Про доверие, психологов и оригами

— Ну, что, не так всё плохо? — слышится голос рядом. Оксана пытается открыть глаза, но веки, словно налитые свинцом, никак не поддаются сигналам, что так настойчиво отправляет мозг — не поднимаются. Окс чувствует вчерашнюю тошноту от страха, но сильнее неё тошнота от лекарства. Что ей вкололи? Что это было? Ей так толком ничего вчера и не объяснили… Арс в порядке? Должен быть. Серёжа наверняка позаботился и о нём, и о его старом дружке. В Серёже Окс не сомневается. Вот к Арсу такого доверия нет, она готова идти за ним, куда угодно, пока может это для себя оправдать как-то разумно, но как только этот заблудший в очередной раз сворачивает куда-то не туда, Окс выводит его на верный путь, словно маленького ребёнка, плохо ориентирующегося по местности, за ручку отводит домой. И неважно, что не всегда она делает это напрямую, неважно делает она это через Серёжу или Шастуна, неважно, что Арс — самый неблагодарный человек, которого можно представить. Окс на всё это плевать, защищать Арса — вижу цель, не вижу препятствий. Есть кое-что, что знала Окс, что знали многие, но лишь Оксана понимала в полной мере: единственный, кто может навредить Арсению — это он сам. Ни Андрей, ни Шастун, ни какие-либо ещё люди, с которыми он умудрялся соединить свою жизнь. Только Арс мог навредить себе, его выборы, его принятые решения, его характер — лишь это могло создать ему настоящие проблемы и всегда создавало. Андрей не был опасен для Арсения, это его выбор — приютить у себя преступника, потому что Арс обожает по жизни танцевать на острие ножа. Шастун, каким бы агрессором и провокатором в роли психолога ни был, никогда не будет для Арса по-настоящему опасен, опасно то, что Арс сам почти с восторгом, рвением и воодушевлением рвётся на каждую провокацию повестись, распалить ещё больше, заставить злиться в разы сильнее. Окс не отдала Арса на растерзание Шастуну, скорее, она отдала Шастуна на съедение Арсу… — Хэй, принцесса, ты слышишь? — снова окликает голос, Окс дёргается от касания к плечу. — Тише, я… Всё нормально. — Что ты тут делаешь? — Оксана садится резко в кровати, чуть не заряжая Ире собственной головой в нос, та в последнюю секунду успела уклониться и сейчас смотрела на Окс с таким скорбным выражением лица, словно вчера Оксану, как минимум пытались… Ах да… Так ведь и было. — Сижу, — вздыхает Ира, отсаживаясь от Оксаны на компьютерное кресло, покачивается в нём, крутясь из стороны в сторону. Если бы Окс не видела, как Ира ведёт себя обычно в офисе, если бы уже не видела её эгоистичной стервой, то сейчас бы сказала, что Ира выглядит, словно ей некомфортно или даже неловко. — Как ты? — Что ты делаешь у меня дома? — настаивает на своём вопросе Окс. — Я вчера завозила тебя после больницы, ты не помнишь? — чего это она так жалобно брови свела? Смотрит на Окс как на брошенного котёнка, ещё чего не хватало. — Не помню, — качает головой Окс, едва слышно фыркает раздражённо, отчего Ира как-то стушёвывается. — Меня накачали чем-то? — Это был транквилизатор, — почти шепчет Ира. — Дима сказал… Тебе будет плохо от него, когда отоспишься окончательно… Будет мутить, тошнить, сказал, до рвоты вряд ли дойдёт, но лучше не провоцировать желудок, не есть ничего тяжёлого. — Вот уж спасибо. Зачем вообще это было? — Ты была не в себе, — резко хмурится Ира. — Знаешь, тебе бы стоило быть благодарной. — За что? — супится Окс. — За то, что, когда мне надо было передать важную информацию, меня усыпили? За то, что вкололи какую-то дрянь, от которой меня теперь тошнит? О, или ты про себя, потому что сидела со мной, хотя тебя никто не просил? — Чего ты на меня взъелась? — не понимает Ира, впрочем уже загораясь раздражением. — Ой, а ты не знаешь типа, — усмехается Окс. — Я вижу, что ты делаешь, ты только делаешь вид, что хочешь помочь, неважно мне или Арсу с работой, ты делаешь всё с мыслью о том, что потом тебе за это что-то будет. — Прости, что не страдаю альтруизмом, — вспыхивает Ира, вставая со стула. — Я помогаю с компанией, с работой, потому что хочу быстрее начать получать хоть какие-то деньги, ой, прости меня, пожалуйста, что я живу в таком мире, где, чтобы выжить, чтобы нормально есть и спать под крышей, а не в коробке на улице, надо получать зарплату! Прости меня, пожалуйста, что я думаю в первую очередь о себе, потому что если я о себе не подумаю, то никто не подумает! Прости, пожалуйста, что я не такая, как ты! А нет, постой-ка, ты же тоже помогаешь Арсению со всем не просто так, просто у тебя другие мотивы. — Что..? Я помогаю, потому что хочу помочь, — хмурится Окс. — Нет, — смеётся Ира, — нет, принцесс, себе-то не ври. Ты помогаешь ему, чтобы он тебя заметил, не знаю я, потерянный ты ребёнок или просто влюблённая дурочка, но ты только и делаешь, что пытаешься заслужить хоть капельку внимания! — Ира едва ли дышит от злости, а в груди что-то обрывается, когда она видит застывшие слёзы в серых глазах. — Окса… — Пошла вон. — Я не… Я просто сказала… — То, что думаешь, я поняла, — бросает Оксана. — А теперь выметайся. — Перестань за ними бегать, Оксана… — Я сказала тебе убраться отсюда. — Я хочу помочь. — Неужели? — усмехается Окс. — Не утруждайся. Мне нечего дать взамен. — Подумать только… Все, кому я искренне хочу помочь, потому что они мне нравятся, просто посылают меня нахер из своей жизни, — всплёскивает руками Ира. — Ладно. Ради Бога, — Ира собирается выйти, но замирает в дверях комнаты. Врач и Дима сказали быть с Окс, как можно дольше, не оставлять одну, так как непонятно, в каком настроении, психологическом состоянии она будет на следующий день. Что ж, значит, не судьба. Ира усаживается обратно в кресло, рассматривает