Про доверие, психологов и оригами

Губы ощущаются жаром на собственных губах, на нежной бледной коже шеи, на родинках, коими была усыпана грудь. Дрожь прокатывается по всему телу, телу, так сильно изголодавшемуся по таким вот ласкам, прикосновениям, в принципе, по физическому контакту с другим человеком. Но ещё больше изголодалось по ощущениям рук и губ, для которых это не просто удовлетворение физиологических желаний, о нет, тут гораздо сильнее давило то, что для хозяина этих самых рук и губ каждое прикосновение и поцелуй значило что-то невероятное в эмоциональном плане. Арс чувствует это, он не знал, что в поцелуе можно чувствовать тоску, не знал, что в касании пальцев можно чувствовать переполняющую человека обеспокоенность. Кажется, это именно то, о чём и говорил Шаст: когда можешь поцелуем подбодрить человека, успокоить касанием — та самая передача чувств и эмоций через прикосновения. Об этом и говорил Антон… Антон, который сейчас и показывает Арсу наглядно, что это значит, передавать эмоциональное состояние через поцелуй, Антон, который прижимается так грустно своими губами к дергающемуся кадыку, оглаживает печально кончиками пальцев бока, рельефные рёбра. Арс бы сказал, что это бред, что нельзя грустно целовать, тоскливо прикасаться, он бы сказал, что это абсолютная чушь, если бы кто-то ему такое рассказал, но сейчас он чувствует это всё на себе. Сейчас это не кажется чушью, бредом или абсурдом, и Арсу от этого не по себе. Через минуту эти эмоции в чужих прикосновениях исчезают, их вытесняет другое: острое желание, страсть с привкусом одержимости, от этого Арсу не легче. В голове набатом стучит: «Нет. Неправильно. Останови его. Он пьян. Он пожалеет об этом. Ему это не нужно», а собственное тело отвечает остро, желанно: выгибается в спине на каждое касание губ к шее, к чувствительному месту за ухом. Рот приоткрывается жадно, собственные губы ловят чужие поцелуи с таким же рвением. Арс ненавидит это чувство, когда физические желания противоречат психологическим. Арсений начинает себя чувствовать… Нет, не неправильным, не грязным, он начинает чувствовать себя абсолютно разбитым, словно бы у него расщепление личности. «Нет, не нужно, — говорит сам себе Арс, пока руки требовательно вцепляются в спину, притягивают ближе к себе. — Остановись. Останови его, — стучит в висках, пока губы вжимаются в губы Шаста. На глазах отчего-то слёзы выступают. — Ты сломаешь его, как и всех других. Остановись, если он хоть что-то значит для тебя...». Арса словно пронзает трезвостью, он не сделает ничего Шасту, он ведь решил это уже для себя. Он не может сделать это с Шастом, даже если по пьяни, даже если это была его инициатива, даже если потом сказать, что это был просто секс, Арс так не может. Потому что Шаст не просто тело, потому что Шаст не просто интерес и не азартная игра. Он ведь такой хороший, он так заботлив по отношению к нему, так внимателен и честен, такой трепетный и аккуратный, даже сейчас, под алкоголем и с явно рвущимися наружу желаниями. Шаст такой искренний и неравнодушный… — Стой, пожалуйста, стой, — отчего-то шепчет Арс, ставя ладонь между их сердцами, кладя её на грудь Шаста. — Не надо, Шаст. — Почему? — звучит так жалобно, что у Арсения сердце сжимается. Когда Антон прижимается к губам новым поцелуем, отчётливо чувствует сопротивление: рука на груди нажимает твёрже, губы сжаты в плотную линию. — Арс, почему? — жалость из голоса пропадает, сменяется непониманием. — Ты ведь тоже хочешь, — шепчет в самое ухо, оглаживая ладонью сквозь ткань твёрдый член. Арс дёргается, зажмуривая глаза. Только держаться. — Не знаю, почему именно сейчас ты решил поиграть в недотрогу, но если ты правда хочешь, чтобы я остановился, толкни меня, я не насильник, — говорит совсем тихо Шаст, после каждого слова оставляя поцелуй на шее, углу челюсти и скулах. Арс думает, что ему гораздо проще было бы, будь Шаст именно таким: насильником. Тогда бы Арс не поскупился бы на силу, он сильнее Шаста, он с лёгкостью может оттолкнуть его, ударить достаточно сильно, вышвырнуть его из своей кровати, из своего дома. Но Шаст не такой, даже будучи пьяным, он сохраняет в себе какую-то безграничную нежность и заботу. Арс чувствует горячие поцелуи у низа живота и у него, кажется, вот-вот начнётся паника. Почему у людей, блять, нет выключателя?! Чтобы можно было бы просто нажать на какую-нибудь кнопку и Шаст просто отключился на часиков восемь. — Шаст, пожалуйста, остановись, ты мне потом сам спасибо скажешь, — пытается оставаться в себе Арсений. — Мне казалось, ты хотел, чтобы я перестал тебя благодарить за всё подряд, — усмехается мягко Шаст, выравниваясь с Арсом глазами. — А ты хотел, чтобы я перестал извиняться. А если я не остановлю тебя сейчас, я у тебя буду до конца жизни прощения просить. — За что? — не понимает Шаст. — За то, что с тобой станет, если ты пойдёшь на поводу моих провокаций. — Думаешь, сейчас, то, что происходит, происходит из-за твоего флирта? Ты не подумал, что это мои желания, которые ты просто обострил, но не ты мне их навязал? Нет, серьёзно, мне бы твоё самомнение, — усмехается Шаст. — К тому же, тебе не кажется, что это очень лицемерно получается? Говоришь мне остановиться, а сам уже ноги развёл, м? — вот теперь Шаст усмехается совсем недобро. Может, кого-то подобное бы возбудило в разы больше, может кого-то или даже большинство, это бы завело, только вот у Арса это вместе с полыхающим смущением вызвало по большей части раздражение. Но так даже лучше. — Зря ты это сказал, — констатирует факт Арсений, опрокидывая Шаста резко на кровать, прижимая его, сев на живот. — Знаешь, Шаст, если ещё секунду назад я мог послать всё к черту и реально с тобой переспать, то теперь я хочу задушить тебя подушкой. Ненавижу, когда со мной в постели говорят этим насмешливым тоном, я не хуже тебя. Шаст теряется, бегает удивлённо глазами по чужому лицу, на котором отчётливо читается раздражение с каплей обиды. — Дурак ты, Арс, — вздыхает Шаст, теплея во взгляде, проводя бережно пальцами по щеке. — Конечно, не