Про доверие, психологов и оригами

10 октября 2017 — Вам не идёт такое грустное выражение лица, — нараспев с мягкой улыбкой говорит Антон, подсаживаясь к девушке со светло-русыми волосами, она одета в телесного цвета байку и серые джинсы, на вид ей едва ли лет двадцать, но Шаст точно помнит, как эта самая девушка говорила с Димой очень серьёзно об «уникальном случае». Она лично с ним знакома и она определённый гарант того, что этот человек, к которому Поз Антона не подпускает, останется здесь на необходимый срок и пройдёт лечение до конца. — Мне кажется, такая красавица вообще не должна быть в таком жутком месте, — качает головой Шаст, разглядывая мрачный коридор лечебницы. — Не очень тактично, — хмыкает девушка, бросая на Антона короткий, но от того не менее пронзительный взгляд. — Особенно для психолога, Антон Андреевич, — добавляет она, завидев бейджик на груди Шаста. — Я не люблю церемониться, кланяться и тому подобное, забирает слишком много времени. Гораздо быстрее можно узнать то, что нужно, заставив человека злиться или спорить с тобой, опровергая неверные доводы. — Вы надеялись, что я начну спорить с Вами по поводу того, что я красавица? — усмехается девушка. — Оксана, верно? — склоняет голову на бок Шаст. — Нет, я не собирался спорить или злить тебя. Я больше заинтересован твоим другом. — Вот как? — Ага, он меня… Беспокоит. Хотя, скорее, будоражит, меня к нему не подпускают. — Возможно, из-за твоих методов, — пожимает плечами Оксана. — Ему нужен покой. — Все говорят одно и то же, — вздыхает Антон, закатывая глаза. — Рано или поздно я к нему подберусь. — Мне стоит волноваться? — смеётся Оксана, смотря на Шаста, который прямо сияет от внутренней целеустремлённости. — Знаешь, я склонна верить, что подобные громкие слова, сопровождающиеся сильным желанием, способны влиять на нашу жизнь. Спустя огромное время это может тебе аукнуться. Скажи, если спустя много лет ты встретишься с ним, просто как с человеком, и поймёшь, что это именно он, сможешь ли ты с ним общаться просто как с человеком, не как с пациентом? Или же… Он для тебя всё равно будет чем-то вроде уникального образца? Мутировавшее животное, достойное твоего изучения, м? — Оксана смотрит Антону в глаза, не моргая, Шаст даже не пытается отвести взгляд, только прищуривает глаза немного, прислушиваясь. — Так как? Личность или уникальный случай? Оксана видит, как что-то меняется в его взгляде, холод пробегается по позвоночнику к затылку. Он чуть склоняет голову вбок и всё, что слетает с его губ — это один вопрос, который, если честно, Оксану пугает: — А в чём разница? Сейчас Арс кое-как дожидается, пока Шаст стянет с себя верхнюю одежду, после чего за руку утягивает его в гостиную ближе к кухне, подхватывая на ходу пакет. Антон ничего не говорит ему сейчас, но эта тактильность Арса на самом деле его сильно трогает, каким бы ужасным каламбуром это ни было. Но, правда, то, как Арсений касается его, особенно сейчас, когда понимает, что у него на эти касания появились определённые права… Он не груб, настойчив, но при этом ещё умудряется сохранять какую-то нежность, которая никак не перечит той напористости и нетерпению, что отчётливо виднеются в каждом его действии. Арс — человек противоречие. И Шасту определённо это нравится. В этот раз Шаст не волнуется, что его домашнюю одежду в чужом доме не поймут, поэтому он вполне спокойно переодевается за минуту в домашние штаны и майку, поверх которой накидывает старую клетчатую рубашку, которая пережила ещё времена его студенчества. А потом возвращается к Арсу на кухню. Арс, видимо, тоже за это время успел переодеться, боже, как же ему идёт чёрный и белый. — Ты хотел поговорить — говори, — бросает Арс, толкая Шаста на диван, пока сам отходит на кухню распаковать пакеты и заварить чай. — Я тебя слушаю. — Тебе тоже надо бы говорить со мной, — возмущается Шаст, подбираясь с дивана и проходя на кухню. — Хорошо, но ты начнёшь, — кивает Арс, он достаёт из пакета упаковку с гречкой, открывает верхний ящик, в котором хранит крупы и замирает, видя упаковку морфина. — Так вот где оно… — Арс… — Шаст зовёт совсем нерешительно, он поставил морфин сюда, чтобы Арс не нашёл его на привычном месте, но сейчас Арсений ведь в своём уме, он ведь не сорвётся сейчас. — Подержи-ка, — чуть ли не кидает Арс в Шаста гречкой, после чего аккуратно достаёт коробку с ампулами с полки и переставляет её в шкафчик с медикаментами. — А теперь это мне, — снова забирает упаковку с гречкой у Антона и ставит на полку. Шаст бы сказал, что Арс отлично справляется, вообще со всем справляется, но он видел, как при перестановке ампул у Арса слегка задрожала рука, её явно свело, пусть и вполне терпимо и не так уж и больно, но всё же это было. — Не больно, когда руку вверх вытягиваешь? — Шаст улыбается мягко, чтобы спрятать тревогу и обеспокоенность. — Иногда сводит немного, но это… Это совершенно не то, о чём ты хотел поговорить, — хлопает по плечу Шаста Арс, натягивая улыбку, вот опять, он снова что-то ему не договорил, сменив тему. Но в этот раз это вполне можно объяснить не только тем, что Арсений не хотел говорить об этом, вполне вероятно, что он перевёл тему, потому что очень сильно хочет поговорить с Шастом о кое-чём другом, а точнее о «них». — Куда ты запропастился с утра? Что за срочные дела с утра первого января, а? — Надо было разобраться с бывшими, — говорит прямо Шаст. — С бывшими? У тебя их было несколько? — щурится Арс скептично. — Или это сейчас какая-то метафора про бывшие года и избавления от них в новом? — Нет, не метафора, — качает головой Шаст, наблюдая за тем, как методично Арс разливает кипяток по кружкам, заваривая им чай. — С бывшими. У меня их была одна. — Тогда я не совсем… — Шаст с замирающим сердцем наблюдает, как осознание приходит к Арсу, как медленно расширяются его глаза в тревоге и удивлении, как приоткрываются губы. — Боже, Шаст, скажи, что не сделал того, о чём я думаю. — Смотря о чём ты думаешь, — усмехается нервно Шаст, потирая шею. — Если ты думаешь, что я-таки переехал его на бульдозере или убил ещё каким интересным образом, то нет. К сожалению. А если ты про то, что я решил с ним поговорить… — Твою мать! — Арс взвывает обречённо, хлопая дверцей холодильника. — Вот нахера? — Мне было нужно, — Шаст хочет звучать твёрдо, а не так словно пытается оправдать прогул в школе, но получается слабо. — Многое надо было узнать и понять. — О, белиссимо!!! А от меня ты узнать не мог? А у гугла ты это спросить не мог? Ну, в крайнем случае, Шаст, посмотрел бы в словаре!!! — Арс, давай не будем горячиться и нервничать, — выставляет вперёд ладони Шаст, пытаясь подойти ближе к Арсению. — Какого хрена? Тебе так нравится узнавать что-то у человека за спиной? Думаешь, можно, не предупреждая, делать что-то вот так, а потом приходить и рассказывать постфактум, мол, ну, я же честен с тобой? Блять, — Арс хватается за руку, оседая на диван. — Нет, Арс, нет, — шепчет Антон, присаживаясь на одно колено рядом с ним, бережно