собственные кольца, полностью игнорируя испепеляющий взгляд Окс. — Что. С тобой. Не так? — чуть ли не по слогам шипит сквозь зубы Окс. — Я просто посижу тут. Мне так сказали. За тобой надо приглядывать, — говорит Ира с непробиваемым лицом. Плевать, пусть эта девчонка говорит и думает, что хочет, но есть вещи, которые надо делать, нравится, не нравится, а надо. — Я прекрасно справлюсь и без твоего надзора, — вспыхивает Оксана. Что эта горгона вообще себе позволяет?! Просто вломилась в чужой дом (ну, ладно, допустим, Окс её сама впустила, но она была под лекарствами), а теперь не хочет отсюда уходить, несмотря на то, что Оксана прямым текстом сказала ей отсюда убраться. — Сегодня вечером суд, — как будто не услышав всё из сказанного ранее, говорит спокойно Ира. Плевать, эмоции — с ними у неё никогда ничего не получалось, а вот рационализм и логика — тут она справится. — Тебе надо там быть. Я проведу тебя туда, потому что я, отчасти, тоже свидетель. А пока я буду тут. — Боже-е-е! — Оксана падает лицом в подушку, уже фактически крича в неё. — Просто уйди из моего дома! Я не хочу тебя тут видеть! — она озирается на Иру, вообще ноль реакции. — Я позалипаю в инсте, — пожимает плечами Ира. — Не поделишься, кстати, паролем от вай-фая? — усмехается Ира на очередной пронизывающий холодом до костей взгляд. — Знаешь, я думаю, у тебя такая же проблема, как у них, ты точно так же неспособна заметить помощь и небезразличие там, где они есть, — Ира не отрывает взгляда от телефона. — Просто это даже немного смешно, ты так рассчитываешь на благодарность и признание, но не способна дать того же другим людям. Будешь пиццу? — поднимает взгляд от экрана Ира. — А нет, тебе же нельзя тяжёлую пищу, закажу тебе салатик, а на мою пиццу даже смотреть не смей. — А-а-а-а! — взвывает Окс. — Просто уйди!!! У тебя своего дома нет или что?! Ира неожиданно на это ничего не отвечает, даже как-то ссутуливается вся, хмурится, словно выбор пиццы — это самое сложное решение в её жизни. Стоп. Это ведь была реакция на слова Окс? А что она сказала? Да ладно, быть такого не может. — У тебя нет дома? — изумлённо спрашивает Окс. — Тебе какой больше нравится салат? Тут есть цезарь, греческий, с салями и солёными огурцами, не, этот будет слишком тяжёлым, хотя цезарь, наверно, тоже, — надувает губы Ира. — Тут ещё есть салат-роллы, о, мне кажется, с креветкой вкусный, или с креветкой будет тоже тяжёлым, хотя тут минимум соуса. У тебя есть аллергия на что-нибудь, принцесса? С аллергиками надо быть очень осторожным… Помню, купила как-то хлопья с рисовой мукой, боже, как я пожалела в тот день, ты бы знала… — Ира, — зовёт требовательно Оксана, заставляя Иру наконец посмотреть на себя. — М? Выбрала что-то? — У тебя же есть дом? Конечно, есть, ты ведь как-то… Ир? — У меня много домов, — усмехается Ира невесело. — Дом друга, дом подруги и ещё один… Но он в прошлом. И везде мне говорят: «Чувствуй себя как дома». Вот я и чувствую. — Ты живёшь у друга? — Теперь у подруги, у друга недавно… Хах, неважно, — отмахивается Ира. — Так салат или салат-ролл? И какой? — Тебе страшно, — говорит Окс, не отрывая от Иры глаз, та продолжает с напущенным интересом изучать меню какого-то ресторана. — Страшно сказать: «У меня нет дома»? — У меня есть дом. Но нет дома, который был бы моим. — Не понимаю, — качает головой Окс. — А родительский? Я, хоть и съехала очень давно, всё равно называю мамин дом своим домом. У тебя не так? — У меня нет родительского дома, — говорит тихо Ира, не поднимая глаз. — И никогда не было. Был только детский. — В каком..? — а потом до Оксаны резко доходит: детский дом, детдом. — Боже, — выдыхает Окс, бегая глазами по чужому лицу, Ира не выглядит расстроенной или раненной, Ира не выглядит обиженной или задетой, но она и не злится на Окс, даже наоборот, словно какое-то траурное умиротворение было на её лице. — Мне так жаль, я не знала… — Ничего, — пожимает плечами легкомысленно Ира. — Тут нет ничего такого, и не за что извиняться. Мы не какие-то калеки или что-то в этом роде. И нас не так мало, гораздо меньше, конечно, чем тех, кто рос в семьях, но, смотри, в одной лишь России тридцать семь тысяч детей без семьи. В плане, именно не взятых в семью. «Не взятые в семью», сама постоянно говорю, что это мерзко звучит, словно мы какие-то зверьки в питомнике, и сама же так говорю… Что я..? А, да, не надо как-то жалеть меня из-за этого или ещё какая фигня в таком духе. Некоторым детям больше не везёт, в какой-нибудь семье оказаться, чем тем, кто был там. Столько детей страдают от неадекватного воспитания или проблем в семье, от неблагополучия в семье. Мы просто другая проблема, но это не делает нас беднее остальных. Я вот точно не чувствую себя беднее остальных, — хмыкает Ира. Окс слушает её и понимает, что сердце-то в груди кровью обливается. Она говорит обо всём этом так спокойно, говорит про то, что это лишь одна из тысячи возможных проблем, всё с ней хорошо, а Окс видит в её глазах старый страх. Ира не называет это место, словно боится даже сказать это слово, говорит «детский», «там», как и не говорит слово «сироты», говорит «мы», «нас». — Короче говоря, фигня всё это. С жалостью к себе ведь так, что только начнёшь себя жалеть, а потом утонешь в этом, хах, будешь только и делать, что думать, какой я несчастный, вот у них мама с папой, а меня нашли возле мусорки, — Оксана смотрит во все глаза, боже, она сейчас сказала так фигурально или она говорила про себя? — Я стараюсь думать, что я получила в плюсы от всего этого. Да, мне не на кого положиться было с самого начала, но именно это научило самостоятельности и независимости. Да, издевались, как могли, но это сделало