями от полиции и уходила снова, пыталась урегулировать ситуацию. — Но ведь должен был быть и профессиональный переговорщик, они приставляются в таких случаях, — качает головой едва заметно Шаст. — Да, он был, но с независимым мнением, а грабителям нужен был именно тот, кто будет отстаивать их интересы. Такой была Марго. Всё ради безопасности Лии… — Она смогла успокоить и тебя? Девочка, — добавляет Шаст тихо. — Я был слишком горд, — качает обречённо головой Арс, — чтобы принять помощь от маленькой девочки. Лия обходила всех, кто был заложником в банке, она начала с двух бабушек смогла успокоить их, потом девушку, которая плакала в углу, мужчин, сцепивших крепче зубы от бессилия. А потом настала очередь и Арса. Самым последним он был. И Арсений очень быстро понял, почему девочка оставила его на последний момент: она не могла смотреть на его руку, просто не могла видеть такую сильную боль. Не говоря уже о том, что у Арса перелом был открытый и кость торчала из руки, разрывая мышцы, связки и кожу… — Тебе больно? — спрашивает девочка совсем тихо, усаживаясь на колени рядом с Арсом. Выглядит он совсем плохо, бледный, зеленоватый оттенок лица, пот течёт по лбу. — Нет, мне просто замечательно, — шипит Арс, боясь лишний раз вдохнуть, что вызывало новый приступ боли. — Не смотри на рану, лучше это не видеть… — Если ты не заметила, я и не порываюсь этого сделать! — Ему надо в больницу, — говорит девочка третьему захватчику, который сидел на стуле неподалёку от Арсения. Он уже какое-то время назад стянул с лица балаклаву, слишком жарко, а, может, он просто думал о том, что уже нет смысла прятать лицо с учётом того, что банк окружен полицией. У него выразительные карие глаза и выраженные скулы, он явно младше Арса на пару лет, выглядит слишком уж смазливо для преступника, светлые волосы, мокрые от пота, взъерошены. — Девочка права, Сизый, — говорит второму третий. — Посмотри на него, он же тут сдохнет! — Мне. Плевать, — по слогам проговаривает второй. — У него рана воспаляется из-за жары, — говорит девочка третьему, понимая, что здесь хоть капля человечности есть только в нём. — Арсений, — говорит третий, присаживаясь рядом с девочкой. — Ты как себя чувствуешь? Сознание ещё не теряешь? — По-шёл. Ты, — повторяет Арс. — Было два человека, которые проявляли ко мне небезразличие. Помощь от обоих я принять не мог. Ни от преступника, ни от ребёнка. Когда Марго вернулась с очередными условиями, Лия показала, насколько ухудшилось моё самочувствие, Марго сообщила полиции о том, что есть тяжело раненый, что переговоры должны идти быстрее, отпускать меня отказались… Двое суток, Шаст… — кусает Арс нервно губы. — Нас держали больше сорока восьми часов. Ни еды, ни воды, жара. Рана воспалилась. Ткани на второй день… начали отмирать. — Некроз, — морщится Шаст болезненно. — Да… Третий лихорадочно ходит по помещению банка, банкиры сбежали через чёрный ход, оставались только заложники, деньги, грабители и с два десятка полицейских вокруг здания. У них ни единого шанса. Третий всё смотрит на Арса, который уже выглядит как труп, от его раны хреново пахнет, и выглядит она отвратительно. — Его надо выпустить! — пытается достучаться до второго и первого третий. — Посмотрите на него! Он гниёт заживо! У него, блять, гангрена! — А ты, ебать, врач? — Нет, просто у меня глаза есть, — шипит третий, приближаясь ко второму. — У нас был договор, вы обещали, что никто не пострадает. — Малыш, тебе нужны деньги? — скалит зубы второй. — Твоему братишке ведь нужны денежки на