беря в ладони его руку. — Я знаю, что уже не первый раз подвёл тебя с тем, что не предупредил заранее, но, обещаю, это был последний раз. Мне просто было необходимо его увидеть, его понять. — Тебе надо было его увидеть, — повторяет Арс, чуть успокаиваясь, пока Шаст аккуратно массирует предплечье чуть выше шрама, — надо было глянуть на него, как моему психологу или как моему новому человеку. — Новому человеку? — поднимает резко на него глаза Шаст, чуть краснея. — Ну… Новому… Ухажёру. — Ухажёру, — повторяет Шаст обречённо, пока на его лице какое-то отчаяние проявляется. — Я не знаю, как это назвать, Шаст, — краснеет Арс, явно нервничая. — Я, я просто не могу подобрать слово. Мне не нравится слово «любовник», потому что оно отдаёт какой-то пошлостью. Я не хочу говорить «мой молодой человек», потому что, блять, это тоже какая-то хрень. — А «мой парень» нынче не в моде? — прячет смущение Шаст за скептичным взглядом и приподнятой бровью. — Нам по шестнадцать или что? — морщится резко Арс, словно съел сразу три дольки лимона. — Тогда уж «мой мужчина». — А вот это вообще пошлостью не отдаёт, — смеётся обречённо Шаст, пряча лицо в ладонях, падая головой на колени Арса. — А мне нравится, — усмехается Арс, смотря как у Шаста полыхают кончики ушей. Определённо Арсу нравится. — Ну, согласись, по сравнению с предыдущими вариантами, наиболее выигрышный, — Арс поднимает лицо Шаста к себе, разглядывает его пару секунд: смущён, краснеет, губы поджаты, а глаза даже сейчас, даже при таком уровне смущения, продолжают смотреть на Арса изучающе, почти испытывающе. А может, это провокация? Арс приближается к губам, говорит так низко, как может, как всегда говорит, когда хочет завести кого-то за секунду: — Мой мужчина, — Арс усмехается коротко, целует мягко в губы, почти без напора и только Антон начинает отвечать, отстраняется. — Но я всё ещё зол на тебя, — говорит быстро Арс, ловя на себе жалобный взгляд. — Так было нужно, — дуется Шаст. — Я не виноват. — А тебя не перекроить, да? — вздыхает тяжело Арс. — Ну ладно. Хорошо, тогда объясни мне, что именно ты от него хотел. Расскажи… Как он там вообще. — А ты не знаешь? — Нет, мне запрещено с ним общаться, — Арс отводит глаза в сторону. — Постановление суда. А ещё это может спровоцировать у меня рецидив стокгольмского. Так что я пас. — Прежде чем я хоть что-то начну рассказывать, я хочу быть уверен, что ты не привязан к нему так как раньше, что ты не оправдываешь его до сих пор до остановки пульса, потому что если, хотя бы часть веры в этого человека в тебе осталась… Мне ты не поверишь. А верить тебе нужно в данном случае мне, Арс. — Заставляешь меня выбирать? — хмурится Арсений. — «Я или он»? — Это очень грубо сказано, но… В целом, да, — кивает Шаст, хмурнея в лице. — Шаст, слушай… Сейчас головой я понимаю, что это… Что всё это хреново, от начала и до конца. Понимаю, что с его стороны ко мне ничего не было. Понимаю, что меня использовали, но внутри… Знаешь, — Арс тяжело вздыхает, — психиатрия, она же лечит… — Голову, а не сердце, — договаривает Шаст, он прекрасно понимает, о чём говорит Арс. Психиатрия, что бы там ни говорили, лечит не душу, а именно голову, сознание, восприятие, память — это всё мозг, мыслительные процессы. Это всё не про душу и не про сердце, это всё про голову, мысли и сигналы, что мозг отправляет всему организму. — Тут могла бы быть шутка про то, что сердце лечит кардиология, но лучше не будем об этом. — Придурок, — фыркает беззлобно Арс. — Я понимаю это всё головой, — говорит он после небольшого затишья. — Меня научили думать так, чтобы не чувствовать ничего к нему. Но только вот… ненавижу это выражение: сердце не обманешь. Та, эмоциональная, часть меня всё ещё вспоминает светлые моменты, заставляет искать оправдания, причины… — Я понимаю, Арс, я всё понимаю, настолько хорошо, что это даже пугает меня, но, всё же, мне надо, чтобы ты был на моей стороне в случае… в случае чего. — Понимаешь что именно? — щурится Арс, садясь обратно на диван к Шасту. — Как ты думаешь, почему я пошёл в психологию? — Видимо, не для того, чтобы помогать людям, — предполагает Арс, — то есть, не это было для тебя главной причиной. Я думал, что это могло быть связано с твоим отцом… То есть, его болезнь она ведь… — Она не психическая, — мотает головой Шаст. — Нет, я не об этом, она неврологическая, да? Ты сказал, это была разновидность височно-лобной деменции, это болезнь, поражающая центральную нервную систему, мозг. Это ведь и изучается отчасти психологией и психиатрией, — Арс на самом деле не совсем уверен в том, что он говорит, он не разбирается в этом, по крайней мере, не так как Шаст. В обычное время Арс бы даже рта не открыл, когда речь о том, в чём он не понимает, боясь показаться глупцом, невеждой или идиотом, мнящим из себя знающего, но рядом с Антоном почему-то это чувство страха показаться недальновидным, страх ошибиться куда-то пропадает, словно Арсений знает, что Шаст не изменит о нём мнения, даже если Арс чего-то не знает, только объяснит ему всё правильно, не думая при этом, что Арс кретин. Словно рядом с Шастом он понимает, что не знать что-то — это абсолютно нормально. — Я просто подумал, что ты мог захотеть разбираться в этом всём, чтобы понять, что именно произошло с твоим отцом и, возможно… Понять, как ему могли бы помочь, будь у вас деньги. — Ты явно видишь меня лучшим человеком, чем я есть на самом деле, — горько усмехается Шаст, потирая ладонью лицо. — Я гораздо более… Эгоистичный. Я не думал об отце в таком ключе в тот момент, я думал о себе. Я не мог… У меня никак не получалось справиться с той болью и злостью, что появились во мне после его смерти, — Антон смотрит на Арса почти боязно, но не видит в его глазах ожидаемого осуждения или упрёка, только искреннее сочувствие. — Я... Почему ты так смотришь? — Как? — Словно это нормально? — И это у меня спрашивает профессиональный психолог? — улыбается мягко Арс, кладя свою ладонь поверх руки Шаста. — Потому что это нормально, Шаст. Злиться, чувствовать боль, чувствовать, что всё несправедливо и неправильно, когда теряешь близкого человека. — Тебе было так же паршиво, когда забрали Андрея? — Уверен, что это несравнимо ни по одному критерию, — качает головой Арс, опуская глаза. — Родитель — возлюбленный, смерть — тюрьма, болезнь — закон. Это несравнимо, Шаст. Ты сам знаешь. Ты смог? Разобраться в своих чувствах, пережить их? — Сложно сказать, — хмыкает Шаст. — Я научился контролировать эмоции, самоанализ и переосмысление, я смог научиться думать так, чтобы изменить свои чувства, только вот психология, как и психиатрия, лечит голову… — А не сердце, — кивает Арс, заканчивая фразу. — Я не знаю, как именно проявлялась твоя злость, когда это произошло, но, мне кажется, сейчас ты прекрасно справляешься. — Спасибо, — Шаст искренне улыбается ему, пусть в глазах и остаётся узнаваемая грусть. — Тогда… Я был ужасным человеком. Два года. Может, поэтому мы с тобой и притянулись друг к другу, — говорит тихо