сильной и непробиваемой. Да, все вокруг чужие, зато понимаешь очень быстро, что в мире каждый сам за себя и так легче. — Ир… — Я бы могла быть другой, — пожимает плечами Ира, — но я такая, и я себе нравлюсь. Я сильная, я единственная оттуда смогла поступить в университет, в который захотела, я умная, я красивая, я не выросла каким-то гопником или преступником, что уже вполне себе достижение. — Ир… — Я бы, конечно, могла сказать, что вот почему я такая, вот почему в глазах таких, как ты, я буду просто холодной сукой, безжалостной эгоисткой и конченной стервой. Но да ладно. Зато, когда все вокруг начнут паниковать, не знать, что делать, потому что ситуация критическая, я буду абсолютно спокойна, потому что жизнь закалила меня, когда все будут в панике, я просто сделаю то, что надо, и мне вообще… Ира пугается, что она всё-таки Окс окончательно достала, потому что та так резко подрывается с кровати и движется в её сторону, что Ира уже готовится группироваться для падения по лестнице, когда Оксана выбросит её из квартиры. А группироваться для падения с лестницы Ира уже умеет, так что и не так страшно, если подумать. Ира чувствует, как её подрывают за руку с кресла, она даже не зажмуривается, но глаза распахиваются в два раза шире, когда Окс обнимает её двумя руками поперёк груди, прижимая крепче к себе. — Перестань говорить так, словно это всё было огромным плюсом, — строго говорит Оксана, но Ира слышит, как едва заметно вздрагивает её голос. — Я вижу, что тебе страшно. Перестань говорить, что это сделало тебя сильнее. Ты была ребёнком. У Иры сердце подскакивает к горлу, колотится тревожно, выдаёт свою уязвимость выступившими дрожащими на ресницах слезами. Окс говорит что-то про то, что нельзя так обесценивать собственные проблемы, травмы и раны, что если Ира поймёт, покажет кому-то это, это не будет значить, что она слабая или жалеет себя. Оксана говорит, что теперь хоть понятно, почему Ира такая, пытаясь свести всё в шутку, чтобы чуть-чуть разрядить обстановку. Говорит, что Ира может рассказать ей всё, а может и не играть равнодушную, которая так легко может поделиться чем-то настолько важным, как будто наплевав на значимость этого. Ира может доверяться ей медленно, Окс старается не думать, как всего одна деталь может перевернуть абсолютно восприятие человека в твоих глазах, ей становится стыдно, но сейчас она почти об этом не думает. Сейчас она только обнимает крепко Иру, которая словно остолбенела в её руках, Окс не уверена, дышит ли она вообще. Окс говорила так много, и Ира слушала всё это, но больше всего врезалась в сердце фраза «Я вижу, что тебе страшно». Когда Окс заканчивает говорить, она хочет отстраниться, но Ира вцепляется в её плечи, не позволяя отойти от себя, прижимая обратно к себе и Окс догадывается, что та плачет и не хочет, чтобы Оксана увидела её лицо сейчас. Окс это понимает, поэтому только обнимает аккуратно снова, давая необходимое количество времени. А потом Окс всё-таки выбирает греческий салат... Арс просыпается, слыша звон будильника, понимает, что это не та мелодия, что стоит у него, значит, это будильник Шаста. Только вот Антон на собственный будильник никак не реагирует, вот от слова совсем, не мычит, не дёргается, вообще ноль реакции. Арс расшатывает его, пытаясь разбудить, на кой-то чёрт ему же надо проснуться в это время, раз стоит будильник. — Что? Нет, не хочу, — бубнит спросонья Шаст, разворачиваясь к Арсу спиной, перекатываясь на край кровати. — Завтра. — Что завтра? — улыбается Арс, выключая будильник Шаста, укладывается подбородком на его плечо, наблюдая за тем, как забавно супится Шаст, который ещё явно спит мозгами, но при этом умудряется что-то бубнеть в ответ. — Всё завтра. Мне не нравятся эти носки, — бубнит Антон. — Чем же они тебе не нравятся? — расплывается в широкой улыбке Арс. — Слишком высокие, ещё два сантиметра и это будут чулки, а не носки, — продолжает что-то доказывать Шаст. — А они капроновые? — Нет, жёлтенькие с кактусами, — Шаст разлепливает глаза, смотря на Арса. — Резинка ногу пережимает. — Какой кошмар, надо другие брать, — качает головой Арс. — Я во-о-от тоже так сказал, — кивает серьёзно Шаст, прикрывая снова глаза. — А Арс не слушает. Говорит, что кактусы милые. — Какой кошмар, — Арс еле сдерживает смех. — Вечно он тебя не слушает. — Неправда, — резко супится Шаст. — Он слушает меня… Хоть кто-то меня слушает… — Шаст, — Арс зовёт уже без того смешка, что давил горло, он всё ещё улыбается, но не смеётся больше, эта улыбка тёплая и нежная. Он проводит трепетно пальцами по щеке Шаста, засматриваясь на него. — Тебе надо вставать, у тебя будильник сработал. Ша-а-аст, — зовёт Арс, щиплет легонько Антона в бока, а потом прихватывает аккуратно передними зубами мочку уха. — Ш-ст, — зовёт Арс, Антон аж ёжится, просыпаясь в момент. — Арс!!! Арсений только смеётся, отодвигаясь от краснеющего Антона, наблюдая за ним на расстоянии вытянутой руки. Шаст садится в кровати, потирая потревоженное ухо, смотрит, обернувшись, на Арса как на предателя. — Я же просил не делать ничего такого с утра, — у Шаста лицо полыхает, а Арс только вздыхает влюблённо, рассматривая алеющие щёки и огоньки в ещё не проснувшихся глазах. — Мне же надо было тебя как-то разбудить, — говорит Арс с тёплой улыбкой. — Зачем? — хмурится Шаст, ложась обратно и подползая впритирку к Арсу, закутывая его в свои объятия. — У тебя звенел будильник. Значит, куда-то нужно, — Арс оставляет лёгкий поцелуй на переносице. — Не, это старый, чтобы на лекции просыпаться, — Шаст прикрывает глаза, тычется губами, не глядя, куда попадёт. — Как твоя учёба? — Хорошо, я бы сказал, отлично, — Шаст накрывает их одеялом почти с