хуже. Откуда вообще такие мысли? Я ведь это не со злостью… Почему ты так..? — осознание приходит с неприятным уколом ревности. — Он был с тобой таким, да? — Арсений ему ничего не отвечает вербально, но Шасту и не нужны слова, у Арса всё на лице написано. — Это не важно. — Для меня важно, — тут же отвечает Шаст. — Ты последний, для кого это должно быть важным… — Я твой психолог. — Боже, ну ты сам-то понимаешь, насколько это абсурдно звучит в нынешних обстоятельствах? Ты пьяный, лежишь подо мной, только что пытался со мной переспать, а теперь говоришь, что тебе это важно, потому что ты мой психолог? Не смеши меня. — Мне это важно, потому что ты важен мне, — говорит честно Шаст. — Потому что важен мне… И я хочу тебя всё больше с каждой новой деталью, что узнаю о тебе… — Нет, — качает резко головой Арс, прижимая ладонью Антона к кровати, когда тот пытается приподняться на локтях, чтобы поцеловать. — Нет, Шаст… Не так. Прошу, давай заключим маленький договор. — Все договоры, что мы заключали, очень быстро были нарушены нами же. — Этот не заставит себя долго ждать. Всего ночь. Шаст, давай договоримся, сейчас мы спим. А с утра, когда твоя голова будет чиста и трезва, ты скажешь мне всё то же самое, если, конечно, взвесив всё с утра, не передумаешь. А потом мы, оба трезвые, будем решать, что с этим делать. — Что может измениться за одну ночь? — Шаст видит в голубых глазах, что за такое время может измениться вообще всё, поэтому на своём вопросе не настаивает. — Думаешь, всё так, потому что я пьян? Ты ошибаешься… И завтра ты убедишься в этом. Но если весь прикол в том, что тебе это просто не нужно или ты ничего такого не чувствуешь, то скажи мне это прямо сейчас, Арс. Поверь, с окна прыгать не пойду. Мучить меня временем не надо. — Я хочу уберечь тебя от себя же. Это говорит больше, чем любые признания, Шаст… — Значит, поговорим завтра, когда протрезвеем? — улыбается облегченно Антон. — Да. — Хорошо, — Шаст прикрывает глаза, — ты куда? — К себе в спальню, — Арс чуть ли не воет, замечая явное расстройство на чужом лице. — Ладно, — грустно отвечает Шаст. — Просить остаться же бесполезно? — Так будет лучше. — Ладно… Долгое время Арс не может уснуть, он не ворочается по всей кровати, пытаясь устроиться поудобнее, нет, он просто лежит уже час в каком-то ступоре, словно только сейчас осознаёт, что вообще произошло. Понимает, что физические желания обострил не только алкоголь, но ещё и факт того, что эмоциональная связь окрепла, ведь Арс открыл Шасту новый тёмный угол своей души, самый тёмный угол. И Антон мало того, что не передал его до сих пор другому специалисту, остался рядом, выслушал и успокоил, он ещё и не стал смотреть на Арса как на побитую собаку, он отреагировал, словно «да, ужас случается и твой это лютый пиздец, но я так горжусь, какой ты сильный, раз смог пройти через такое, а как я рад, что ты ещё и смог открыться мне». Шаста тянуло к Арсу и до этого, но теперь всё дошло до крайности, раз ему стало так трудно себя контролировать. Может, дело только в алкоголе и в том, что Шаст не умеет пить, но Арсу в это, на самом деле, верится слабо. А может, в это верить просто не хочется? Может, на самом деле, Арс хочет именно того, чтобы всё было так, чтобы Шаст был с ним. Он отказался от секса с Антоном, значит, ему не нужна исключительно физика с ним, но при этом не отказался от его поцелуев, соответственно речь уже далеко не о дружбе. Арс уже приходил в размышлениях к мысли о том, что он хотел бы получить душу Шаста, но тогда даже он сам не смог понять значение этого желания. А сейчас понемногу понимать начинает. Это не желание секса, касаний и поцелуев, это не желание только дружеского общения и заботы, это не желание внимания и беспокойства, это не желание хотя бы какой-то тёплой значимости. Это желание всего и сразу. Арс хочет, чтобы Шаст мог на него рассчитывать, это проявилось, когда он заплатил за него в кафе. Арс хочет, чтобы Шаст получал от него заботу и неравнодушие, это проявлялось не раз, когда Арсений просил надеть куртку, курить меньше, когда спрашивал о семье. Арс хочет получать такую же заботу в ответ, это проявилось, когда он разрешил Шасту позаботиться о себе во время простуды, когда попросил его помочь с рукой, а потом с ломкой. Арс хочет светлого общения, это проявлялось, когда он позволял себе быть абсолютно искренним и честным с Шастом, когда шутил и смеялся с ним. Хотелось и сексуального контакта, который был в определённой мере сегодня. Арс понимает, что, вообще-то, он пиздец как влип. Потому что это уже очень далеко от той подростковой глупой влюблённости, о которой они говорили с Серёжей и которую, по сути, он Арсу разрешил. Но это и бесконечно далеко от привычного интереса Арса к другому человеку, нет азарта, нет озорства. Вообще-то, Арсу даже как-то паршиво. Он так не хочет ломать Антону жизнь… Если бы только в этот момент он мог думать обо всём этом в позитивном ключе, если бы только мог переключиться на что-то вроде: Ира всё равно на него плюёт, о том, что он замутил с клиентом никто лишний не узнает, а сам Шаст вполне сможет с этим жить. Только вот сейчас та часть Арса, что любила всё драматизировать и сводить к самому худшему, настойчиво шепчет Арсу прямо в уши звенящей тишиной, подкрадывается тенями по стенам. Говорит, что Шаст лишится работы, что не простит самому себе такого, что будет злиться на Арса, что потеряет свою девушку и весь покой, что у них был. А так хочется представить что-то светлое… Как Шаст прижимается губами тепло к шее, пока Арс готовит завтрак на кухне, как он напевает что-то себе под нос, пританцовывая рядом с ним, пока на сковороде трещит масло, как от Антона пахнет только пастой, а запах табака давно выветрился с его губ, как Арс уже и забыл, где стоят ампулы с морфием, ведь боль перестала к нему возвращаться. Так хочется представить что-то столь светлое и бесконечно теплое. Но вместо этого картинки отнюдь не радостные: Шаст раздавлен, Арс снова один, Андрей, который скоро выйдет из тюрьмы и наверняка попытается Арса найти и найдёт. Успокаивает