Шаст, немного смущаясь, — знаешь, мы оба, были другими когда-то, а потом произошло то, что нас изменило, то, что сделало нас не самыми лучшими нашими версиями, но мы оба смогли снова стать людьми. Что? — Шаст аж ёжится от взгляда Арсения, почему он смотрит на него так странно? — Нет, ничего, — мотает головой Арс, натягивая улыбку, — может и так. Там чай уже остыл, давай пить. У меня сегодня нет особо ничего на ужин, могу только предложить лепешку с сыром к чаю, о, из неё можно сделать пиццу. — Пиццу из сырной лепёшки?.. — Да, ты так никогда не делал? — усмехается Арс. — Просто берёшь сырную лепёшку, добавляешь на неё помидор, колбасы, посыпаешь специями, ставишь в микроволновку или духовку, и пицца из школьной столовой готова. Только вкуснее, разумеется. — У тебя, наверняка, всё вкуснее, — усмехается Антон. — Сделаешь мне такое? — Куда уж теперь денусь, — бурчит Арс. «Вроде, он не заметил перевода темы, — думает про себя Арс. — Мне это совсем не нравится. То, что он сказал, точнее, то, как он это сказал… Почему у меня такое чувство, словно он пытается влезть мне в голову. Не кажется, Арс, — говорит сам себе он, — год с психиатром, если тебе кажется, что тебе пытаются влезть в голову, то тебе не кажется! Что он делает? Откровение за откровение? Просто пытается узнать меня лучше, ведь новый статус отношений… Проблемы с доверием. Нет-нет-нет, я помню его, когда он просто общается, когда просто задаёт вопросы, это не тот он. Сейчас он явно хотел прощупать, сколько у меня осталось чувств к Андрею откровением про отца. Я в этом уверен. Но зачем? Зачем он использует какие-то витиеватые приёмы вместо того, чтобы спросить прямо? Действительно! Может, потому что ты уже сформировал к себе такое отношение, избегая отвечать на прямые вопросы. Он просто подстраивается. Возможно, он даже не осознаёт этого. Правда, я никак не могу отделаться от ощущения, что он смотрит на меня, как на, — Арс бросает мимолётный взгляд на Шаста, который смотрит чуть ли не в упор за каждым движением Арса, следит за больной рукой, за эмоциями на лице, — смотрит на меня, как на какой-то образец». — Я могу чем-то помочь? — голос Антона буквально над самым ухо вырывает из мыслей. — И это ещё я пугливый? — улыбается мягко Шаст, замечая, как Арс вздрогнул от его вопроса. Он устраивает ладони аккуратно у Арса на боках, разворачивая его лицом к себе. — Ты чего? — Задумался, — Арс только и говорит себе, что не обращать внимание на то, как ускоряются собственное сердцебиение и дыхание от одного лишь близкого нахождения рядом с Шастом, от ощущения его рук. — Странно это. — Странно? Что именно? — у Шаста играет на губах такая тёплая улыбка, что все мысли и опасения выветриваются из головы. Руки плавно перетекают на плечи, а потом к шее, пальцы оглаживают контур челюсти. Шаст прижимается губами почти невесомо, сначала к ямочке на скуле, трепетно к веку и только потом к губам. Арсу кажется, словно к его губам приложили цветок: так нежно и мягко. — Это? — шёпотом спрашивает Шаст, Арс не торопится открывать глаза, а когда всё-таки открывает и видит, как трепетно на него смотрят, внутри что-то словно даёт трещину, ломается, выпуская наружу слишком много того, что боязливо пряталось Арсом поглубже на протяжение нескольких лет. Шаст видит, как увлажняются чужие глаза, но не пугается этого, на самом деле он ждал подобной реакции. Как ещё может реагировать твоё сознание, когда единственные отношения, которые казались тебе серьёзными в твоей жизни, были манипулятивной фикцией, где тебя использовали, а сейчас ты видишь, что человек перед тобой на самом деле в тебе нуждается, именно психологически. — Я не знаю, что происходит в твоей голове, не знаю, почему ты это выбрал, почему так, — сбито шепчет Арс, обнимая Шаста двумя руками за грудь, — ты можешь говорить, спрашивать, что хочешь, я не буду врать или молчать, я тебе уже доверился, доверься и ты мне. Я вижу, когда ты пытаешься вывести меня на ответы не через прямой вопрос, — вот теперь Шаст удивлён. — Пожалуйста, просто спрашивай, что хочешь знать, прямо. Не обманывай меня, Шаст. Не пользуйся моей открытостью в твою сторону. Это всё, что я хочу, чтобы соблюдалось, в этих отношениях, если ты готов это так назвать. У Шаста на переваривание информации уходит где-то с полминуты, после чего он наконец обнимает Арса в ответ за плечи. Шаст вспоминает, что, как говорят, противоположности притягиваются, но это явно не про них с Арсом, потому что в их жизнях есть столько смежных моментов, но при этом несравнимых, если начинать копаться в деталях. Они словно кривые зеркала друг друга — искажённые отражения, размытые силуэты. Шаст обдумывает фразу Арса о том, что ему не нужно витиевато говорить, чтобы вывести Арсения на честный ответ, но дело в том, что Шаст ничего такого не делал, почему он, собственно, и удивился так, услышав это от Арса. Возможно, Антон делает это совершенно неосознанно, возможно, это просто уже стало частью него, влилось в него неотделимым сплавом, профдеформация, как сказала Ира. Теперь Шаст понимает, что это был за взгляд, когда он говорил, что они похожи, дело в том, что Арс почувствовал угрозу, ему показалось, словно Шаст подкрадывается к его сокровенному, словно пытается влезть ему в голову, но Антон уверен, что даже не думал об этом, а, может, он и правда уже делает подобное абсолютно неосознанно? Нет, Шаст просто сказал вслух то, что думал, то, что чувствовал. Он не пытался влезть Арсу в душу сейчас, только поделиться тем, что на душе у него самого. Но то, что Арс так подумал, говорит о том, что он Антону всё ещё не до конца верит, нет абсолютного, безграничного доверия. Может, Шаст смог такое доверие заслужить как психолог, но как человеку, Арс доверяет ему ещё не до конца. К тому же тут оказывает огромное влияние прошлый неприятный опыт, начиная с Димы, который явно пытался влезть в голову Арса во время лечения через «непринуждённые» разговоры, заканчивая Андреем, который использовал откровения с Арсом, чтобы получить его доверие, чтобы потом его использовать. Что с этим делать, Шаст пока не знает, но он уверен, что его первейшая мысль о том, что самая правильная тактика в общении с человеком с проблемой в доверии — это говорить честно и открыто. Антон будет открывать своё сердце, свою душу и даже свои мысли, пусть некоторые из них и могут напугать — будет открывать это всё Арсу, показывая из раза в раз, что делает он это не для того, чтобы выманить Арсения на обратную честность, не для того, чтобы получить его доверие, чтобы потом как-то использовать. Шаст покажет Арсу, что он готов ему всё это открыть за просто так, просто потому, что он так хочет, потому что Арс важен, потому что с ним Шасту, даже без осознания важности и бесценности честности, честным быть хочется. — Арс, — зовёт тихо Шаст, дожидается, пока Арсений сам от него чуть отстранится, чтобы посмотреть в глаза. — Я хочу, чтобы сейчас ты кое-что услышал и запомнил. Я буду говорить с тобой честно и открыто, всё, что взбредёт