операцию. — Нужны, — сникает третий, отступая на шаг назад, опуская глаза в пол. — Вот и придумай, что сделать с этим, — указывает на Арса. — Арсений… — выдыхает тяжело третий. — Я… Лия. У тебя есть идеи? — Мне одиннадцать, конечно, у меня уже есть докторская степень в медицине, — фыркает Лия. — Она ещё и язвит, — смеётся зло второй, — жизнь её нам нужна, а вот здоровье, — посмеивается мужчина, разминая пальцы. Лия испуганно прижимается к боку Арса, сжимаясь всем телом, Арс дёргается от контакта с ней, отдающим болью. — Сизый! — рычит третий, вставая между Арсом с Лиеей и Сизым, скрывая их за своей спиной. — Успокойся. Сизый ведёт плечом, но отходит, спорить со своими же, тем более показывать их разобщённость перед заложниками, не стоит. — Лия, у меня есть идея, но тебе она не понравится, — говорит третий, снова опускаясь к Арсу и Лие. — А мне придётся очень крепко держать его. Кстати, меня зовут Андрей… — Андрей, — повторяет Шаст одними лишь губами. — Это ведь он, да? Человек, которого ты в итоге… полюбил? — Арс только кивает. — Ты понимаешь, что это было деструктивное чувство, сформировавшееся лишь на том, что в жёстких и опасных условиях он оказался единственным, кто был добр к тебе. Это болезненная привязанность из безысходности, из-за чувства беспомощности, — Арс ничего не отвечает. — Арс, скажи, что понимаешь это… — Ни тогда, ни сейчас, — качает головой Арс. — Я не вижу разницы. Он… Он не был плохим человеком, Шаст. Мне казалось. — Он преступник, он грабитель, он был готов угрожать людям, чтобы получить деньги. — Они были ему нужны… Его брат умирал, ему была нужна операция. Им не хватало денег, что ему оставалось? Ждать, пока его родной человек умрёт, смириться? — Я ждал, — поджимает губы Шаст. — Что? — не понимает Арс. — В шестнадцать я узнал, что папа умирает. Болезнь Пика, — говорит Шаст твёрдо, но отводя от Арса в сторону глаза. — Своего рода разновидность височно-лобной деменции. Это болезнь, при которой… при которой мозг фактически сам себя разрушает изнутри. Первая стадия: агрессия, неконтролируемость желаний, эгоистичность, эйфория без причин. Вторая: начинаются нарушения речи, письма и счёта. К тому моменту, как я узнал, папа уже не мог ни говорить, ни понимать речь. Третья: паралич, разрушение сознания, от человека уже ничего не остаётся. Обычно болезнь развивается пять-шесть лет, у моего отца развилась за год. Лечения нет, но были лекарства, замедляющие развитие болезни, но даже это мы не могли себе позволить с теми деньгами, что у нас были… Я ничего не мог сделать, я мог лишь смотреть, как мой папа медленно умирает. — Мне жаль… Я не знал… — Иногда бездействие — это всё, что нам остаётся, и гораздо более сильным поступком является именно ожидание, — говорит Шаст, пропуская слова Арса мимо ушей. — Вот пошёл он грабить, пострадали люди, пострадал ты, Арс. А он смог спасти брата? — Нет… он умер через два месяца… — Он и так умер, а решение этого человека похерило жизни и других людей. И даже чью-то забрало, не так ли? — Шаст старается звучать мягче, но какое-то напряжение всё ещё остаётся в его голосе. Антон отчётливо чувствует, как вздрагивает тело Арса. — Я видел в анамнезе, твоё посттравматическое связано не столько с ограблением и даже не с насилием, что к тебе было применено. Ты был свидетелем убийства, Арс. — Это случилось позже, — говорит Арс, едва шевеля белеющими губами. — А до того, как убили... Меня лишили руки… Андрей держит крепко Арсения под подмышки, перехватывая у груди, пока Лия нагревает