мысли Арса только Граф, он приходит ближе к утру, ложится возле головы Арса, словно та сейчас излучает какую-то особенно горячую энергетику и кот греется от неё. Граф мурлычет так раскатисто мягко, Арс всё-таки засыпает. Когда утро, а точнее пробуждение, застаёт Арса, потому что время уже далеко за утро, он больше чем уверен, что в квартире никого, кроме него и Графа, нет. Он словно бы чувствует этот дом продолжением себя, ощущает, когда в нём кто-то есть, ощущает и пустоту, когда кого-то нет. Арс, честно, старается не расстраиваться, когда действительно находит диван пустым, когда не находит никого в доме, когда понимает, что Шаст ушёл. Арсу обидно. Но ещё он злится, его бросили после пьяной ночи, просто блеск! Злится на Шаста, который казался ему более взрослым и серьёзным, который не должен был сбегать тихо, пока Арс спит, словно ничего и не было. Арса конкретно накрывает злостью, телефон словно сам оказывается в руках, он позвонит ему и скажет всё, что о Шасте думает! А что он о нём думает..? Скажет, что у него потрясающий живой смех? Красивые музыкальные пальцы? Самые тёплые улыбка и смех, самые красивые глаза? Арсу грудь разрывает изнутри. Так попасть — только ему так везёт по жизни. Хотя ладно, не только ему, ведь сотни и тысячи людей страдают от невзаимной любви, нет в этом ничего… Стоп. Любви? — Нет, — качает головой Арс, говоря это самому себе. — Кажется просто. Арс видит на телефоне значок пришедшего сообщения, видит, что оно от Шаста. Так страшно открывать, если честно. Арс уже видит перед глазами эти слова. «Мне очень жаль, я был пьян. Правда, спасибо, что остановил. Мне очень жаль», Уже видит эти слова, что оставят на сердце порезы от каждой буквы. Арс думает, что ему пора перестать играть героя трагедии и драматизировать. Надо просто открыть это сообщение, прочитать и всё. И что бы там ни было, Арс справится, он и не с таким справлялся, он всегда справляется! Но сообщение не оставляет с десяток порезов на сердце, не душит, вцепившись когтями в горло разочарование и досада, не разрывает душу на куски отчаяние. Сообщение не губит сердце, а, кажется, даже лечит его, с каждой прочитанной строчкой. «Привет, проснулся уже? Арс, прости, пожалуйста, что я ушёл, не предупредив, я правда хотел, но, Боже, ты бы только видел себя, когда спишь, я не смог, просто не хватило воли, чтобы тебя разбудить (а ещё Граф, наверно, вскрыл бы мне когтями вены, если бы я это сделал). Арс, я не сбежал от тебя, я не забираю ни одно своё слово назад, разве что те, что тебя зацепили и разозлили, прости, я сказал как полный мудак, ты не хуже меня, ты лучший. Ты намного лучше, потому что смог взяться за голову, смог остановить, сделал всё как надо. Я помню всё, я помню наш договор. Я не сбегал от тебя, Арс, клянусь тебе. У меня есть пара дел, очень важных, я разберусь с ними и смогу со спокойной душой повторить тебе всё, что говорил вчера. Только более внятно. Да, точно, более внятно. Я думаю, что это время, пока меня не будет, нужно и тебе, чтобы тоже расставить всё по полочкам в голове. Перестань думать, что разрушишь мою жизнь, перестань думать, словно это не мой выбор и делаешь мне лучше, прогоняя от себя. Арс, мне двадцать девять, а не девятнадцать, я в силах оценить риски и желания. Я всё оценил. Я хочу этого. Я приеду вечером. Надеюсь, мы сможем поговорить как следует. P. S. Я пытался приготовить завтрак, но не совладал с твоей электроплитой. Надеюсь, я её не сломал, проверь, пожалуйста, если что, мне очень жаль, я оплачу ремонт. Графа кормил в восемь утра. Надеюсь, ты не сильно расстроился, когда не нашёл меня, и не сильно испугался, увидев длиннющее сообщение». Арс прикрывает глаза, прижимая телефон к губам. Сердце так по-тёплому заходится в груди, на душе такое приятное облегчение, ресницы почему-то мокрые. Арсений в этот момент думает, что не заслуживает такого человека, что определённо точно ему надо спасать Шаста от себя, но эти слова Антона про то, что это его выбор, что он оценил все риски и всё равно остаётся при всём этом… Арса это абсолютно обезоруживает. Он только и может, что надеяться, что с Антоном всё будет по-другому, что он своим светом развеет всё тёмное в Арсе. — Ну вот, — вздыхает тяжело Арс. — Сначала королева драмы. Теперь развёл розовые сопли. Что со мной вообще происходит, Граф? Может, мне правда пора вернуться в психушку? Такого ведь никогда не было, я чувствую себя каким-то идиотом, не понимающим, что происходит с его собственными мыслями и сердцем. Я так хочу и так не хочу, чтобы он шёл на это. И что… и как? С каких пор я ничего не понимаю? — Арс роняет лицо в ладони. Граф снисходительно смотрит на него, потирается мордой о ногу Арса, обозначая таким жестом поддержку. — Тебе он нравится, да? — улыбается Арс, гладя кота за ухом, тот словно бы улыбается, мурлычет так громко. — Продажный же ты, он тебя всего пару раз покормил, — смеётся Арс тихо. Шаст ждёт зелёный на светофоре, чуть ли не засыпает за рулём. Вот, вроде и проспал он шесть часов, этого должно быть достаточно. С другой стороны, сутки были слишком насыщены на эмоции и происходящее, а потом Шаст понимает, что не спал до этого два дня. То есть, получается, шесть часов сна за трое суток. Так вот откуда эта сонливость и лёгкое чувство разбитости. Шаст только усмехается горько. Он, может, и не чувствует себя на десятку физически, но его мысли сейчас совсем не путаются, голова чиста, рассудок трезв и ничем не затуманен, даже недосып никак не влияет на решения, что он сейчас принимает. Всё давно к этому шло, просто теперь у Антона есть веская причина наконец это сделать, появилась мотивация, появилось нечто, что важнее, что нужнее покоя. Шаст не знает, как пройдёт этот разговор. Он уверен, что Ира поймёт причину, поймёт, что произошло. Но вот её реакцию, это Шаст предугадать не может. Ира может реально разозлиться, может попытаться Шастом манипулировать через вину и жалость, может и отреагировать совершенно спокойно. Абсолютно всё из этого имело место быть, когда речь шла об Ире. Шаст поднимается в