в мою не самую простую голову. Но не потому, что честность предполагает честность и открытость обратную. Не потому, что я хочу втереться тебе в доверие, а потом как-то использовать. И даже не потому, что ты попросил не лгать. А потому, что я так хочу. Если ты ещё не понял, я конченный эгоист. И всё, что я буду делать, я буду делать, потому что я этого хочу. Ну… или если этого захочешь ты, — опускает глаза Шаст, — потому что твой комфорт также входит в список моих желаний. Арс не знает, чем такое заслуживает, что в прошлой жизни столь героическое он совершил, что в этой, несмотря на количество грязи, получает такого человека, как Шаст. Получает Шаста. Единственное, что он знает — он не помнит, чтобы был когда-то так счастлив, как в эту самую секунду. — Я не рассчитываю на какие-то откровения от тебя, по крайней мере не дома, — «дома», у Арса сердце удар пропускает. — Я, конечно, буду на это рассчитывать, когда мы будем сидеть у меня в кабинете, с этим надо что-то думать, кстати, по всем правилам я вообще никак не могу продолжать быть твоим психологом, но рядом с тобой так плевать на это… Я что-нибудь придумаю. Так же, поверь, Арс, мне не для чего тебя использовать, прости, если это обидно прозвучит, но подумай сам: у меня есть работа, денег хватает более чем, машина, квартира в Москве, я скоро получу повышение квалификации. Что мне можешь дать ты, кроме как самого себя? Ты — всё, чего я хочу от этих отношений, и да, я готов это так называть, мне двадцать девять, а не шестнадцать, чтобы бояться слова «отношения», я не играю тобой, Арс, не играю с тобой, ты мне нужен. И перестань говорить так, словно ты виноват в этом, это был мой выбор. Мне двадцать дев… Арс просто притягивает Шаста к себе за ворот рубашки, прижимается поцелуем, в котором больше нет привкуса вины, сожаления и сомнений. — Двадцать девять, да, я запомнил, твой возраст, Шаст, тебе не обязательно так часто мне его напоминать, — усмехается Арс, — а мне тридцать семь. К слову, тебя это не пугает?.. — Боже, — взывает Шаст обречённо, отходя от Арса на диван. — Мне абсолютно плевать, что ты старше на восемь лет, я этой разницы вообще не чувствую. Плевать мне, что ты родился до распада СССР, какое это вообще имеет значение? Я тут такое наговорил, а ты решил обратить внимание на возраст. Сейчас? Серьёзно? — Ладно-ладно, — смеётся Арс тихо, подсаживаясь к Антону. — Будет тебе. Я просто подумал, что это могло бы дать мне преимущество по типу «старших надо слушаться», — Арс не сдерживает искреннего смеха, когда видит, как Шаст со страдальческим вздохом закатывает глаза. Мальчишка. — В таком случае, я могу рассчитывать на правило «за младшими первый ход»? — ухмыляется Шаст в секунду оказываясь сидящим у Арса на коленях, с пляшущим в глазах недобрым огнём. Замер в миллиметре от губ Арса. Дьявол. — Ты говорил, что после разговора будешь целовать меня, сколько захочешь, что, желание так быстро себя исчерпало? — Так и разговор не то чтобы был закончен, — тяжело сглатывает Арс. — Ты, конечно, прав, ещё слишком много вопросов осталось открытыми, но я уже минимум вторые сутки думаю о том, как сильно тебя хочу, но если ты настаиваешь на разговорах… — К черту разговоры, — вертит головой Арс резко, вызывая этим только умилительную улыбку. — Но не думай, что всё так просто. — В каком смысле? — хлопает глазами Шаст. — Слушай. Я готов зацеловать тебя, хоть до смерти, заобнимать до потери пульса, но… — Шаст видит как на щеках проступает достаточно яркий румянец. — Я не думаю, что готов с тобой спать… В плане… Я-я сейчас не про физиологию, а про психологическое своё состояние. Просто понимаешь, Шаст, я… Я спал с людьми, чтобы удовлетворять потребности, с едва знакомыми мне людьми, но там всё и было ради двух-трёх ночей. А с тобой я так не хочу… Поэтому с тобой и сложно как-то… Я не знаю, как это объяснить. — Я понял, — Арс поднимает на Шаста глаза и у того вообще-то тоже лицо горит. — Я, кхм, я понял тебя, Арс, всё нормально. Я понимаю, когда человек значит для тебя что-то в эмоциональном, психологическом плане, то и к физике с ним совершенно другое отношение. Я просто… Блять, Арс, вообще-то это даже приятнее, чем если бы ты… То есть… Блять… — Но я мог бы… С руками у меня проблемы, а вот рот… — Арс, заткнись, — шипит Антон сквозь зубы, пряча лицо в его плече. — Я вполне буду рад, если твой рот просто будет меня целовать, как и обещал. Я тебя ни к чему не принуждаю, всё нормально… И если ты ещё раз предложишь мне минет, поверь, в третий раз я отказаться уже, блять, физически не смогу… Понял? — М-гу, — кивает активно Арс, — ты тоже чувствуешь себя сейчас немного идиотом? — Немного? — усмехается громко Шаст. — Арс, — говорит Антон серьёзно, заглядывая наконец Арсению в глаза. — Ещё кое-что, что тебе нужно понять. Когда я говорю «я хочу тебя», это значит что-то вроде «я хочу чувствовать тебя, ощущать тебя, получать твоё внимание». Вот. Это не значит «я хочу потрахаться с тобой». — Обычно этот речевой оборот используют именно для этого… — Обычно. А я использую его вот так. Но, поверь, Арс, когда я скажу тебе эти слова именно с «обычным» подтекстом, ты это поймёшь. — Понял, — гулко сглатывает Арс. Они просто целуются на диване какое-то время, обвив друг друга конечностями, Арсу это не кажется странным, не кажется неправильным, Шаст сейчас ему вообще кажется чем-то единственным верным в его жизни. Многочисленные связи, что заводились Арсом, чтобы утолить тактильный голод или удовлетворить азарт; влюблённости, которые проходили по щелчку пальцев; Андрей, который был лишь его болезнью, проклятием, но никак не любовью, и после всего этого… Шаст? Арс устал думать, чем он это заслужил, может, он правда слишком много страдал в последнее время: ограбление, рука, стокгольмский синдром, психиатрическая, одиночество — а теперь наконец настала его белая полоса в жизни? Хотя Арсу сложно назвать это белой полосой, Арсению кажется, что в принципе, Антон — это что-то отдельное, словно жизнь состоит из чёрных и белых полос, а ещё из вот такого вот тёплого улыбающегося Шаста. На чёрно-белую фотографию как будто капнули чем-то волшебным и на ней начали проявляться просто нереально яркие цвета. Арса это пугает. Нахождение такого сильного счастья и смысла в одном человеке пугает. Люди слишком непостоянны, слишком непредсказуемы, чтобы вот так вручать им медаль с подписью «Ты — лучшее, что было в моей жизни». Людей нельзя наделять такой властью над собой. Если он уйдёт, если всё будет, как всегда… Что Арсу делать? — О чём ты думаешь? — Шаст хомячит приготовленную Арсом «пиццу» с чаем, такой довольный, сидит и светится просто от того, что его покормили. Вот уж правда, думает Арс, путь к сердцу мужчины лежит через желудок. Это реально про Антона. — У тебя такое выражение лица… Ты опять думаешь о чём-то вроде: «Никому нельзя верить, кругом обман и предательства». — Чего? — смеётся Арс. — С чего ты это взял вообще? — Я знаю это лицо. Видел уже у тебя. И мне не нравится, когда ты