зажигалкой кусочек отломанного от батареи металла. — Нет, — умоляет Арс, — не надо. — Арсений, поверь мне, я не врач, но я точно читал о том, что у гангрены раньше прижигались края раны, чтобы не допустить разрастания. — Вы хотите вылечить разрыв тканей, перелом и некроз ожогами?! Вы чокнутые, отпустите меня!!! — Если он не заткнётся, я вылечу ему гангрену пулей в лоб, — рычит Сизый. — Арсений, Сень, слушай, тебе надо это перетерпеть, это лучше того, что тебя ждёт, если мы не прижжём края раны, — шепчет утешительно третий. — Я в этом совсем не уверена, — глотает слёзы страха Лия. — Лия, жги, пока я ещё его держу! — Они прижгли тебе наживую? — морщится Шаст, пока краска отходит окончательно с его лица. Арс вместо ответа поднимает над их лицами свою правую руку, закатывая рукав кофты до локтя. Шаст перехватывает мягко его руку за запястье, притягивая бережно к себе, присматриваясь лучше к шраму. Так вот откуда шрамы от ожогов, Арсу прижигали рану. Когда Антон впервые увидел этот шрам, он подумал, что Арсению разорвало руку чем-то горячим, Шаст думал про пожар и рухнувшую балку, про взорвавшуюся трубу или что ещё в таком роде, но точно не про такое. Шаст, куря, периодически обжигал случайно пальцы об сигареты, это было больно, а если представить, что так жгут железом на открытую рану… Антон не может представить себе эту боль. — Всё не так плохо, — пытается улыбнуться Арс, видя бесконечное беспокойство в глазах напротив. — Картина херовая, знаю, но учитывая обстоятельства… Я ведь мог на самом деле остаться совсем без руки… — Как… Как её потом лечили? — Когда всё закончилось и я попал в больницу, была долгая операция, очень тяжёлая… Удаление мёртвых тканей, реабилитация тех, что еще не были поражены, кость была раздроблена и уже… Она не могла срастись, Шаст. — В каком..? Но ведь, — Шаст хмурится, ощупывая руку Арса, а потом понимает, что ощущения странные, это не кость… — Штифт… — Ага… Титан и кобальт, — усмехается Арс. — Я почти железный человек. Хотя там всего семь сантиметров пластины. — Блять… — Шаст качает головой, крепко зажмуриваясь, прижимая руку Арса к своей груди. — Мне уже пиздец как тяжело, а я чувствую, что это ещё даже не самое худшее в этой истории. — Хочешь сделаем перерыв?.. — Нет, не нужно, — мотает головой Антон. — Просто, давай полежим минуту молча. Арсений ничего не отвечает, просто даёт Шасту такую необходимую сейчас минуту на переваривание того, что уже было рассказано. Арс чувствует прижатой к груди рукой ускоренное сбитое сердцебиение Шаста, чувствует волнение, боль и беспокойство за себя и ему самому становится как-то легче. Говорить обо всём этом, вспоминать вслух оказалось не так сложно, стоило только начать говорить. А может, всё дело было в том, что рядом именно Шаст? — Что было дальше? — спрашивает тихо Антон, возвращая свой взгляд к Арсу. — После того как прижгли руку… Сложно сказать, что Арс в сознании, боль, что он только перенёс, сводила с ума, заглушала мысли и даже страх. Андрей вместе с Лилией перемотали ему руку шейным платком одной из бабушек, третий фактически всунул торчащую кость обратно в руку. Арс не мог сказать, что ему сделали лучше и по факту это было действительно не так. Это был метод с века восемнадцатого, тогда, когда от таких ран медленно и мучительно умирали, непонятно отчего было хуже: от раны или от хренового лечения. Но после такой «операции» на своей руке Арс начинает думать, что смерть — это не самое худшее, что может произойти в его жизни, и когда второй, которого называли