головой, тулится ещё ближе, прикасаясь к Арсу всем телом. — Мы можем просто полежать так до обеда? — Тебе быстро это надоест, — усмехается Арс, поправляя бережно волосы со лба. — Прости, кажется, я вчера уснул, когда ты ещё что-то говорил. — Угу, — улыбается Антон. — Я говорил, что всё будет хорошо. — Сейчас у меня тоже всё хорошо, — тихо говорит Арсений. — Шаст. Всё закончилось? — Я бы хотел сказать «да», но сегодня ещё суд, не думаю, что до этого момента можно считать, что всё закончилось… — Он снова попадёт в тюрьму… А потом снова из неё выйдет, а мне снова придётся проходить через это? — грустно шепчет Арс. — Нет, Арс, не придётся, — заверяет его Шаст. — Думаешь, больше не сунется? Ну, да, вазой по затылку, наверно, не захочет больше получить… Эта ваза стоила больше, чем всё, что он дарил мне на День рождения за время нашей совместной жизни. — Фу, как меркантильно, — смеётся Шаст в голос. Думает ли Шаст, что после этого Андрей к нему больше не сунется? Нет, Антон уверен, что этого не произойдёт по другой причине, по причине, которую организует Шаст и теперь даже не по одному наблюдению за этим человеком. Шаст понимает, что, предупреди он Арса заранее о том, что собирается сделать, тот отреагирует иначе, но… — Арс, насколько ты сейчас доверяешь мне? — Чего? — хмурится Арс. — В плане? Если верить моему психологу, доверие к тебе, Шаст, уже стоит моей жизни, — улыбается Арс, подтрунивая. — А если подумать самому и сделать свои выводы, а не верить твоему психологу… Насколько ты доверяешь мне? — Шаст, я не знаю, как реагировать на такие вопросы от тебя, как и не понимаю в такие моменты: просто ты со мной говоришь или работаешь со мной. Ты сказал, что мне надо научиться разграничивать тебя дома и тебя в кабинете, но мне кажется, что ты сам этого не делаешь. Ты не разграничиваешь меня здесь и меня там, — говорит серьёзно Арс. Шаст только молчит. «Я не разграничиваю тебя тут и тебя там, Арс, это правда, — думает Шаст. — Потому что нет разницы. Между тобой тут и тобой там нет никакой грани, Арс. Но если я это скажу, ты не сможешь понять меня правильно...». — Давно у нас не было сеансов, — говорит Шаст. — Может, я чувствую, что пора поговорить с тобой именно как психолог. — Хочешь устроить его сейчас? — приподнимает одну бровь Арс. — Да, — кивает Шаст. — Не то чтобы даже хочу, скорее, чувствую необходимость. И у меня есть на то причины. Весь вчерашний день, как одна огромная причина. — Значит, сегодня сеанс? — спрашивает Арс как-то грустно. — Мы можем провести его в кровати? — Ты прекрасно понимаешь, что нет, — улыбается Шаст в попытке приободрить. — Давай соберёмся и поедем в кабинет. — Что, даже не дома? — удивляется Арс, садясь на кровати по инерции за вставшим Шастом. — Нет, — качает головой Шаст. — Ты сам подметил, локация помогает тебе разграничивать меня и меня-психолога. В кабинете тебе самому будет проще переключиться. — Как и тебе? — тихо спрашивает Арс. Шасту ведь тоже нужно разграничивать его дома и его в кабинете, разграничивать Арса в жизни и Арса с травмами, проблемами в доверии и нуждающегося в помощи. Ведь так?.. — Да, — отвечает Шаст как-то отрывисто, одеваясь в костюм, в котором вчера приехал. — Да, конечно. Ты одевайся, а я пока сгоняю умыться и чайник поставлю. — Угу, хорошо, — кивает Арс, всё ещё наблюдая за Шастом со спины, он ответил слишком неуверенно. Всё-таки кто он для Антона? В кабинет они добираются к двенадцати часам дня, Арс отходит в уборную вымыть после улицы руки, а когда возвращается в кабинет, видит странную картину: Шаст выстраивает на столе башенку из маленьких деревянных брусочков. — Что это? — не понимает Арс. — «Джэнга», — усмехается Шаст, смотря с гордостью на сделанную башенку. — Игра? — Шаст только кивает. — А зачем? Вместо ответа Шаст поднимает к лицу Арса его собственную перебинтованную руку, словно это должно быть ответом на все вопросы. — Мы будем играть, ты знаешь правила «Джэнги»? — Э, ну, вытягивать брусочки по очереди, на чьём ходу башня рухнет — тот проиграл, — Арс всё ещё ничего не понимает. Вечно у Шаста какие-то идеи, ставящие его в ступор и тупик. — Твоя боль в руке, точнее, тремор, судорога, а боль уже постфактум, идут отсюда, — Шаст тычет пальцем Арсу в лоб. — Это, по большей части, психосоматика или фантомные боли. Ты думаешь о том, что не нравится или пугает, и рука не заставляет себя ждать. Но при этом уровень твоего стресса, как и уровень боли, что приходит с ним, можно регулировать концентрацией на чём-то. — Будешь заставлять меня нервничать, пока я буду пытаться сосредоточиться на игре? — догадывается Арс. — В яблочко, — кивает Шаст. — Если руки начнут трястись, если начнётся судорога — башня рухнет. Я буду постепенно повышать градус. Выясним, насколько ты научился справляться со стрессом, насколько прошлое тебя отпустило и насколько сильно ты способен сконцентрироваться и совладать со всем, когда внешний фактор так и будет норовить выбить тебя из душевного равновесия. — Под внешним фактором ты подразумеваешь себя? — В данный момент — да, — кивает Шаст. — Я мог концентрироваться и на оригами, как и раньше, это помогало и с мыслями, и с рукой, — хмурится Арс. — Этот способ больше не подходит, он слишком сильно напоминает тебе о том, что когда-то травмировало, — Шаст трёт переносицу как-то нервно. — Ты должен отпустить абсолютно всё в той истории. И отпустить Лию. Арс ничего не отвечает на это. Да, оригами помогало справляться со стрессом, с болью внутри, но оно же, как бы парадоксально это ни было, и напоминало Арсу об ужасных событиях, как и подметил Шаст. К тому же, это действительно было похоже на отдачу чести Лии в каком-то смысле. То, что Арс продолжал