знакомую квартиру, в которой жила подруга Иры, у которой они периодически бывали в гостях и у которой Ира праздновала Новый год. Шаст предупредил, что приедет и им предстоит важный разговор, на что Ира ответила кратким «хорошо, жду». Дома у Дарины пахнет, как и всегда, приятно, ароматизированные свечи и выпечка. Шасту тут очень нравилось, наверно даже больше, чем у себя дома, тут было как-то атмосферно и уютно, тёплые тона преобладали в интерьере. — Привет, — улыбается ему широко Дарина, они целуются кратко в щёки. — Ира в комнате, слушай, у вас всё плохо, да? — В каком смысле? — Ну, я же вижу, что у вас что-то происходит. Слушай, Антон, — говорит Дарина уже шёпотом. — Она моя подруга, она мне очень дорога. И я не хочу, чтобы ей было плохо. Но, я хочу чтобы ты знал, чтобы понимал, не всегда разрыв с человеком это боль, иногда это освобождение. И мне кажется, вам обоим пора это понять. — Ты призываешь меня порвать с Ирой? — удивляется Шаст. — А разве не за этим ты приехал? — ухмыляется Дарина и Шаст чертыхается только с этой проклятой женской проницательности. — Я хотела подбодрить тебя. И заверить, что, разрывая отношения с Ирой, ты не разрываешь отношения со всеми, кто был с ней связан. Я всё ещё буду рада тебя видеть. И что бы там у вас с Ирой ни случилось, её тоже врагом не делай, Антон, ты же помнишь, как много она сделала для тебя в своё время? — Конечно, — кивает Шаст. — Не помни я, думаешь, долго бы так продержался? Мы с Ирой… были гораздо лучшими друзьями, чем стали парой. — Вот и станьте друзьями вновь. — Не думаю, что после всего это возможно. — Возможно. Знаешь, почему ты злишься на неё? Потому что она не даёт тебе того, что якобы должна давать вторая половинка в эмоциональном плане. А она на тебя? За то, что ты перестал прислушиваться к ней, как к другу. Вы оба заигрались в любовников, Антон. Разорви с ней отношения, но не бросай её. — Это каламбур? — Вроде того. Не оставляй её, Антон. Ты нужен ей, ей нужен друг, прекрасный друг, каким ты был, заверь её в том, что у неё этот друг всё ещё есть. — Ладно, посмотрим, в каком она будет настроении, — мотает головой Шаст, проходя в дальнюю комнату, Дарина только желает ему удачи напоследок, оставляя Иру с Шастом одних. — Привет, — улыбается нерешительно Шаст, садясь напротив Иры, что сидела на диване и что-то читала в телефоне. — Как дела? — Давай не будем эту комедию ломать, ладно? — тут же вздёргивает бровь Ира. — По делу, Антон. Ты ведь хотел поговорить. Скажи, как тебе было бы проще, чтобы я реагировала на то, что ты собираешься сказать. Мне делать вид, что это неожиданность? Умолять тебя передумать? Как бы ты хотел? — Я бы хотел, чтобы ты была честной, — просит Шаст с отчаянием. — Ир… мне жаль. Но ты же понимаешь, что мы… Мы просто не даём друг другу то, в чём нуждаемся на самом деле. — Дело во мне? Я недостаточно заботливая, да? — хмыкает грустно Ира. — Мне стоило бы быть внимательнее? — Ир, ты просто такая, ты не нежная, не тёплая, но не в плохом смысле. Это не значит, что ты плохая. Ты решительная, сильная, ответственная, в тебе нет мягкости, но это может быть и огромным плюсом. — Не включай психолога со мной, Антон, — улыбается грустно Ира. — Я и не включаю, кажется, я вообще начинаю терять понимание своей профессии или грани, что отделяла мою профессию от меня. — Это называется профдеформация. — Вот опять, — разводит ладонями Шаст. — Смотри, я начал тебе жаловаться, но ты обратила внимание на факт, а не на мои чувства. И я уверен, это будет круто для кого-то, для кого-то ты станешь прекрасной девушкой… — Но не для тебя, — кивает Ира. — Не для меня. Прости. Мне просто нужен человек… Человек, который будет обращать внимание на моё здоровье, на моё состояние не только, когда это доходит до крайности. Мне нужен человек, который… Будет хотеть обо мне заботиться. Я, наверно, слишком не самодостаточный для отношений с тобой. Мне хочется заботы и внимания, хочется понимать, что я могу полностью на кого-то положиться, тебе же нужен человек абсолютно независимый. — Антон, — тихо зовёт Ира. — Я всё понимаю. И я не хочу, чтобы ты чувствовал себя каким-то виноватым. Не хочу, чтобы ты оправдывался передо мной. Я была с тобой жёсткой, потому что думала… Антон, я хотела приучить тебя к самостоятельности. Со времён учёбы ты постоянно рассчитывал на меня. Что я тебя прикрою. И ты продолжаешь надеяться, что кто-то будет с тобой вот так. Я хотела, чтобы ты стал сильнее. Шаст отчётливо помнит тот день, когда жизнь свела его с Ирой. Он был на третьем курсе, признался в любви парню и уже через день, когда он возвращался ночью с подработки, друзья того парня компанией в четыре человека подкараулили Шаста. Окружили. Градус напряжения возрастал, они его высмеивали, но пока не колотили, Шаст только и повторял, что не понимает, о чём те говорят, что ему нравятся девушки, что это какая-то ошибка. За секунду до начала избиения, появилась Ира. Она спросила строго у той компании, что происходит, так холодно и смело, словно она была их главарём, а не мимо проходящей девушкой. Они попытались её прогнать, но она так и не шелохнулась, смотрела своими бесконечно карими глазами холодно в глаза хулиганов. А когда узнала, что Шаста зажали за то, что он «педик», скорчила на лице такое удивление, а потом начала так гневно шипеть на тех парней, как они посмели говорить такое о её парне. Это была их первая встреча. Они не знали ни имён друг друга, ни-че-го. Но она заступилась за него, просто девушка с улицы, представилась его любимой, поцеловала его тогда для правдоподобности, а потом припугнула тех парней полицией. Она была так хороша, что Шаст привязался к ней верным щеночком на долгие годы. Они были друзьями, игравшими пару, потом Шаст признался ей в чувствах и они стали парой настоящей. Но сейчас пора отпустить это. — Ир, мне очень жаль, — говорит Шаст надрывающимся голосом. — Ты была одним… Ты и остаёшься одним из лучших людей, что я знаю. — Не надо, — качает головой резко Ира, пока Шаст пересаживается ближе к ней. — Ты очень дорога мне, — всё же продолжает