Сизым, в очередной раз рычит на Арса, чтобы он перестал издавать звуки, Арсений только показывает ему средний палец второй рукой. Наступает полная апатия, разрываемая только ненавистью ко всем вокруг себя. Ко всем, кроме Лии и Андрея, которые беспокойно кружили вокруг него. Арс думает в этот момент, что они словно два грифа, две птицы-падальщика, которые всё никак не дождутся его смерти. Но на деле же они помогают ему: Андрей придерживает Арса за лицо, когда Лия отпаивает его во время начинающейся из-за инфицированной руки лихорадки. — Как-то она долго, — начинает нервничать первый, когда Марго, ушедшая почти час назад, так и не вернулась с новой информацией. — Мама вернётся, — говорит уверенно Лия. — А что если своя жизнь всё-таки оказалась дороже жизни ребёночка? — сужает глаза первый, стреляя гневным взглядом в девочку. — Перестань, — качает головой Андрей. — Неужели ты правда веришь, что выход из ситуации без последствий возможен? — третий аккуратно устраивает Арса у стены, подходя к первому. — Нас в любом случае посадят. Нам надо сдаться, продолжая тянуть время, мы только ставим под угрозу жизнь человека. — Этого, что ли? — усмехается второй, указывая пистолетом на Арса, который едва дышит. — За такую жизнь я не волнуюсь. — Не слушай его, — шепчет почти одними губами Андрей, возвращаясь к Арсу. — Лия… Что ты делаешь? — хмурится третий, рассматривая девочку, которая приволокла к Арсу стопку бумаги. — Смотри, — говорит девочка Арсу, делает из бумаги квадратик. — Когда мне было восемь, я носила пластинки для зубов, чтобы они выровнялись. У меня очень болели зубы. Вообще все. И мой дедушка научил меня одному трюку, я не знаю, как это работает, но когда на чём-то сильно концентрируешься, перестаёшь замечать боль… — Вряд ли можно перестать чувствовать такую боль с помощью концентрации, — шепчет Арс. — Но мы должны попробовать, так? — Ладно… — Вот, — она даёт Арсу квадратик бумаги. — Повторяй за мной. Каждый сгиб. — Ты издеваешься надо мной? — смеётся обречённо Арс. — Я не могу рукой даже пошевелить! — А тебе не надо шевелить всей рукой, только пальцы. — При шевелении пальцев работают и мышцы предплечья, гений, — фырчит Арс, отбрасывая лист бумаги. — Ты пошевелил ей, — с тихим восторгом говорит Андрей. — Что?.. — Только что. Ты смог отодвинуть лист бумаги, ты можешь шевелить пальцами! Так Лия очень долго учила Арса складывать оригами журавлика. Не с первой попытки, не со второй, с помощью Лии и Андрея, абсолютно перекошенный и помятый, но журавлик всё же вышел у Арса, и к тому моменту, как всё получилось, Арсений совершенно перестал отвлекаться на боль в кисти, обусловленную раной предплечья. Так он сделал ещё несколько журавликов, всё лучше с каждым разом, последнего даже без подсказки Лии и помощи Андрея, он смог сложить это оригами из бланка пенсионного фонда. — Он прекрасен, — говорит Лия, приободряюще улыбаясь, и Арс наконец улыбается ей, чувствуя переполняющую его благодарность. — А ты умеешь… делать что-то ещё? — спрашивает Арсений, разглядывая девочку без былой злой гордости и надменности. — Может, лотос? — приходит в голову Арса, пока он разглядывает заколку в виде этого цветка в волосах девочки. — Просто заколка… — Это не лотос, — улыбается девочка. — Бабушка сказала, это водяная лилия, ну, наверно, потому что я Лилия, — её улыбка становится смущённой, румянец играет на щеках рядом с милыми ямочками. — А на колечке у тебя тоже лилия? — спрашивает Арс, чувствуя какое-то странное умиротворение. — Ох, это, — удивляется