пользоваться методом, к которому его приучила девочка, было, своего рода, памятью о ней. Но Шаст прав, это пора отпустить, всё пора отпустить… И Лию тоже. Это ведь не значит, что Арс забудет о том, что она сделала для него, это не значит, что он перестанет быть ей благодарным и скорбеть. Нет, он не выкидывает Лию из своего сердца и своей памяти, он избавляется от той отравляющей боли и чувства острой потери, что живут в нём всё это время. — Ты думаешь, это сработает? — неуверенно спрашивает Арс. — Не думаю, предполагаю, и выяснить мы можем это, только попробовав, — серьёзно говорит Шаст. — Давай начнём. Будем идти потиху, от слабого к сильному. — Ты становишься мягким, — усмехается Арс. — Где психолог, что толкал меня с крыши? «Ты понятия не имеешь, насколько жестоко я уже поступил по отношению к тебе и что будет сегодня в суде. Ты просто не замечаешь тех поступков, которые реально испытывают тебя на прочность». — Начнём, — говорит Шаст, не обращая внимания на последние слова, он достаёт папку с записями об Арсе, пролистывает на последнюю страницу, загибая на ней. — Расскажи мне… Давай идти по порядку. Когда Андрей приехал к тебе и ты открыл ему дверь, что ты первое сделал, первая мысль, первое чувство. — Ты сказал, мы начнём с лёгкого, — нервно усмехается Арс, потирая кисть. — Я и начал, — склоняет голову набок Антон. — Ты же не знаешь, что я буду спрашивать в конце. — Ладно, — Арс отводит глаза в сторону, на Шаста тяжело смотреть, когда он включает этот режим пассивно-агрессивного психолога. — Как я и говорил, я думал, что это доставка, поэтому не проверил, кто за дверью, — Арс цепляет аккуратно пальцами больной руки край одного бруска, регулирует собственное дыхание, выравнивая его. — Открыл, увидел его, испугался очень сильно, тут же захлопнул, закрыл на два замка, — Арс выдыхает облегченно, доставая первый брусок. — Твой ход. — Я не буду вытягивать, Арс, ты играешь не со мной в эту игру, — пожимает плечами Шаст, откидываясь на спинку кресла. — В смысле? — Ты играешь в неё с самим собой, — говорит Шаст, усмехаясь. — Сердце против головы. Эмоциональность против разумности. Чувства против контроля. Воспоминания против концентрации. — Ты просто трусишь со мной играть, потому что знаешь, что продуешь, — щурится на него резко Арс, качая головой, на что Шаст только шире ухмыляется. — Если тебе так угодно, — паясничает Шаст. — Если захочешь, сыграем потом дома и ты увидишь, что я профи. — С твоими-то руками, которые даже лук не могут нормально почистить? — оскаливается Арс. — Первая мысль. — Что? — Первое, что пришло в голову, когда увидел Андрея за порогом дома? — Арс отводит глаза, этот грёбанный режим Шаста давить и выводить на правду, провоцировать и поддевать. Как Арсу бы ему намекнуть, что его это пиздец заводит? — Первое, что пришло в голову, — Арс прочищает горло, надеется только, что румянец не выступил на щеках от несвоевременных мыслей. — Наверно, это было просто «Блять» или «Пиздец». — Ладно, — смеётся Шаст. — Что первое осознанное пришло в голову? — Что я один, — вздыхает Арс, рука ощутимо дёргается, но ему удаётся совладать с дрожью и вытянуть ещё один брусок. — Что если я закричу, услышит ли кто-нибудь? — Если начнёшь звать на помощь? — Если я начну кричать, чтобы он убрался, услышит ли кто-нибудь и потом будет думать что-то обо мне. — То есть, хочешь сказать, что в тот момент ты думал не о своей безопасности, а о том, что могут подумать соседи? — удивляется Шаст. — Это очень грубо сказано, но, в целом, да, — пожимает плечами Арс. — Когда дома что-то происходит, это должно оставаться в стенах дома. Никто не должен узнать… — Родители так говорили? — А тебе нет? — поднимает на Шаста глаза Арс. — Нет, — Шаст качает головой. — Они… У нас никогда не было ничего такого, что могло бы заставить соседей что-то не то думать, ну, до того момента, как отец не начал вести себя странно из-за болезни, — Шаст подставляет руку под подбородок, рассматривая Арса. — А в твоей семье, получается, что-то такое было. Ты сказал мне, что ни одна твоя проблема, какова бы она ни была, не может идти из семьи, потому что в ней всё было хорошо. — Да, — кивает Арс, он прикусывает губу, аккуратно вытягивая очередной брусок. — Ты сказал мне это, потому что это действительно было так, или же потому, что ссор из избы не выносят? — Шаст замечает, как башенка опасно покачивается, Арс замирает, притаив дыхание. — Шаст, — резко хмурится Арсений, он достал брусок и теперь всё своё внимание обращает на психолога. — Я не говорил, что в моей семье всё было идеально, но всё, что со мной не так, не так не из-за них, а из-за банка. — Значит, всё не было идеально, — у Шаста вид непробиваемый, он делает какую-то пометку в записях. — Что именно было в ней не так? — Всё с ней было нормально, — злится Арс. — Ты сказал, что не было идеально, значит, что-то было не так. — Я сказал, не было идеально, подразумевая, что всё было нормально, не идеально, потому что мы не жили богато, потому что, как ты сам уже подмечал, я родился до распада СССР. И первые шесть лет жизни провёл в нём. Не то время, не то состояние кошелька, очень далеко от идеала, Шаст. — Мы тоже жили бедно, но я бы не сказал, что моё детство не было идеальным. Видишь ли, сказав «не идеально», ты дал оценку, ты сам оценил так своё детство, оценка идёт из сравнения, с чем ты сравнивал, Арс? Хотя я могу предположить сам. Эта оценка идёт из детства, а дети очень склонны сравнивать себя с другими детьми. Мы думаем, что они сравнивают свою жизнь со сказками или тем, что видят в мультиках, но на самом деле они сравнивают свою жизнь с жизнью других детей, одноклассники, друзья, те, с кем играешь во дворе. Раз