начинаешь думать о таком, находясь рядом со мной. Арс, не бойся мне довериться, — Арсений ничего не отвечает, только качает головой медленно, щуря на Шаста глаза: всё-то он знает. — Когда я смотрю на тебя, у меня в голове так и начинает играть песня «Rises the moon» Лианы Флорс. — Не знаю такую, — Арс прячет улыбку за кружкой, делая глоток чая. Он сидит рядом с Шастом на диване, поджав колени к груди. Так уютно. Арс замирает, кажется, даже дышать перестаёт, когда Шаст начинает напевать: — Days fade into a watercolour blur, Memories swim and haunt you, But look into the lake, shimmering like smoke, Rises the moon. Oh, close your weary eyes, I promise you that soon the autumn comes, To darken fading summer skies, Breathe, breathe, breathe. Шаст, допев отрывок песни, продолжает жевать свою невероятно простую, но от того не менее гениальную и вкусную пиццу, а когда поднимает на Арса глаза, совсем не понимает эмоций на его лице, то есть, понимает, видит удивление на грани замешательства, восхищение, только вот причину этих эмоций понять не может, не может найти им обоснование. — Фто таквое? — с набитым ртом спрашивает Шаст. — Во-первых, сначала прожуй, потом говори, во-вторых, прости мою реакцию, конечно, просто ты первый взрослый мужчина, который спел что-то при мне. — Я повствоянно, кхм, — Шаст дожёвывает-таки, — я постоянно пою вслух. Типа, ну, услышит кто-то этот кошмар, мне-то что? Шантажировать меня этим не смогут, а на то, что посмеются, похер, пусть смеются на здоровье, — пожимает плечами Шаст. — Да не над чем смеяться, красиво… То есть, я не то чтобы разбираюсь, не вокальное пение, конечно, и не опера, но красиво… Песню я не узнал эту, не слышал такую… Это правда необычно, впервые слышу пение не из колонок дома. — А у меня такое ощущение, словно я уже тебе пел, — усмехается Шаст. — Может, в прошлой жизни, — улыбается мечтательно Арсений. — Не верю в перерождение. Скорее, в параллельной вселенной. — То есть, в реинкарнацию ты не веришь, а вот в мультивселенную — да? — смеётся Арс почти возмущённо. — Мне не нравится мысль, что ты, твоя душа, проживает миллиард жизней, кочуя из тела в тело, абсолютно теряя память и опыт с предыдущей жизни с каждой новой начатой. Это лишено всякого смысла… Если бы сохранялись воспоминания с прошлой жизни, люди бы учились на ошибках, на старом опыте, а не начинали из эпохи в эпоху одно и тоже по кругу. — А меня пугает мысль, что я лишь один из вариантов развития событий, мне грустно от мысли, что где-то, в какой-то вселенной есть Арс, который не пережил этот ужас, который… Стал тем, кем захотел. Мне бы порадоваться за него, но… Почему именно я, именно эта версия меня, которой живу я, должна была пройти через всё это?.. — Не думай в таком ключе, — просит Шаст тихо, уволакивая Арса в спальню и укладываясь рядом с ним на кровати, перед этим занавесив шторы. — Просто фантазируй. Не думай, что есть Арс, который не попал в банк в тот день, Арс, который не знал Андрея, Арс, который не лежал год в психиатрической или тот, у которого нет шрама на руке. Закрой глаза. Просто представь, что есть Арс, у которого своя адвокатская фирма, он покруче Мэтта Мёрдока, просто бог в зале суда. А представь Арса в каком-нибудь фэнтезийном мире, наёмник, который славится своими выполненными контрактами или могущественный маг? Арс ничего не отвечает, молчит, пока на губах играет счастливая мягкая улыбка, а глаза так и остаются закрытыми. — Арс-подросток, влюблённый в какого-нибудь хулиганистого гитариста. — О нет, — смеётся Арс. — К чёрту хулиганов, а гитаристов так тем более! — Что тебе сделали гитаристы? — не сдерживает смешка Шаст. — Как-то, ещё в школе, — заговорчески шепчет Арс, переворачиваясь на живот, сгибая ноги, болтая ими в воздухе, пока Шаст обращает на него всё своё внимание до последней капли. — Я влюбился в гитариста. Его звали Виктор. — Цой? — не сдерживается Шаст. — О, в Цоя я влюблён до сих пор, — посмеивается тихо Арс, накрывая их с Шастом, — там такой был… В общем, не знаю, как в это можно было влюбиться, бу-э. — Прямо так? — смеётся громко Шаст. — Да-а-а, он заправлял штанины в носки! — Шаст смеётся в голос. — Как же ты справлялся с таким насилием над модой? — Без понятия, влюблённость, особенно подростковая, слепа до безобразия. — Да… — Шаст, сколько ты спал? Выглядишь уставшим, — хмурится Арсений, подмечая, что у Антона буквально глаза слипаются. — Боже… Арс, если ты не перестанешь проявлять ко мне заботу, у меня губы отвалятся столько тебя целовать. — Я… — Арс давится воздухом, слова застряли комом в горле, потому что он успел их осознать, прежде чем они чуть не сорвались с его языка. «Я люблю тебя». Почему так захотелось сказать именно это? У Арса в груди всё переворачивается, снова глаза увлажняются, он прикрывает их, чтобы не так сильно жгло, дышит размеренно, чтобы не захлебнуться в собственных чувствах. — Я не перестану. — То есть, губ моих тебе не жалко? — улыбается Шаст, прижимаясь к Арсу всем телом и прикрывая глаза. — Спасибо. — Снова? За что в этот раз благодаришь? — За пиццу и чай, за то, что впустил, дождался. За то, что разрешил остаться. За то, что внимателен. За то, что тоже это чувствуешь. — Не надо… За такое не благодари, Шаст, засыпай, отдыхай. Шаст засыпает на удивление быстро, кажется, ещё пару секунд назад он разглядывал Арса с улыбкой на губах, прижавшись к нему всем телом, обнимая поперёк груди, и чуть ли не мурчал от того, как Арс гладит по волосам больной рукой, а сейчас он уже спит. Глаза прикрыты, лицо абсолютно расслабленно, губы чуть приоткрыты. Арсу кажется немного странным то, как даже во сне у Шаста на лице сохраняется что-то такое, что заставляет его выглядеть немного задумчивым, не напряжённо думающим о чём-то, потому что его лицо абсолютно спокойно, но словно даже во снах он продолжает что-то осмысливать, анализировать, взвешивать. А может, просто это характерное для него выражение лица, просто Арс, его мозг, привык видеть у Антона это выражение, вот и дорисовывает его по памяти даже сейчас. Теперь у Арса словно бы появилась уйма времени, чтобы осознать, что вообще произошло. Что Арс точно понимает в происходящем? То, что он просто до безобразия счастлив. Счастлив, что Шаст вернулся сюда, выбрал его, остался с ним, счастлив, что сейчас он рядом с Арсом, что чувствует к нему что-то, счастлив, что нужен Антону. Шаст его выбрал, словно только сейчас Арс до конца понимает, что это значит. Антон ему сказал, что разобрался с бывшими, Арс, конечно, в тот момент сфокусировал всё своё внимание на Андрее, но, получается, Шаст ведь сказал и про свою девушку, про Иру. Разобрался с ней, выходит, что он имел в виду, они расстались? Антон порвал отношения, в которых всё было спокойно и стабильно, чтобы попробовать с Арсением. Он расстался с ней на следующий же день после их первого поцелуя, это показывает всю серьёзность его намерений, всю ответственность, что Шаст берёт за их отношения, за свою собственную жизнь, вступая в отношения с