девочка, рассматривая собственное разводное кольцо с рыбкой и цветком. — Не знаю, но рыбка точно кои. — Знаешь, что я подумал, — усмехается Арс, — это кольцо на нас похоже, — Лия смотрит на него так, словно у Арса началась потеря рассудка. — Ты Лилия, с заколочкой лилией, а я Арс, который Рыбы по знаку Зодиака. Хах, прости, я несу какой-то бред… — Нет-нет, — тут же улыбается Лия, беря здоровую руку Арса в свои ладони и надевая ему на мизинец своё кольцо. — Я поняла. Это что-то вроде символизма. Это мило. — А ещё название этой рыбы, — присоединяется к их разговору Андрей. — «Кои» на японском созвучно с «любовь, привязанность». Только пишется по-разному… Что? — не понимает Андрей двух удивлённых взглядов в свою сторону. — Я культуролог… востоковед. — Что ж тебе не сиделось в своей культурологии? — почти беззлобно выдаёт Арсений. — У каждого на всё есть свои причины… — Даже если речь о насилии? — Я не вредил тебе… Мне жаль, что так вышло, — опускает глаза в пол Андрей. — Тебе не кажется, что ты выбрал позицию ребёнка, крайне неуместную для происходящего? Это был не я, не виноват я, это его вина. Ты с ними. Ты знал, на что шёл. Андрей ему ничего тогда не ответил. Промолчал, проглотив эти слова Арса, признавая в глубине души их правоту. — Насилие — причина, — кивает головой медленно Шаст. — Вот откуда это. И факт того, что ты до сих пор имеешь эту ассоциацию, говорит о том, что ты продолжаешь его оправдывать, Арс. — Продолжаю, — хмыкает горько Арс. — И не переставал. Я никогда не считал свою любовь к нему болезнью. — Любовь не так формируется. — Откуда ты знаешь? — щурится на него резко Арс. — Неужели есть какой-то общий, единый алгоритм, по которому это происходит, Шаст? — Это была эмоциональная связь в опасной обстановке. Это была привязанность к гаранту защиты. Это стокгольмский синдром, Арс. И ничего общего с любовью у этого нет. Арс… — Шаст собирается с силами, прежде чем задать один из главных вопросов. — Ты все ещё считаешь, что любишь его? — Я всё ещё считаю, что любил его, — поправляет его Арс. Он видит, что у Шаста это вызывает противоречивые чувства. С одной стороны — облегчение: ведь Арс не держит этих чувств до сих пор. С другой — небольшое отчаяние: потому что Арсений до сих пор считает, что его с тем человеком связывала именно любовь. — Я скучаю по нему, — говорит едва слышно Арсений, а у Шаста сердце сжимается болезненно: из-за безысходности, из-за отчаяния и боли за Арса, и тех же чувств за себя самого с отравой в виде ревности. — Точнее, не так, — мотает головой Арс. — Я скучаю по тому хорошему, немногочисленному светлому, что в нём было… А, к чёрту, — Арс подрывается резким движением с дивана, переползая через Шаста, который теряется от такой смены положения. — У нас же свободная форма сеанса сегодня? — В каком смысле? — усаживается кое-как Шаст. — Нет, не настолько, — качает головой Антон, когда Арс возвращается с кухни с двумя бутылками вина. — Тебе красное или белое? — Нет, Арс! — повторяет настойчиво Антон, выставляя вперёд указательный палец в предупредительном жесте. — Ты у меня дома, так что правила устанавливаю я. — Ты понимаешь, что твоя печень пошлёт тебя нахер? Морфин, ломка, теперь алкоголь. Она не выдержит, Арс! — Если бы ты знал, как мне сейчас на это похер, — вскидывает брови Арс, падая с бутылками на диван рядом с Шастом. — А мне нет, — хмурится Антон, пытаясь забрать у Арса бутылки. — И что мне сделать, чтобы ты дал мне выпить, а ещё лучше, выпил со мной? — Поцеловать меня в зад, — растягивает