ты сказал «не идеально», значит, сравнивал свою семью с семьёй другого ребёнка. Что было у того ребёнка, у которого было «идеально»? — Я никогда не имел привычки сравнивать себя с кем-то… «Мне плевать на твоих одноклассников! Что ты на них равняешься! Ты должен быть лучше всех! Я хочу, чтобы мой сын был лучше всех, мне плевать на других детей!». — Арс… — зовёт Шаст тихо, он выглядит взволнованным, когда Арс смотрит ему в глаза. — Эту лучше не вытягивать… Арс смотрит на собственные пальцы, которые держатся за брусок, из-за которого, скорее всего, всё рухнет. — Да, точно, — Арс достаёт другой, откладывая его в сторону. — Мне не нравится, когда ты записываешь, — ведёт плечом Арс, наблюдая за тем, как Шаст что-то быстро помечает. — Чувство, будто я сказал что-то не то. — Я записываю, когда ты говоришь что-то важное, а не когда говоришь «что-то не то», — спокойно отвечает Шаст. — Или когда находишь новое больное место, — поджимает губы Арс. — Ты сам это сказал, — щурится Шаст. — Что было не так в семье? — Арс отмалчивается. Снова-здорово. — Хорошо, кто у тебя в семье? Мама, папа и сестра — ты, вроде, говорил. — Угу, — кивает Арс, Шаст подмечает, что он по привычке ищет стопку бумаги. Нет. Никаких оригами. Шаст показательно поднимает со стола стопку квадратиков бумаги и откладывает себе за спину, смотря Арсу прямо в глаза. — Как сейчас общаетесь? — Никак, — вздыхает Арс. — Я приезжал в последний раз в Омск ещё до того… До ограбления. — То есть, уже больше шести лет ты не виделся ни с кем из семьи? — хмурится Шаст. — Почему же не виделся, один всегда со мной, работает со мной в одном офисе. — Я про кровную семью, Арс, и ты прекрасно это понял. Не пытайся уйти от ответа. Почему не общаешься с сестрой? — А зачем? — Арс совсем сникает, но рука не болит, кажется, даже тремор пропал, вытягивает бруски вполне спокойно. — У неё — муж, дети, своя семья. Поздравляем друг друга по праздникам. Мы никогда не были особенно близки. Большая разница в возрасте, половину моего детства она уже не жила с нами. Жила отдельно. Я даже не могу сказать, что знаю её как человека. — Звучит печально, — говорит тихо Шаст. — Но, я знаю, что значит не знать своего родственника. У меня есть сестра, о которой я ничего не знаю. — Сестра? — поднимает резко голову Арс, чуть не сбивает башенку, тут же хмурится, возвращая внимание к игре. — Угу, сводная, мы, получается, вообще не кровная родня, вопрос: родня ли вообще. Она дочь нового маминого мужа. — Стой… Твоя мама вышла повторно замуж? — Мг, — Шаст раздражённо прикусывает щёки изнутри. — Я стараюсь… Относиться к этому по-взрослому… — Это должно быть очень сложно, — сводит жалобно брови Арс. — В плане… воспринимать это. Когда мама после смерти папы… Злишься на неё? — Она справилась, надо жить дальше, — говорит Шаст как можно спокойнее. — Мне может это не нравиться, но я никак не могу… Я не имею право в это вмешиваться. Всё, что я могу, это научиться относиться к этому по-другому, спокойнее воспринимать. «Я не буду тебе мешать, — зло шипит Шаст в лицо матери, — но не думай, что я буду играть с ними в семью. Он не папа. Она мне не сестра. Они чужаки. Они мне никто. Когда я буду приезжать домой, я не хочу никого из них видеть. Это твоё дело». Вдох. Выдох. — А что насчёт мамы и папы? — спрашивает спокойно Шаст. — Я не общаюсь с ними, передам подарок, когда узнаю, что кто-то из знакомых едет в Омск. Получу потом благодарность через звонок на телефон. И всё. Шаст, не пойми меня превратно, ну, нет у меня такой связи с родителями, как у тебя. Я не чувствую себя обязанным перед ними, не чувствую, что должен им помогать, нет у меня такой привязанности к ним… — Почему? — вскидывает брови Шаст. — Арс, почему нет такой связи? Было мало общения? Или оно было напряжённым? Было напряжённым, — кивает Шаст, слыша, как Арс затаил дыхание сильнее концентрируясь на игре. — Насколько? Ссоры? — Все ссорятся со своими родителями. Даже ты. — Значит, дело не в ссорах? А в том, как они проходили? — Арса бесит, что его читают как открытую книгу. Бесит. — Ругань, унижение? Насилие? Завышенные ожидания? Давление? Наказание за ошибки? Всё сразу? — Разве мы не Андрея должны были обсуждать? — вскипает Арс. — Я не говорил, что мы будем обсуждать что-то одно, я сказал, будем накалять градус. Хорошо, хочешь вернуться к теме Андрея, возвращаемся. Ты напал на него первым. Почему? — Как вообще ты так скачешь от вопроса к вопросу? — хмурится Арс. — Разозлился я, вот почему. Потому, что узнал, что он напал на Оксану. Я был в ярости. Но это сыграло, скорее, против меня, чем на руку. — Он заломал руку, прижал к зеркалу, да? Как ты вывернулся? — Никак, — качает головой Арс. — Меня переполняла злоба и чувство бессилия, что усиливало злость. Я ничему не научился… Всё пропускал через эмоции. Злость, гордость, ярость. Словно ничего не изменилось. Он чувствовал это, он усиливал это… Я бы продолжал пытаться освободиться, противостоять, ударить ровно до того момента, пока бы не ослаб окончательно, — вздыхает Арс, доставая очередной брусок. — Я бы устал. Он бы помог. И всё. Всё пошло бы по кругу… — Но этого не произошло, почему? — Шаст склоняет голову набок, внимательно наблюдая за каждым жестом, изменением эмоций, прислушивается к дыханию. — Потому что Граф на него напал, а он напал на Графа… Точнее, он просто откинул его в стену… Я слышал, как громко ударились его кости, слышал, как он упал, его не было видно за диваном… Я услышал, как он взвыл, а потом затих. Я думал… — Что он умер?.. — Думал, что Андрей убил его. Злость ушла. Гордость, чувство бессилия. Всё ушло. Только страх за Графа остался. Я сказал Андрею, что у меня болит рука… Сказал, что морфин на