Арсом. Арсения это немного пугает, потому что это ведь то, о чём он думал, то, о чём они говорили с Серёжей. Если Антон пойдёт Арсу навстречу, то он лишится девушки, самоуважения и такого острого чувства собственной профессиональности, возможно, лишится и работы. Выходит, первое из этого уже наступило, Шаст уже расстался с Ирой, значит ли это, что процесс разрушения Шаста Арсом запущен? Значит ли это, что в итоге всё закончится именно так, как и заканчивается у Арсения всегда? Он просто высушит Антона, разрушит всю его жизнь, а потом и сам из неё исчезнет? Не стоило Шасту идти Арсу навстречу… Хотя он и не шёл. Потому что Арс, осознав значимость Антона для себя, перестал пытаться его получить, перестал провоцировать, он оставил Шаста в покое. Скорее, он даже развернулся и побежал от него прочь, а Шаст его догнал и развернул обратно к себе, давая понять, что то, что он Арса догнал, вернул, это сугубо его решение и выбор, это Арс — то, что было необходимо получить, а не тот, кому это было необходимо. Арс вспоминает множество своих прежних влюблённостей, вспоминает свои прежние объекты вожделения и обожания, как же они все непохожи на Шаста. Они все казались Арсу какими-то мышками, подопытными крысками, что бегают в его лабиринте, а он просто наблюдает за ними, выстраивает в лабиринте стенки, создавая препятствия, чтобы посмотреть, как зверьки с этими испытаниями будут справляться, а иногда давал им лакомство, чтобы подбодрить, хотя, скорее даже, поощрить. Словно дрессировал всех, кто был в него влюблён, просто игрался с ними. С Андреем же он сам оказался подопытной крысой, а лабиринт, что ему выстроили был зеркальным, лакомства были редкостью, и в итоге Арс едва ли после этих отношений остался в своём уме, в плохом смысле, разумеется. С Шастом же эта аналогия вообще не работает, он не смотрит на Арса как подопытного кролика, он изучает его, анализирует его поведение, поступки и эмоции, но при этом он видит в нём в первую очередь человека, и сам он не даёт влезть к себе в голову, не даёт собой управлять, слишком умный, своевольный и свободолюбивый. Арс не знает, чем эти отношения обернутся, чем закончатся, но он уверен, что бы там ни было, с Шастом всё точно будет совсем по-другому. По-другому плохо или по-другому хорошо, Арс не знает, но всё будет иначе, в этом он уверен. И Арс узнает, как оно может быть в отношениях, узнает, что значат отношения с Шастом. Телефон на прикроватной тумбочке дважды коротко вибрирует, оповещая о пришедшем сообщении, Арс почему-то не сомневается в том, кто ему пишет. В личные сообщения, не считая рядом спящего Антона, ему писали только Серёжа и Оксана, для Окс уже время позднее, она очень строго блюдет этикет общения и не пишет уже после восьми вечера, а вот Серый мог написать и позвонить в любое время суток. Арс почему-то уверен, что знает содержание пришедшего сообщения, дотягивается аккуратно, чтобы не потревожить спящего на груди Шаста, до мобильного и совершенно не удивляется, когда видит всего одно предложение: «До меня дошёл слушок, что Шаст расстался с девушкой, я не могу до него дозвониться, Арс, если он с тобой, я тебя показательно выпорю». Скрывать от Серёжи что-то… Арс уже давно понял, насколько это чревато последствиями, поэтому всё, что ему остаётся, это защищать то, что у него появилось, а лучшая защита — это нападение, именно поэтому он пишет краткое: «Поставь розги отмокать на ночь» и мило улыбающийся смайлик в конце. Арс выключает звук и вибрацию, потому что почти в ту же секунду, как он это отправляет, телефон начинает гневно разрываться уведомлениями о новых сообщениях, а потом Серёжа начинает и звонить. Арс не отвечает ни на сообщения, ни на звонки, откладывает телефон обратно на тумбочку. Он разберётся с этим всем завтра, а сейчас он просто зарывается двумя руками в объятья Шаста, утыкается носом в его макушку и прикрывает глаза в надежде поскорее заснуть. Этот день слишком хорош, чтобы закончить его тревожными мыслями, опасениями касательно того, как Серёжа относится к этим отношениям. Он его лучший друг, он Арсу фактически роднее многих в кровной семье. И как лучший друг, Серёжа, конечно, желает Арсу счастья, самого настоящего, желает всей душой, но ему явно не нравится то, где и в чём Арс своё счастье умудряется каждый раз найти. Серёжа точно не одобряет отношения с Шастом по целому ряду причин, но он ведь не встанет между ними, не заберёт у Арса человека? Хотя… Он ведь уже однажды… Нет, нет смысла об этом думать и сравнивать это, потому что эти случаи вообще несравнимы!!! Арс задумывается над этим: Серёжа разлучил Арса с Андреем, потому что на то было действительно выше крыши причин. Андрей был преступником, которого Арс укрыл, Арсом просто манипулировали, его использовали, это был стокгольмский синдром, это была болезнь, а не любовь, Серёжа это понял, он Арсу всегда хотел только лучшего, всегда хотел только помочь… Арс словно только сейчас понимает в полную меру, что вообще Серёжа для него сделал. Как, должно быть, тяжело ему было принять то решение, знать, что делает лучше, но при этом видеть, как твой дорогой человек страдает, как проклинает тебя, ненавидит, смотреть на своего друга в психиатрической, когда он абсолютно не в себе, и до последнего пытаться убедить себя, что делаешь всё правильно, а потом ещё всю жизнь выслушивать, что он забрал, что разрушил жизнь… Арс вспоминает тот день, когда Андрея забрали, как Серёжа держал его за плечи, пока он кричал, как ненавидит его всем своим сердцем, желал ему смерти и несчастья, а Серёжа только обнимал крепче, пока Арс пытался сделать ему больно, ударить, укусить, а он только крепче сжимал в своих руках, говоря без остановки, что так будет лучше. Как он навещал его в лечебнице, а Арс даже глаз на него не поднимал, не желая видеть, как потом помогал, как вкалывал ему морфин в руку, держал, не давая сорваться, вытирал всю ночь с Арса пот во время ломки… Арсу так паршиво вдруг становится, как он мог сделать Серёжу своим врагом, как мог перестать понимать, что это, может, единственный на свете человек, который действительно заботится о его счастье, о его здоровье физическом и психологическом, потому что Серёжа как никто на самом деле его любит, всем сердцем и душой. Арса такая вина переполнять начинает, сожаление душит, он берёт телефон очень вовремя, когда на экране высвечивается всего три слова: «Открой мне дверь». Арс не удивляется, это вполне в духе Серёжи: приехать выяснять ситуацию лично, а не ждать до следующей зари или когда потает снег, а у Арса появится желание с ним пооткровеничать, он просто видит, что происходит какая-то херь и он едет к Арсу её прояснять. Арс выкарабкивается из-под Шаста очень аккуратно, даже не разбудив его, прикрывает дверь спальни. Сердце грохочет у горла, когда Арс открывает дверь и видит Серёжу на пороге. Но грохочет сердце, бурлит волнение не потому, что Арс боится, что скажет Серёжа про Шаста, он не боится его реакции, сейчас ему так страшно и больно, потому