губы в напряжённой улыбке Антон, протягивая требовательно ладони к Арсу, чтобы он отдал ему бутылки. — Снимай штаны, — отбивает Арс без раздумий, на что Антон только тяжело вздыхает. — Одну на двоих. Это моё последнее слово. — Половину на двоих. — Два к одному. — Две доли на меня, одна на тебя. — Две трети бутылки тебе? — смеётся Арс. — А не много тебе будет? — Тебе точно будет много, — серьёзно отвечает Шаст. — Я отолью тебе твою одну треть, — выхватывает наконец обе бутылки Антон. Одну он оставляет нетронутой на кухне, вторую с тяжёлым вздохом открывает, отливая обещанную (чуть преуменьшенную) треть бутылки красного вина Арсу. — Вино в кружке, — говорит неверяще Арс, принимая свою долю вина. — Да похуй, — машет рукой Шаст, прикладываясь губами к горлышку бутылки, делая два глотка. — В кружке, — повторяет Арс. — Привычнее в хрустальном бокале, я понимаю, но, поверь мне, Арс, на вкус вина это никак не влияет. — Кружка… Ладно… — Выходит, на большую часть твоей травмы оказал влияние этот Андрей, — возвращается к теме Шаст. — Но девочка, Лия, это ведь из-за неё ты теперь постоянно складываешь оригами? Она, по сути, приучила тебя к этому, как к отвлекающему от боли действию? И не важно, боль физическая или психологическая, так? — Арс кивает. Шаст с начала рассказа предполагал, что та фотография, которую он видел у Арса в комнате, полной оригами, это фотография той самой Лии, теперь он знает наверняка. И плохие мысли уже подкрадываются, уже дышат Шасту в затылок. — Вы втроём начали относительно нормально общаться. Ты перестал отталкивать от себя Лию, принимал её помощь, при этом и сам успокаивал её, а Андрей защищал вас от своих же, — Арсений кивает. — Но что-то пошло не так, да? И дело в том, что Марго задержалась, верно? — Да… Арсений с Лией играют в города, он поддаётся ей, лишь бы не расстроить, но она это замечает и начинает на Арса злиться, что вызывает только улыбку. Сизый злится на них, начинает рычать, но третий очень быстро затыкает его, снова и снова показывая, что он как будто больше на стороне Лии и Арса, чем на стороне тех, с кем пришёл. Кто-то бы сказал, что Андрей был славным парнем, что он был хорошим человеком в глубине души. Правда же была в том, что Андрей был очень умным, хитрым и изворотливым, не волк в овечьей шкуре — лис в маске зайца. Он понимал, что здание окружено, понимал, что им уже не выйти сухими из воды. Он просил не вредить людям не из большой любви к ним, не боязни за их сохранность, а из-за страха ответственности за чью-то жизнь. Он помогал Арсу не потому, что хотел помочь ему, а потому что понимал, какие могут быть последствия для него, если при ограблении погибнет человек. Он остужал пыл второго и первого не потому, что был другим, а потому что понимал, во что их агрессивность и поступки могут вылиться. Его никто не считал опасным: ни заложники, ни свои же — он снял маску первым, показал лицо, добился доверия каждого, защищал заложников, помогал Арсу и Лие. Он был лисом, которого овечки очень быстро приняли за своего. Он был чертовски умным. — Что-то не так, — говорит Андрей совсем тихо, но тем не менее каждый обращает на него своё внимание. — Уже четвёртый час пошёл… Она не вернулась. — Я же говорил, ты переоценил значимость дочки, — фырчит первый. — Нет, она бы не бросила ребёнка, — хмурится третий, бегая глазами по полу, складывая руки в замок возле лица. — Они нашли другой путь… — Что? — не понимает ни черта первый. — Банкиры ведь вышли через чёрный ход, верно? — вскакивает на ноги Андрей. — Но