верхней полке. И пока он искал… — Ударил его по затылку, — кивает Шаст. — Я на секунду подумал… — Арс замолкает. — О чём подумал, Арс? — Когда ваза разбилась, а Андрей упал, у меня в руках осталось горлышко вазы… с выпирающими острыми осколками… Я подумал, что я мог бы… Если проткнуть его, если убить его, я потом смогу легко всё скинуть на самозащиту, никто не подумает, что я виновен… А от него больше никогда не будет проблем… — И что тебя остановило? — Шаст снова что-то помечает в записях. — Граф, — говорит Арс сразу же. — Он захрипел. Я понял, что он жив, что ему надо помочь. Это странно. — Что именно во всём этом кошмаре тебе кажется странным? — Я, — говорит Арс, поднимая на Антона глаза. — Почему так? Столько близких мне людей пострадало, но я пришёл в себя именно в тот момент, когда навредили Графу? Я думал о тебе, о Серёже, об Оксане, о Диме. Я думал, но во мне скапливалась только обида, злость, ненависть. Не на вас, разумеется, а из-за того, что этот человек вам навредил. Но когда он бросил Графа… Мне будто дали крепкую пощёчину. Злость испарилась. Появился страх, почти ужас, но не перед Андреем, это был страх за Графа. Такое ощущение, будто он оказался для меня значимее вас всех, потому что я думал о вас, но тьма внутри только сгущалась, а это… отрезвило меня. — Это не странно, Арс, — Арсений поднимает глаза к Шасту нерешительно и неожиданно находит на его лице улыбку. — Мы почему-то недооцениваем значимость наших питомцев для нас. Они ведь члены семьи, друзья, они могут быть куда роднее людей. Я знаю несколько собачников, которые могут с твердостью сказать, что любят своих собак больше, чем маму или девушку, как бы это ни звучало, — морщится Шаст. — Любовь к своему животному — очень сильная штука. Она очень похожа на родительскую. Ты содержишь это создание, кормишь его, убираешь за ним, создаёшь ему условия для жизни, не получаешь ни капли благодарности в ответ, но при этом любишь его всем своим сердцем. Это чистая родительская любовь к ребёнку. Ты брал Графа взрослым котом или маленьким? — Котёнком, — вспоминает с тёплой улыбкой Арс, как выглядело это угольное чудо в первые недели. — Вот видишь, — улыбается Шаст. — Ты фактически его вырастил. Это гораздо более глубокая связь, чем с друзьями или с романтическим партнёром. Это… Что-то более высокое. — Хочешь сказать, что Граф мне фактически как сын? — На ментальном уровне, психологически так и есть, и, больше скажу, подсознательно он так и воспринимается тобой. Ты, по сути, увидел, как твоего ребёнка кинули об стену. Это был отцовский инстинкт. Ты отбросил все эмоции, страх, злость, боль, чтобы защитить его. — Так странно осознавать, что мы говорим о коте, — усмехается Арс, пряча лицо в ладони. — Арс, в этом правда нет ничего странного, — продолжает успокаивать Антон. — Это не значит, что тебе плевать на своих друзей, на своих близких, просто с Графом у вас совершенно другая связь, у питомца с хозяином. — Как в «Золотом компасе»? — Да, именно, одна душа на двоих, — кивает Шаст. — Я видел, как он много значит для тебя, видел, как ты о нём беспокоишься и заботишься. И видел, как он готов за тебя рвать и метать, с таким котом и сторожевой собаки не нужно, как он присматривает за тобой, не даёт сорваться во время ломки. Это же просто… Это что-то за гранью науки, такая связь… Может быть странной только потому, что она волшебная. Блять, ну вот, бабушка, радуйся, я становлюсь твоим внуком… Я имею в виду, что это действительно потрясающе, это чудесно, Арс. Хоть я теперь и знаю, кого любят больше, обещаю не ревновать, ну, постараюсь… — Придурок, — фыркает на него тут же Арс, смеясь. — Какой же ты придурок, Шаст… Такую речь и так испортить. — Такую речь и так испортить, — передразнивает Шаст. — Козёл. — Дитё, — фыркает Арс. — Я хочу вернуться к тому моменту, когда ты сказал Андрею, что у тебя болит рука, — становится серьёзным Шаст. — Ты сказал так, чтобы его отвлечь или потому, что рассчитывал на его помощь? — Я был в себе, Шаст, — кривится почти болезненно Арсений, легко доставая очередной брусок. — Я его отвлёк. — Как именно? — Сказал, что мне нужен укол… — Скажи мне, пожалуйста, когда ты сказал, что тебе нужна инъекция, когда показал, что нуждаешься в его помощи… Он вёл себя как-то гордо, высокомерно, спесиво? Как он вообще отреагировал на это? Он был рад, что ты всё ещё нуждаешься в нём или что он может в каких-то моментах тебя контролировать? — Нет, — качает головой Арс. — Мне даже казалось, что… Нет, не важно… — Что тебе казалось, Арс? — настаивает ожидаемо Антон. — Казалось, что ему это было важно… Я имею в виду моё самочувствие… Шаст, я в себе, я понимаю головой, что это просто манипуляция, он играет небезразличие, чтобы я ему симпатизировал, я знаю, что он просто играет это, но играет весьма убедительно… Я бы даже поверил, если бы не знал, — прикусывает губу Арс. — Он выглядел так, словно действительно… — Хочет помочь? Словно ты действительно важен ему? — подсказывает Шаст, на что Арс замедленно кивает. — Шаст, я в себе… «Не твоё состояние я сейчас оцениваю, Арс...». — Я понимаю, что это всё фальшь, чтобы управлять мной, и ничего из этого не имеет места быть на самом деле… — Я всё больше склонен думать, что это не совсем так, — прикусывает щёку изнутри Шаст. — Что? — Арс убирает руки от деревянной башенки, смотрит на Шаста, хмурясь. — Что ты хочешь сказать? — Всё не совсем так, как мы видим… «Почему он остался после ограбления, хотя мог сбежать от Арса, и тот бы точно его не выдал? Почему жил с ним, а не сбежал? Почему никогда не попытался обвинить Арса в том, что тот его соучастник, отыгравшись на нём? Почему лишь ему не навредил вчера? Почему пытался