что он лишь сейчас открыл глаза, лишь сейчас понял, что вообще Серёжа сделал, что совершил ради него и что терпел последние несколько лет. — Арс? — выражение на чужом лице очень быстро сменяется с раздражённого на взволнованное, а потом и на испуганное, потому что у Арса слеза по щеке течёт. — Арс, что случилось? Обидел кто? Болит что-то? Рука? Паничка? — Серёжа закрывает дверь и Арс обнимает его так крепко, что они оба едва ли могут дышать. — Прости меня, — Арс чувствует, как не может контролировать собственных слёз, что-то случилось с ним сегодня, что-то дало трещину, ещё тогда на кухне, когда Шаст посмотрел на него так, словно Арс самое хрупкое и нежное в мире. В Арсе что-то треснуло в тот момент и теперь чувств стало слишком много, а картинка перед глазами словно прояснилась. Грудь разрывает столькими эмоциями и чувствами… Арс не помнит, когда испытывал большую часть из них в последний раз. Последние года в его эмоциональном диапазоне остались только злость, раздражение, разбитость и спокойствие. А это всё… Этого слишком много и Арс совсем не помнит, как такое контролировать, как останавливать слёзы, но их останавливать и не хочется. — Прости меня, пожалуйста, я такой кретин. Прости, Серёж. — Сомневаюсь, что ты так извиняешься за Шаста, — ошарашенно лепечет Серый, обнимая Арса нерешительно в ответ. — Не за Шаста, — мотает головой Арс, отстраняясь, он смеётся, пока из глаз слёзы так и брызжут. — Прости меня за всё, что было последние несколько лет. — Что..? Ты про..? — Про всё, что я говорил тебе после того, как ты заложил Андрея. Сказать, что Серёжа сбит с толку, ошарашен, в шоке — ничего не сказать. — Но за Шаста я извиняться не буду, это он всё, — смеётся Арс, всхлипывая как-то судорожно. — Блять, у меня как будто сейчас паническая атака начнётся, — смеётся Арс. — Да… Ты это… Вообще пиздец какой-то, Арс, ты ржёшь, плачешь и трясёшься, я не понимаю, что с тобой, — говорит потерянно Серёжа, незаметно утирая влагу с собственных глаз, сердце так болезненно сжало, такое долгожданное облегчение… — Вот чего ты ржёшь? — Серёжа быстро скидывает с себя куртку, бросая её на пол и разуваясь, усаживает Арса на диван. — Нет, ну ты реально пиздец, что происходит с тобой? — Не знаю, что-то меня накрыло, — плачет Арс. — Слушай, это выглядит так, словно я должен вызвать скорую, — разводит руками Серёжа после того, как отдаёт Арсу налитый стакан воды. — Мне так жаль… Я только сейчас понял, что именно ты сделал, каково это было сделать, слушать от меня всё, что я говорил, терпеть мою злость… — Заткнись, — мотает резко головой Серёжа, напрягая глаза, чтобы не расплакаться вслед за этим эмоциональным ослом. — Всё нормально. Я пиздец рад, что до тебя наконец дошло, лучше поздно, чем никогда. Может, Шаст и правда охуенный психолог. Блять… Вообще-то мне очень сильно полегчало, Арс… Я рад… Боже, да перестань ты реветь! — Я не могу! Не получается! Я не плакал уже пять лет! — Вот ещё столько же не плачь, — Серёжа сжимает резко губы в линию, понимая, что от слов Арса и от его вида сейчас сам готов расплакаться. — Боже, у тебя пульс заоблачный, — качает головой Серый, приложив два пальца к сонной артерии Арса. — Серьёзно, я буду вызывать скорую, ты уже не молодой, я не хочу, чтобы у тебя сердце стало. — Да пошёл ты, — смеётся открыто Арс, так громко и чисто, так, как не смеялся, наверно, со школы. Вот теперь Серёжа в ужасе. — Я звоню сто три. — Что происходит? — пытается проморгаться сонный Шаст, выползший из спальни. — Так он всё-таки тут?! — рычит Серёжа. — Я и не говорил, что его здесь нет, — пожимает плечами Арс, он от этой смеси смеха и рёва уже начинает немного заикаться. — Твою мать, что произошло? — замечает с ужасом состояние Арсения Шаст. — Арс, ты чего? — Шаст садится на колени на пол рядом с Арсом, устраивая руки у него на ногах. Арс только машет головой, мол, всё нормально. — Что случилось? — спрашивает Шаст теперь у Серёжи, который чуть ли не трясётся над Арсом. — Что с ним? — Ты психолог, ты мне скажи! — восклицает Серёжа. — Так, а что ты ему сказал, откуда эта реакция? — Ничего! Он просто начал извиняться за херню с одним мудаком, кажется, сказал, что слишком много эмоций. — Кажется? — хмурится Шаст. Он присматривается к лицу Арса, понимает, что произошло, и только вздыхает. — Арс, посмотри-ка на меня, — просит Шаст. — Подышим немного, хорошо? Я называю чётное число, ты делаешь вдох, нечётное — выдох, понял? — Арс кивает. — Хорошо. Два, — Арс вбирает судорожно воздух, — четыре, шестнадцать, двадцать два, сто, тринадцать, — Арс делает выдох, — единица, тройка, девятнадцать. Двадцать, — снова вдох. — Десять, тридцать два, шестьдесят четыре, двести восемь, триста три, — выдох. Шаст ещё какое-то время проворачивает этот маленький трюк, а когда видит, что Арс полностью успокоился, улыбается ему мягко, треплет по плечу. — Как ты это сделал? — восхищается только Серёжа. — Так, маленький фокус, — улыбается Шаст. — Заставил мозг сконцентрироваться на счёте, а не на переработке информации и эмоциях. У Арса очень хорошо получается сконцентрироваться на том, на чём надо. Есть люди, с которыми это вообще не работает, их когда накрывает, они не то что поделить на два не смогут, они даже тебя слышать не будут. Арс очень хорошо и глубоко фокусируется и концентрируется на задаче, которую ему ставишь. Вот тех, кого накрывает так, что они ни на чём сконцентрироваться не могут… Их приходится отвлекать физически, грубо говоря бить… — Ты бьёшь своих клиентов? — морщится Серёжа. — Не бью я их. — Ага, только с крыши толкает, — усмехается Арс. — Ты мне до конца жизни это вспоминать будешь? — вздыхает Шаст. — Достаточно просто ощутимого щипка. И разум немного очищается. По факту именно на этом ведь и работает селфхарм, ты причиняешь себе боль, чтобы отвлечь свой мозг от эмоциональной бури, те, кто этим грешит, чувствуют заранее подступающий шторм внутри и просто переключают себя. Режутся, бьют стены, расцарапывают кожу, обжигают себя, ну и многое другое… Но им надо научиться это контролировать или найти какой-то уникальный для себя способ отвлечения, кроме боли. Для тебя же концентрация просто идеальный вариант, ты можешь считать, решать уравнения, играть в города сам с собой, находить где-то длинное слово и из его букв складывать другие слова. Любое занятие, которое сможешь придумать, любую задачу, которую надо решать, тебе достаточно только найти задачу, сконцентрироваться на ней, и ты достаточно быстро приходишь в себя… Что? — не понимает Шаст ни взгляда Серёжи, ни взгляда Арса. — А он крут, — качает головой Серый. — Ты это сам нашёл или подсказал мой прошлый психиатр? — щурится Арс. — А Дима это нашёл? Ну, то есть, наверняка нашёл, он ведь покруче меня будет… Я всегда пользуюсь этим методом, не только с тобой, Арс, концентрация реально успокаивает. Ничего мне Дима не подсказывал… — Ой, посмотри, ты задел его профессиональное эго, — ухмыляется Серёжа. — Ой, иди на хуй, — фырчит тут же Шаст. — Шаст, ну чего ты надулся, на