Шаст. — И я люблю тебя. Не так, как… Но люблю, Ир. Всё-таки самообладание Иры даёт трещину, потому что слёзы так и текут по щекам, потому что в груди на самом деле болезненно жжёт, потому что на самом деле страшно. — Всё хорошо, — шепчет Шаст, когда она пытается спрятать от него своё лицо в слезах, обнимает её за плечи, притягивая к своей груди. — Ты всегда будешь мне другом, ты знаешь? Мы расстаёмся как пара, но это не значит, что я вычёркиваю тебя из своей жизни и, надеюсь, что ты тоже этого не сделаешь. — Если я это сделаю, ты со своим характером уже через месяц будешь в тюрьме, — смеётся хрипло Ира, глотая слёзы. — Ты заземляешь моё электричество, — повторяет свою же старую фразу Шаст, беря заплаканное лицо девушки в свои ладони, заставляя посмотреть себе в глаза. — Как и Дима. Поэтому вы и идеальные друзья. — Но не для сердца, для сердца нужен тот, кто распаляет, да? — улыбается мягко Ира. Шаст только грустно улыбается в ответ. — Подумать только, меня, красивую, умную меня, променяли на сорокалетнего мужика с проблемами с головой, — у Шаста от её слов тут же губы расползаются в улыбке, пока в глазах вспыхивает весёлое возмущение. В её словах не было яда или злости, просто это Ира, которая сказала то, что думает, потому что знает, что имеет на это полное право. — Мне бы вашу самооценку, вот серьёзно, — качает головой Шаст, пока брови подлетают до середины лба. — Мне нужно съехать? — вот она Ира, вроде, и эмоциональный момент, вроде, её саму и рвёт чувствами, но она запихивает их поглубже и в первую очередь думает мозгами, а не сердцем. Рациональность, расчёт. Но это вовсе не плохо. — Как тебе удобно, я не прогоняю тебя из дома, но ты понимаешь, что однажды разъехаться придётся. — Я поживу у Дарины первое время. Будешь навещать? — Разумеется. Ты тоже навещай. Мы точно не в обиде друг на друга? — Ира качает головой, улыбаясь. — Хорошо. Отлично. У меня ещё есть одно важное дело на сегодня. Надеюсь, мне хватит сил не убить человека… — В каком смысле? — хмурится Ира. — У вас уже такие разборки? — Что? А, нет. Не с ним. Мне надо навестить кое-кого. Задать кое-какие вопросы. И убедиться в том, что он не полезет, куда не надо. — Потом расскажешь? — вскидывает одну бровь Ира. — Если не убью его, — кивает Шаст. О том, стоит ли ему навещать этого человека, Антон сомневается до последней секунды. Он не сомневается, что сможет к нему попасть, очень иронично: Шаст ослабил в своё время связи со многими психологами и психиатрами, зато укрепил их с законодательными органами. И сейчас это впервые сыграло ему на руку. Однако стоит ли всё-таки Шасту видеть его, говорить с ним, снова делать что-то за спиной у Арса? Но он же ничего и не сделает такого, только поговорит с ним, спросит кое о чём. Шаст до этого момента никогда не был в тюрьмах, как-то ему везло с этим. Единственная тюрьма, в которой он был, это тюрьма-музей в Петропавловской крепости в Санкт-Петербурге. Но ничего общего с той, в которой он находится сейчас, Шаст не находит. Холодные с отвратным зеленоватым освещением коридоры, мигающая трещащая лампа, ледяной воздух, пробирающийся под кожу, эхо от каждого шага, отдающееся от сырых стен. — Ничего ему не передавать, ничего не забирать, не прикасаться, не позволять к себе приблизиться, — говорит тюремщик перед входом в помещение за железной дверью. — А дышать можно? — кривится Шаст. — Серьёзно, мне кажется, в психиатрической лечебнице для преступников-психопатов были лучше условия, — фырчит Шаст, проходя наконец в квадратную комнату, в середине которой стоял стол, за которым уже сидел тот, ради кого Шаст и приехал сюда. Дверь за спиной шумно захлопывается. — А разве это не логично? — усмехается мужчина, смотря на Антона исподлобья. — Психам должны создавать более комфортные условия, ведь они не виноваты в том, что больны. В отличие от тех, кто пошёл на преступление по своей воле. Чего замер, боишься? — ухмыляется Андрей. — С чего ты взял? — С того, что ты выравниваешь дыхание. — Я выравниваю дыхание, чтобы совладать со злостью и не свернуть тебе шею, — шепчет Шаст, пока чужое лицо вытягивается в удивлении. — Интересно, что тебе-то я сделал, вроде, незнакомы, — напускает на себя спокойный вид Андрей, опуская руки в наручниках со стола к себе на колени. — Лично нет, но я наслышан. — М-м-м, — Андрей делает вид, словно принюхивается, — чувствую знакомый запах. Психиа-а-атр, уже не первый, что приходил сюда. — Шаст старается ровно дышать, успокаивает злость и раздражение, колотящиеся в животе. — Приходил сюда как-то очкарик, — Андрей снова устраивает руки на столе, ковыряет пальцем цепь наручника. — Я не психиатр, — говорит Антон спокойно, присаживаясь напротив Андрея за стол. — Я психолог. И в отличие от того, кто к тебе приходил, я пришёл к тебе не как к тому, кто сломал жизнь одному человеку. Я пришёл к тебе, как к тому, кто его знал. — Хм, — Андрей разглядывает его с минуту молча, а потом словно видит что-то в Шасте, цепляется за это, пока губы растягиваются в усмешке. — А ты влип, да? Ты же знаешь, что он не способен на такие чувства? Он тебя просто помотает, а потом выбросит, или ты сам так с ним хоч… Андрей не договаривает, потому что Шаст, ухватившись за его затылок, мощно прикладывает его лбом о стол. — Тише, — шепчет Шаст, упиваясь видом боли на чужом лице, держа за шею, — мы же не хотим, чтобы нас услышали? Видишь ли, я не отличаюсь сдержанностью и интеллигентностью моего друга, что уже приходил к тебе. Я крайне нетерпелив и вспыльчив. Так что давай будем лучше думать, прежде чем варежку разевать, хорошо? Мне нужно, чтобы ты ответил на пару моих вопросов. — А чтобы я отсосал, тебе не нужно? — рычит Андрей и плюет Шасту в лицо. — Что ж ты такой неразумный? — вздыхает Шаст, стирая чужую слюну рукавом пиджака со своей щеки и тут же снова ударяет Андрея лицом об стол. — Ещё разок? — Нет, не надо, — кряхтит Андрей, выставляя вперёд ладони. Шаст убирает от него руки, опирается спиной на спинку стула, который издаёт какой-то слишком уж жалостливый скрип. — И чего тебе надо? Его любимый