с той стороны нет прохода сюда, — качает головой первый. — Мама бы меня не оставила… — Лия, успокойся, — говорит тихо Арс, чувствуя в чужом голосе зарождающуюся панику. — Лия… — Не смей так говорить, — подскакивает ко второму девочка. — Она бы не оставила меня. — Лия! — зовёт её Арс, он пытается встать, но сил слишком мало. — Как же ты меня задрала, — хрипит Сизый. Все дёргаются, слыша как сзади открывается дверь. Люди в форме, появляются по ту сторону окон банка, ломают дверь. Слишком медленно… — Гарант защиты, — говорит Сизый с отвращением. А потом слышится выстрел. Арс помнит этот момент очень размыто. Слишком громко, слишком больно. Время — лопнувшее стекло. Страх осыпается осколками. Глухо бухается на белую плитку маленькое тело. Звуки исчезают… — Он… — Шаст захлёбывается своими же словами. — Он убил ребёнка? — Арс кивает очень медленно, а потом вливает в себя вино залпом. — Я плохо помню тот момент. Помню, как откуда-то появились силы и я рвался к её телу… Помню, как Андрей держал меня крепко, зажимая рот ладонью, и шептал, не прекращая, чтобы я держался, чтобы молчал, или Сизый застрелит от безысходности и злости и меня, — Арс сидит, потупив взгляд в пол, его глаза стекленеют, Шаст узнаёт этот взгляд, такой у Арса он уже видел, когда они затронули случайно, выходит, как раз-таки эту тему. — Она была никем мне, мы не были родственниками, друзьями, мы знали друг друга всего два дня… А у меня было такое чувство… — Арс качает головой, поджимая губы. — Словно мне вместе с куском руки ещё и кусок сердца и души оторвали. Я смотрел на неё и просто… не мог поверить… А потом вломился спецназ или омон, кто там этим занимается, без понятия… Уложили тех двоих, а Андрей начал голосить, — Арс усмехается обречённо. — Кричал на них, что мне нужна скорая медицинская помощь, что я умираю… Они начали спрашивать, кто третий грабитель, потому что знали от Марго, что их должно было быть три. Но никто… Абсолютно никто не выдал его… Он был без маски, без оружия, волновался за заложников, никак не испугался появления силовиков… Его ничто не выдало. Единственным, кто мог указать на него, была Марго, она сразу видела его насквозь, понимала, что он делает, видела, как он втирается нам всем в доверие… Но когда она появилась… Всё, что она могла видеть — это тело своей дочери. Меня утащили медики… Андрей поехал со мной, я прикрыл его, я спрятал его ото всех, позволил жить у себя, влюбился в него… А потом узнал Серёжа… Почти спустя полгода. — И он выдал его, — кивает медленно Шаст, тяжело вздыхая. — Его посадили, а меня отправили в психушку, — кривит губы Арс. — Он использовал тебя. — Я знаю. Сейчас уже понимаю это. Но мне было хорошо с ним. Разве это не похоже на то, что у тебя с девушкой? Покой любой ценой. — Нет, Арс, вообще не похоже, — Шаст делает несколько больших глотков вина. — И ты сам это понимаешь. Ира — не грабитель, по вине которого пострадали люди, а женщина лишилась дочери. Я понимаю, что мной манипулируют, и я эти манипуляции контролирую, а ты не понимал, что тебя использовали, в тот момент не понимал, это после лечения ты это видишь, а тогда ты этого вообще не замечал. Арс, я не хочу это сравнивать, потому что сравнивать тут нечего. Это полный пиздец. Я… Блять, мне даже слушать это было тяжело, а пережить такое? — Шаст падает чуть вперёд, утыкаясь лбом в плечо Арса. Арсений бросает быстрый взгляд на бутылку, почти пустая. — Мне так жаль, Арс, я хочу помочь. Такой пиздец. — Ты не умеешь пить? — Абсолютно, — качает головой Шаст. — Но