обиженных воду возят, — ржёт Серый. — А ты, — смотрит он на Арса. — Тоже молодец. Им же, наверно, с Позом делать нехуй больше, кроме как тебя прекрасного обсуждать. — Серёж, смотри, — говорит вдруг Арс, делая крайне заинтересованное выражение лица, залезая к себе в карман. — Тут кое-что для тебя, — Арс копается в кармане несколько секунд, после чего достаёт оттуда руку со сложенным выразительным факом. — Какие мы все ранимые, — ржёт в голос Серёжа. — Ладно, поеду я… Я увидел всё, что было нужно. — В каком смысле? — теряется Арс. — Слушай, я о тебе забочусь в первую очередь, ты это знаешь, — говорит Серёжа, одеваясь. — Я вижу, что о тебе позаботятся, и друг друга вы не обидите точно. Вижу, что Шаст в своём уме и ты, походу, тоже в себя приходишь после… всего. — И ты даже… Не скажешь, как это всё хреново? — удивляется Арс. — Не скажешь, что я постоянно выбираю людей, с которыми мне нельзя быть, не попытаешься это остановить?.. — Арс, ты дебил? — хмурится резко Серёжа. — У тебя вообще аналитическое мышление не работает? Как ты нахуй сравниваешь несравнимые вещи? Тот мудак был соучастником убийства, грабитель, преступник, который запудрил тебе мозги! А Шаст всего лишь твой психолог! Я уверен, вы что-то с этим придумаете, не маленькие мальчики. Не драматизируй только. Такое сравнить, блять… — Спасибо, — говорит за них обоих Шаст. — Один благодарит, второй извиняется, а по жизни ничего не меняется, — вздыхает Серёжа, тут же усмехается. — Даже в рифму получилось. Серьёзно, сделайте парные худи с принтами «Спасибо за всё» и «Мне очень жаль». — Подумаю над этим, — щурит на Серого глаза Арс, качая головой. — Ну, я погнал, — салютует Серёжа на прощание. — Спасибо, за всё спасибо, Серёж, — с улыбкой говорит Арс. — Прости за беспокойство, — бросает Шаст. — Нет, ну вы конченные, — смеётся неверяще Серёжа. — Я надеюсь, вы стебётесь просто. Всё, пока, голубки-пидорки. — Иди на хуй! — вместо прощания в один голос кричат Шаст с Арсом. — Ты как? — спрашивает Шаст, обнимая Арса бережно. — Успокоился? Что это вообще было? Я про визит Серого. — Бывает, — пожимает плечами Арс. — Это Серёжа. Ты завтра свободен? — они возвращаются в спальню, укладываются, как и лежали до этого. — М-м, — мотает головой Шаст, у него в глазах столько сожаления, а Арс только улыбается, целуя его в лоб. — Первый рабочий день после новогодних выходных, там куча сеансов, ещё один новый человек придёт. Я буду работать до самого вечера. — Ты же не перенапрягаешь себя, м? Ты сам сказал, что денег хватает, может, тебе стоило бы сделать график посвободнее, чтобы больше отдыхать? — Шаст на Арса чуть ли полностью закарабкивается, целуя в губы отчаянно. — Я и так его сделал посвободнее, если бы не изменил, я бы поехал на первый сеанс к семи тридцати и работал бы до полуночи. А так я освобожусь в восемь и могу поспать до девяти. — Это всё равно практически двенадцать часов работы… — хмурится обеспокоенно Арс. — Двенадцать часов чужих проблем, переживаний и боли. — Я буду в порядке, просто это первый день после выходных… И почти неделю до этого я не принимал, поэтому и такой аврал. — Почему не принимал? Шаст… Скажи, что не из-за меня… — Мне надо было сосредоточиться на тебе, — упрямо заявляет Шаст. — Я ни о чём не жалею. Это ситуация посерьёзнее кучи других. Намного серьёзнее. Вся твоя боль и то, что ты пережил, рядом со скандалами с мужем или дочерью, страхом перед поступлением и прочим… Ерунда. — Так обесценивать проблемы других людей, — качает головой Арс, не сдерживая между тем улыбки. — Ай-ай-ай, Антон Андреевич. — Я не обесценивал, я расставил приоритеты, это другое, — серьёзно говорит Шаст. — И я могу сказать, что сделал всё более чем правильно. А завтра просто… надо пережить. — У тебя хоть перерыв будет? — Угу, в четыре, почти час, — кивает Шаст. — Хочешь я приеду? Привезу тебе чего-нибудь вкусного? — Очень хочу, — расплывается в улыбке Шаст. — Но тебе неудобно ехать будет. У тебя же завтра нерабочий. Ехать туда из дома, слишком запарно, к тому же на метро… — Приеду на машине, — пожимает плечами Арс. — У тебя есть машина? — удивляется Антон. — У меня роскошная квартира в центре Москвы, ты видел мою одежду, хрустальные графины, — Шаст не сдерживает смеха. — Конечно у меня есть машина. На метро просто до работы удобнее добираться, с утра такие пробки в центре, я бы пешком дошёл быстрее, чем доехал на машине. Есть ли у меня машина, знал бы ты сколько стоят корма, которые ест кот… Кстати, ты видел Графа сегодня? — Нет… — Твою мать! — Арс подрывается с кровати резким движением, вылетает из спальни, Шаст идёт следом. — Прости-прости-прости! — молит Арс, открывая штору балкона, за дверью которого сидит Граф с мордой буквально «я-тебя-ненавижу-умри-сдохни-пожалуйста-в-муках». — Я открывал балкон перед тем как пойти в магазин, а потом закрыл, когда мы вернулись, не проверив, а он там любит сидеть, Боже, мороз ведь, ты замёрз? — Граф кажется Арса убить готов. — Мне так жаль, прости меня, пожалуйста, — Арс насыпает ему в миску корм, а когда Граф доедает, вид у него в целом такой, словно Арс был относительно прощён. — Пойдём, — Арс подхватывает кота на руки, второй рукой берёт Шаста за руку, проходя с ними в спальню. Арсений укладывает Графа аккуратно между собой и Антоном. — Ух ты, он ледяной, — Шаст прикусывает язык, видя, насколько виноватым становится лицо Арса. — Ничего, сейчас отогреем. Шаст прикрывает Графа наполовину одеялом, кот подвигается чуть ближе к нему, утыкается мордой в шею. — Перестань двигать башкой, ты щекочешь меня усами, — фыркает Шаст. — Если вырвать твою фразу из контекста… — улыбается Арс, а когда ловит взгляд с очевидной претензией, не сдерживается и смеётся в голос. — Так ты приедешь завтра? — возвращается Шаст к изначальной теме. — Угу, привезу тебе чего поесть, а то помрёшь так на работе. И помни, что курить тоже нельзя больше, никаких крыш. — Пока ты не сказал, вообще не вспоминал об этом, с тобой как будто забыл, что я курильщик на грани смерти, — лыбится Шаст. — Спи, горе луковое, — вздыхает Арс. — Тебе завтра на работу. А я буду нежиться в кровати. — А вот это был удар ниже пояса, — дуется Антон. — Я не могу на тебя обижаться, поэтому я буду спать, чтобы не разговаривать с тобой, — бурчит Шаст, отворачиваясь от Арса, Граф переползает на другую сторону, ложась возле его живота. Арс только прижимается к нему сзади объятиями, посмеиваясь под нос. Шаст засыпает в мыслях о том, что всё стало более чем хорошо, он всё сделал правильно, это был верный выбор. Им бы побольше свободного времени ещё на них двоих как на пару. А Шаст ещё через месяц поедет на повышение квалификации. Это будет где-то две недели. Шаст уже находится в состоянии дрёмы, но какая-то тревожность закрадывается в сердце. Через месяц Шаст уедет на две недели в Питер, оставив Арса в Москве… Через месяц. Почему тревожит то, что через месяц Шаст не будет рядом с Арсом?.. Что будет через месяц? Что-то должно быть… Шаст вспомнит об этом завтра, когда проснётся.