цвет? Мечта детства? — не может перестать язвить Андрей. — Вот и как он мог найти в тебе что-то хорошее? — хмыкает Шаст, а у Андрея заметно дёргается глаз. — Андрей, — тянет задумчиво Шаст, — такое хорошее имя так испоганить. — Чего? — хмурится Андрей резко, не понимая, что происходит в голове у его гостя. Шаст же не выдаёт своих чувств, Андрей — это папино имя, а теперь, слыша его, вместо прекрасного, доброго и сильного человека, он будет думать об этом мусоре. Антон вздыхает тяжело, дёргая плечом, как бы отмахиваясь от этих мыслей. — Так что тебе надо? — поджимает губы Андрей. — Что ты хочешь от меня узнать? — Ты ведь востоковед, не так ли? — спокойно спрашивает Шаст, а у Андрея мурашки от этого взгляда, он уверен, что зелёные, как и карие, глаза не могут быть такими холодными. — Что? Ну да, по образованию… — И при этом ты хорошо разбираешься в семантике, в символизме. — К чему эти вопросы? — И ты можешь сказать, какой смысл и значение вкладывал Арсений в определённый символ? — Я не понимаю, о чём речь, — хмурится Андрей. — Оригами, — многозначительно выдаёт Шаст. — Это ведь японское искусство. Это твоя сфера. Я хочу понять, что для Арса значит оригами, которое он складывает. — Что? — Андрей поднимает резко глаза, возвращая взгляд к Антону. — Он их снова складывает? — А он переставал? — Шаст старается не показывать удивления. — Да. Вообще-то, после того, как… Когда мы жили вместе, он их вообще не складывал, только на День рождения Лии. Складывал журавликов в том количестве, сколько ей должно было… сколько ей могло бы исполниться лет. — Поэтому их так много у него дома? — Что? — вот теперь Андрей удивляется очень сильно. — Он держит их дома? — А в чём проблема? — Для него они были… Словно бы цветы на могилу. У него даже была какая-то, словно бы придуманная самим собой, примета. Он ни в коем случае не оставлял их дома. Словно, оставляя цветы на могилу дома, ты свой дом в могилу и превращаешь. Относил на кладбище. Всегда. Ни одной штуки дома не оставлял. — Но их там очень много, — отчего-то раздражается Шаст. — Сколько именно? — Я, что, считал? — бесится Шаст. — Серьёзно? — усмехается Андрей. — Ты так и не понял? Он же фактически общается через это. Для него это не просто поделки из бумаги. Он вкладывает в это смысл. Трактовки, значение. Вы о чём-то говорите, он делает оригами и это оригами говорит гораздо больше чем он. Сколько оригами он сделал на твоих глазах? — Так и не вспомню, но точно больше десяти. — Десяти? — Андрей обреченно смеётся. — Ты в курсе, что он начинает их делать каждый раз, когда выходит из душевного равновесия? Почему, живя со мной, он не сделал ни одного, а со своим психологом сделал уже больше десяти? — Шаст только щёки изнутри раздражённо прикусывает. Нельзя позволять злости взять верх, нельзя верить этому человеку, он врал и о худших вещах, чтобы получить то, чего хотел, соврать о таком, чтобы вывести Шаста, ему ничего не стоит. Кстати, о лжи… — Как там твой брат? — склоняет голову набок Шаст, пока его губы трогает хитрая ухмылка. — На том свете? Не знаю, не жаловался, — кривит губы Андрей. — Интересно, каково это умереть… Когда тебя никогда не существовало, — щурит в показательной задумчивости глаза Шаст. — Не понял? — У меня есть кое-какие связи. Я проверил твою родословную, у тебя нет и никогда не было брата, ни родного, ни приёмного, ни двоюродного, ни пятиюродного по троюродной бабушке. У тебя никогда не было брата или ещё какого умирающего, нуждающегося в операции родственника. Зато у тебя был долг в казино. На пять миллионов рублей, — Шаст не может сдержать самодовольной усмешки, когда удивление и растерянность на чужом лице сменяются раздражением. — Я всё думал, что же такое должно найтись, чтобы заставить его поверить в то, что ты был просто конченный мудак. А тут даже слишком долго копать не пришлось, — разводит руками Шаст. — И ты типа психолог? — скалится Андрей. — Хуевый, видать, с людьми общаться явно не умеешь, так и брызжешь ядом. — Я прекрасный психолог, — улыбается широко Шаст. — просто с некоторыми надо пожёстче. — О, да, — смеётся зло мужчина. — С ним уж точно, он это обожает. Снова грохот чужой головы об стол разрезает тишину комнаты, на лбу уже наливается синим шишка. — С ним надо помягче, а вот ты не обучаемый, таких только кнутом бить. — Ты такой же псих, каких лечишь… — Не исключено, — пожимает плечами Шаст, — вообще никто не здоров полностью, абсолютное здоровье — это тоже отклонение. Так мы наконец начнём нормально общаться? — Говори, что он складывал из бумаги. Я скажу, что, скорее всего, он имел в виду. А потом ты съебёшься отсюда и больше никогда не вернёшься. — Идёт, — кивает Шаст. — Первый был лотос. — Перерождение, очищение. Возможно, раз это был ваш первый разговор, он пришёл, чтобы отчиститься от грехов. Переродиться в духовном плане или что-то в таком роде, — Андрей отвечает прямо на вопросы, кажется, он действительно хочет, чтобы Антон побыстрее убрался. Шаст кивает. — Была змея. Кобра, мне кажется. — Хм-м-м… Двуличие, обман. Предательство, хах, я даже могу предположить, о ком вы тогда говорили. Серё-ё-ёжа. Та ещё крыса. — Он не крыса, а прекрасный друг, который смог избавить от такой заразы как ты. Поверь мне, я сделаю всё, чтобы Арс наконец понял, кто на самом деле крыса и мудак в этой истории. Ты ведь, наверняка, думаешь найти его как выйдешь? Снова промыть ему мозги. Но, поверь, к тому моменту я открою Арсу глаза и он сам не пустит тебя на порог своего дома. А если не успею, — Шаст на мгновение замолкает, пока словно бы какая-то тьма заволакивает его мысли, — я сделаю так, что ты к нему не подберёшься, — Андрей ничего не отвечает на это, всё пытается присмотреться к этому новому для себя человеку, понять его суть, его мотивы и характер, но видит только что-то бесконечное тёмное и изворотливое, а потому не рвётся спорить с ним. — Была роза шиповника, — как ни в чём ни бывало продолжает Антон. — «Залечить раны»… — Что? — Это на языке цветов, — говорит задумчиво Андрей. — Цветок шиповника означает «залечить