лучше моя трезвость, чем твоя печень. И не меняй тему! Я не настолько бухой, чтобы не понимать, что ты переключаешь разговор. — Но явно настолько, чтобы перестать владеть своей речью… — Я хочу убить его… — Что? — у Арса сердце падает, он поднимает красное от алкоголя лицо Шаста к себе, заглядывает в блестящие глаза. — Ну, может, не убить, а поколотить хорошенько, чтобы… Нет, я хочу переехать его на бульдозере. — Ла-а-адно… — Арс, ты же умный, почему ты не понимаешь, что это не любовь была? — Может, потому что не знаю, какая она… Должна быть, — пожимает плечами Арс. — Не знаю, что из себя представляет нормальная любовь, а не травмированная привязанность. Не знаю, как проявляется любовь, а не её имитация из-за нужды защиты и неприкосновенности… Вот как? Ты сам-то знаешь? — Заботой, — улыбается Шаст пьяно, заваливаясь к Арсу на колени головой. Арсений только устало глаза закатывает, всё-то у Антона к заботе сводится. — Когда хочешь, чтобы человеку не было больно, чтобы его жизни и здоровью ничего не угрожало, чтобы он нашёл своё счастье, даже если оно не в тебе, но при этом чтобы это счастье его не погубило… Когда хочешь заставить бросить курить, кормишь и заставляешь тепло одеваться, — Шаст задумывается, усмехаясь. — Так получается, что и ты меня любишь как будто, да? — улыбается Шаст как-то тоскливо, а Арс только нервно усмехается. — Когда хочешь прикасаться, целовать… Но не всегда всё сводится к сексу… Когда можешь поцелуем человека развеселить, подбодрить, успокоить… Когда по одному лишь касанию можешь понять все его мысли… Вот такое. Шаст вливает в себя остатки вина, укладывается на диване, кладя рядом с собой аккурат Арса. — Прости, я правда пьяный, — качает головой Шастун. — Да я тоже немного, — пожимает плечами Арс. — Мне, блять, Арс, это какой-то пиздец, я чувствую себя так охуенно и из-за этого чувствую себя таким виноватым, — Арс только хмурится, не понимая ничего. — То, что ты рассказал, я понимаю, какой это лютый пиздец, понимаю, как это важно и больно для тебя, но ты рассказал это мне. Ты перестал менять темы, бегать от разговора, хотя ты мог и послать меня просто. Но ты рассказал мне всё. Ты. Мне. И я чувствую себя так охуенно из-за этого. Я ужасный психолог, — выдыхает Шаст долго. — Ты прекрасный психолог, Шаст, — улыбается приободряюще Арсений. — Ты говорил, что главное лекарство для людей с проблемами в доверии — это честность. И ты честен со мной. Но давай мы будем ещё и честны сами с собой, Шаст. Дело ведь в том, что ты тут сейчас и не как психолог, я прав? Я понял это с того момента, как увидел, что ты переоделся в домашнюю одежду. Ты здесь, ты слушаешь, но сейчас ты ведь со мной отнюдь не психолог, Шаст. Сейчас это просто ты, который хочет помочь тому, к кому успел привязаться. — Всё так очевидно, да? — смеётся грустно Антон. — Я проиграл. — Мы не играли... — А я всё равно проиграл… — Шаст прикрывает глаза на мгновение, потирается кончиком носа о переносицу Арса. — Мне не стоит этого делать. — Точно не стоит… — Чего бы ты хотел в Новом году, Арс? — шепчет Шаст, обводя кончиком носа скулу, вдыхая запах кожи с нотками свежести геля для бритья. — Покоя… — Арс закрывает глаза, практически зажмуриваясь. Сердце стучит бешено в горле, кровь в висках пульсирует. Арс не сделает первый шаг, Арс не хочет, чтобы его делал Шаст. Дистанция. Арс не разрушит жизнь, только не Антону. — А ты? — Тебя, — шепчет Шаст уже в губы, приникая к Арсу поцелуем, полным грусти, отчаяния и сожаления. За окном взрывается первый салют.