раны». — А… Там было что-то в форме трапеции, я забыл, что это было. — Каштан? — предполагает Андрей и Шаст кивает тут же. — Это очень личное послание, особенно для такого как он: высокомерного и самоуверенного. — Не тяни время. — Каштан означает «рассуди меня». Он буквально дал тебе право оценивать и судить его мысли, действия, поступки. Не знаю, в честь чего он наделил тебя такой властью, я не помню, чтобы он позволял кому-то себя оценивать. — В целом, мне этого вполне хватит, — улыбается натянуто Шаст, вставая из-за стола. — Ты ведь приходил не за этим, — говорит тихо Андрей, смотря в спину мужчины, одетого в чёрное. — Ты мог это всё просто загуглить. Зачем ты приходил на самом деле? — Хотел задать вопрос, — Шаст разворачивается к нему на каблуках туфель, скрещивая руки на груди. — Совесть совсем не мучает? Ночами сладко спишь? — На сон не жалуюсь, — пожимает плечами Андрей. — А совесть… Если ты про чувство вины, то я… Не думаю, что вообще знаю, что это за чувство. — Что? — резко щурится Шаст, возвращаясь к столу, ставя на него ладони. — Что я не так сказал? — хмурится Андрей. — Ты не знаешь чувства вины? — Ну… Видимо. Я никогда не чувствовал ничего такого, не знаю, что это… Что? — не понимает Андрей огоньков в зелёных глазах и улыбки. — Подумать только, он влюбился не просто в преступника, а в преступника-социопата! Просто немыслимо! — Что?.. — Отсутствие чувства вины по жизни — это один из ключевых признаков социопатии, — разводит руками Шаст. — Ты должен быть не тут, ты должен быть в психиатрической. Я знаю социопатов, которые не представляют угрозы людям, но ты — ты опасен для общества. И если, когда ты выйдешь отсюда, ты попытаешься навредить Арсу, — Шаст сгибается над столом, заглядывая в карие глаза, — я сделаю так, чтобы тебя из психушки до конца жизни не выпустили. — Это была главная цель твоего визита, — хмыкает Андрей, — показать, что он под твоей защитой и ты мне горло за него порвёшь. Я понял. Можешь быть свободен. — А тебе до свободы ещё месяц, — бросает Шаст, уже собираясь покинуть комнату. — Свобода — иллюзия… Все мы отчего-то зависим, никто не свободен. Шаст замирает у дверей, мурашки пробегаются по спине, именно это ему сказал однажды Арс, насколько же глубоко в подкорке у него покопался этот человек, что Арс буквально говорит его словами. — Я тебя из Арса огнём выжгу, — шипит сквозь зубы Шаст, наконец выходя из комнаты. К дому Арсения Шаст возвращается к семи часам вечера, он надеялся, что справится быстрее, но всё-таки на то, чтобы связаться с необходимыми людьми и на получение всех допусков, ушло чертовски много времени. С одной стороны, Шаст чувствует, словно избавился от огромного груза в виде двух бывших, и если с Ирой всё теперь действительно будет лучше, чем было, и они смогут, Шаст очень на это надеется, вернуться к тем дружеским отношениям, что у них когда-то были. То вот с Андреем Шаст вообще не уверен, сделал ли он лучше, если это человек на самом деле социопатичен, он может быть опасен не только для Арса, за которым он долгое время прятался и использовал его, но, в принципе, для кого угодно на своём пути. А Шаст как раз-таки встал у него на пути, он не просто дал понять Андрею, что не подпустит его к Арсу, он буквально угрожал ему и чем это может аукнуться, Антон понятия не имел. Шаст ругает себя за очень своевременные опасения: сначала сделал, а потом начал думать, во что это может вылиться. Если он собрался враждовать с таким человеком как Андрей, контролировать его, не подпускать его к Арсению, то надо быть умнее, гораздо умнее. Андрей хитёр и сообразителен, расчётлив и хладнокровен, а Шаст только и делал, что показывал вспыльчивость, эмоциональность и личные мотивы. Но именно этого на самом деле он и добивался. Шаст хотел, чтобы Андрей увидел его таким: импульсивным, не способным рассчитать на два шага наперёд. На самом же деле Шаст продумал, только он думал не о том, как быть с Андреем, он думал о том, как быть с Арсом, как перекроить его восприятие произошедшего тогда в банке, как открыть ему глаза. Если Шаст сможет убедить Арса в том, что он не прав касательно этого человека, тогда Андрей, даже если он обойдёт Антона, уже никак Арсу не навредит. Он может причинить Арсу вред только в том случае, если Арс будет ему верить, доверять. А если Шаст это разрушит, то у этого человека не будет и шанса на то, чтобы вернуть Арса себе, снова засорить его мысли, затуманить голову. Шаст разрушит то ложное, что Андрей выстроил в голове Арса, построит, нет, не новое, не своё, он поможет Арсу построить своего рода барьер, чтобы абсолютно никто, в том числе сам Шаст, не мог повлиять ни на его мысли, ни на его решения. Антон сидит в машине буквально возле подъезда Арса, нервно ворочает телефон в руках. Шаст с усмешкой вспоминает как собирался с утра. Арс так сладко спал… Шаст не удержался тогда, так по-детски прижался губами ко лбу, тут же краснея до корней волос из-за собственного поступка. Шаст вспоминает, как спросонок всё пытался найти свой телефон, только потом вспоминая, что решил не брать его. Ему пришлось ехать с утра домой, чтобы взять телефон и написать Арсению сообщение, после этого Шаст строго решил сам для себя, что, какие бы ни были обстоятельства, телефон всегда надо иметь при себе. А если им снова понадобится несколько часов терапии, где будет пагубно чужое влияние, они просто оба выключат мобильные и отложат в другую комнату. Шаст вспоминает вчерашнюю ночь… Ощущение чужих сухих губ, горячая кожа — сердце подскакивает. Антон решил всё для себя, он не знает, что в итоге решит для себя Арс, который, к слову, так ничего и не ответил на его сообщение. Хочется верить, что, раз Арс заключил этот договор, то он обязательно его соблюдёт, но он ничего не ответил… Если Шаст придёт к нему сейчас, откроет ли он ему дверь? Хотелось бы, чтоб открыл. Сейчас Антон понимает, что не продумал их разговор от слова совсем. Что он вообще скажет Арсу? «Если вкратце, то ты мне нравишься, вижу, что я тебе тоже, мы взрослые люди, так что я подумал, не ломать комедию, давай просто попробуем и будь что будет»? Абсурдно. Нравишься? Блять, Шасту пять лет или что? Но слово вроде «люблю» тоже явно не то, к тому же говорить «люблю» человеку, которого знаешь второй месяц это тоже как-то по-детски получается. Тогда что? «Меня к тебе тянет»? Это уже лучше. А вот точно ли Шаст нравится Арсу? Нет, ну, тут тоже думать долго не надо, и речь далеко уже не о том флирте, что был у Арса в его сторону, дело не в блестящих глазах с искорками. Это значительно проявляется в совершенно другом: в том, как Арс открывается ему, и дело не в том, что он позиционирует Шаста как психолога, дело в том, что он сделал Антона особенным для себя. Это почувствовалось в тот момент, когда он позвонил Шасту ночью, когда попросил приехать, когда показал шрам, позволил видеть себя в состоянии ломки. А потом рассказал Шасту, что случилось в прошлом, а ещё и значение того оригами: «рассуди меня» — будто Арс действительно даёт Шасту какую-то власть над собой, доверяет себя в его руки. Только вот, Антон не знает, как это толково объяснить самому себе, но он чувствует, словно сам Арс хочет оградить себя от Шаста, точнее, оградить Шаста от себя. Словно бы он какой-то злодей или что-то в таком духе. Антону это вовсе не нужно, он понимает все риски, понимает, что именно он делает и понимает, что действительно хочет этого, хочет Арса. Не просто переспать с ним, как могло показаться по этой ночи или даже по его словам. Хочется, чтобы Арс доверял ему и чтобы Шаст мог доверять, хочется получать от него заботу и заботиться. Шаст ещё сам не до конца разобрался во всей этой буре эмоций, но точно он разобрался в том, что это не мимолётная вспышка, связанная с тем, что Арс оказался единственным, кто оказывался внимательным по отношению к нему в последнее время. А это было для Шаста на данный момент главным: убедиться, что это не просто влечение к тому, кто устранит дефицит. Шаст понимает, что факт того, что Арс не ответил ничего на его сообщение, вообще-то, заставляет его нервничать. Может, он всё-таки заключил тот договор просто, чтобы Шаста остановить? А что если ему было неприятно? Что если на самом деле он от Шаста ничего такого не хотел? Что если Шаст, по сути, просто по пьяни облапал его? Вырывает из этих мыслей Шаста стук по стеклу, он фактически подпрыгивает на сидении, хватается за сердце, медленно поворачивая голову к окну, одновременно опуская стекло. — Какой ты всё-таки пугливый, — смеётся беззлобно Арс, нагибаясь к окну, держась за крышу машины. — Зайдёшь или тут ночевать решил? — А ты чего на улице? — решает отвлечься на непринуждённый разговор Шаст, пока от одного лишь вида Арса сердце ускоряется. Арс ему вместо ответа только показывает белый пакет с продуктами, поднимая его к своему лицу. — Я думал ты из тех людей, которые всегда заказывают доставку на дом и никогда не выходят из дома, чтобы что-то купить, — пытается улыбнуться Антон, выползая из машины, когда Арс отходит от двери, и закрывает её. — Я в твоих глазах какой-то конченный затворник, — неловко усмехается Арс. — Вообще-то я люблю ходить по магазинам. Меня это успокаивает. — Процесс выбора или сама покупка, когда чувствуешь, что получил новую..? — Шаст замолкает, ловя на себе строгий взгляд Арса. — Это не сеанс и не вопрос психолога, — улыбается Шаст успокаивающе, забирая у Арса пакет. — Мне правда интересно, — смотрит как-то совсем нерешительно, опуская голову. — И то, и другое, — расплывается в улыбке Арс, проталкивая Шаста в подъезд и первым в лифт. — Нравится выбирать вещи, а потом покупать их. Бывают неприятные моменты, когда изначально ограничиваешь себя в бюджете, приходишь и находишь две вещи, идеально подходящие тебе. Но из-за того, что ты поставил себе ограничение, тебе приходится выбрать только одну. И в итоге, даже покупая вещь, что тебе понравилась, пусть и одну, ты чувствуешь себя неудовлетворённым, — говорит Арс, после чего ловит на себе крайне задумчивый взгляд Антона. — Шаст, я говорю только об одежде, — усмехается Арс, — прошу тебя, не ищи подтекстов и намёков там, где их нет. — Это сделать сложно, когда говоришь с человеком, который провёл параллель между сексуальной ориентацией и аллергией на рис, — вздыхает Шаст, разглядывая Арса, пока тот открывает дверь квартиры. — Даже гении символизма иногда пишут какие-то рассказы, просто чтобы рассказать историю, без символов, метафор и скрытых смыслов. Просто история. — Хорошо, — кивает Шаст, проходя в квартиру, когда Арс открывает перед ним дверь. — Потому что я очень хочу верить, что ты только что не сказал мне о том, что выбирал между мной и кем-то через метафору с покупкой новых вещей, — говорит прямо Шаст, ставя пакет на пол в прихожей. — Это было бы, пожалуй, очень обидно и… Шаст не договаривает, потому что едва он поворачивается к Арсу, как тот чуть ли не впивается ему в губы поцелуем, держа крепко, но не болезненно, за щёки ладонями. — Ты ведь не передумал? — испуганно спрашивает вдруг Арс, отстраняясь от Шаста, который бегает блестящими глазами по его лицу. — Нет, — мотает головой Шаст без раздумий. — Славно, — выдыхает Арс, снова вжимаясь в чужие губы поцелуем. Не успевает Шаст ответить на поцелуй, как он снова отстраняется. — Точно? — Блять, — шипит почти раздражённо Антон, убирая руки Арсения со своего лица, перекладывая их к себе на плечи, и сам целует Арса, прижимая его к стене, держа ладони у подбородка. — Не передумал, но мы должны поговорить, ты сам сказал, что должны. А это, — Шаст целует почти томно, отстраняясь через пару мгновений, — на разговор не похоже. — Мне это нравится больше, — не задумываясь, отвечает Арс, прижимаясь к Шасту всем телом. — Да, я понимаю, — Шаст оставляет на губах несколько поцелуев. — Но поговорить стоит. — Как же ты любишь свою работу… — Я с тобой не как психолог буду разговаривать и ты это прекрасно понимаешь. — А после разговора, который тебе так необходим, я наконец смогу целовать тебя, сколько мне захочется? — вскидывает одну бровь Арсений. — Абсолютно точно да, — сглатывает тяжело Шаст. — Сколько угодно и что угодно…