помочь? У этого всего одна причина, Шаст, и ты прекрасно её знаешь уже какое-то время. И продолжаешь скрывать от него…». — Когда ты на него напал, он пытался дать сдачи? Хоть как-то дать тебе отпор? — Скорее… Пытался просто обездвижить… Или даже успокоить, утихомирить, — хмурится Арс. — Когда он прижал тебя, заломал руку, что-то в его действиях говорило о том, что ему доставляет удовольствие, было ли ощущение, что ему приятно заставлять тебя чувствовать бессилие? — Нет, — мотает резко головой Арс. — Нет, скорее, он был похож на санитара в психлечебнице в этот момент… Когда я лежал, помню, у какой-то женщины случился нервный срыв. В истерике она начала вредить окружающим, и санитар её держал, не для того, чтобы сделать больно, просто это была необходимая мера… И он тогда ощущался так, словно использует силу против своей воли, словно ему приходится применить силу, чтобы я не навредил ему, но… как будто… — Как будто он не хотел её к тебе применять, а был вынужден обстоятельствами, — подхватывает Шаст. — Шаст, я понимаю, что это всё не так, что… Он просто делает вид, что заботится обо мне, но на самом деле… Шаст, я в себе, я понимаю, что всё не так. «Ты понятия не имеешь, как всё на самом деле». — Арс, сегодня в суде… — решается всё-таки Шаст. — Произойдёт кое-что, что удивит тебя, я должен кое-что сделать, вполне вероятно, что это тебя разозлит, — говорит Шаст, смотря в пол. — Но я хочу, чтобы ты знал, что я должен так поступить. — Что? О чём ты вообще? — хмурится резко Арсений, снова отвлекаясь от игры. — Я сделаю кое-что, что тебе, скорее всего, не понравится… — Что именно? — щурится резко Арс. — Не могу сказать. — И что это значит? — Арс уже начинает злиться. — То есть сначала ты делал что-то у меня за спиной, потом приходил и рассказывал постфактум, а теперь предупреждаешь, типа я кое-что сделаю, но не могу сказать что, но я предупредил тебя, я же честен с тобой. Охуительная честность, Шаст. — Перестань, — дёргает головой Шаст, пряча от Арса свой взгляд. — Честность и доверие. В нашем с тобой случае с этим всё сложно. Согласись, Арс, мы ни как люди, ни как пара, отнюдь не лёгкие и не обычные. Если бы мы с тобой были плюс-минус обычными людьми, где честность можно доказать признанием в том, что был в клубе на выходных, а не читал книги, или же показать доверие, дав подержать свой телефон, если бы мы были такими людьми, всё было бы куда проще. Но чтобы получить твоё доверие, надо было создать иллюзию угрозы для жизни, надо было посидеть с тобой во время морфиновой ломки, надо было спасти твоё сознание от остатков стокгольмского синдрома! Мы не обычные случаи с тобой. Ты не обычный, я тоже. Я не могу просто быть честным. Я и так был с тобой честен всё это время и теперь прошу просто довериться мне. — Просто? — смеётся горько Арс. — И всего-то? Хм. Так может ты скажешь мне, что именно ты собираешься сделать? — Я не могу, — упрямствует Шаст. — Почему? — Потому что мне надо видеть реакцию на то, что я собираюсь сделать. — Собираешься сделать в зале суда? И чью же реакцию тебе надо видеть? — вскипает Арс. — Твою, — говорит Шаст прямо. — Очередная проверка на прочность? — кривит губы Арс, ведя плечами раздражённо. — Теперь мы делаем это посреди ответственного момента с залом свидетелей? — Именно, — кивает Шаст. — Считай, повышенный уровень сложности. — Всё никак не могу понять, — Арс закидывает ногу на ногу, молчит с минуту, кусая губы, но потом всё-таки решается: — Кто я для тебя? Ты говоришь, что любишь меня, — Арс сдавливает в себе боль от этих слов, — но при этом толкаешь меня в неизвестность, выводишь осознанно из себя и играешь на нервах. И не только в этом кабинете. Постоянно пытаешься найти новые болевые точки, прощупываешь их. Словно я… Какой-то подопытный. — Играй, — говорит глухо Шаст, Арс смотрит ему резко в глаза, Антон указывает взглядом на деревянную башенку, Арс ничего не видит в его глазах. Зелень — холодная хвоя. — Разум против сердца, Арс. Играй. — Ты ничего мне не ответил, — стоит на своём Арс. — Кто я для тебя в целом? В жизни. Не в этом кабинете. Или нет никакой разницы? — Играй, — настаивает Шаст. Арс выдыхает раздражённо, вытягивает брусок, смотря на Шаста. — Сейчас ты не сможешь понять мой ответ, Арс, точнее, ты не сможешь понять его правильно. Поэтому мы не будем обсуждать это сейчас. — Ты же хотел, чтобы я говорил с тобой открыто в этом кабинете? — уже чуть ли не рычит Арс, Шаст снова ничего не отвечает, и Арс понимает, что тот ждёт от него нового хода в игре, Арс снова вытягивает брусок. — Да, но не о наших с тобой отношениях, — говорит твёрдо Шаст. — А почему я не могу обсудить со своим психологом проблемы в личной жизни? — растягивает напряжённую улыбку у себя на лице Арсений. — Почему не могу пожаловаться на своего парня? — Потому что, как тебя учили, Арс? Сор из избы не выносят, забыл? — Арс зажмуривается от звука рухнувших оставшихся брусков. Блять. У Арса дыхание скачет, как будто он только что за минуту пробежал шесть этажей вверх, кровь в висках стучит грохотом упавших брусков. Блять. Арс зажмуривается, закрывая двумя ладонями глаза, пытаясь не выпустить из глаз ни капли влаги. — Что они сделали, Арс? — у Арса ведь была всего одна задача, вытягивать чёртовы бруски, разве это так сложно?! — Что они сделали с тобой? — Кто? — Арс всё ещё держит ладони у лица, и Шаст давит в себе острое сочувствие и жалость. Оставаться твёрдым. — Родители. Что такого они с тобой делали, что это не должны были знать соседи? Что не мог знать никто? Арс, — зовёт Шаст напористо, видит, что Арс явно пытается спрятать выступившие слёзы. Он выглядит, словно ругает себя за что-то… — Арс, это всего лишь игра, я про «Джэнгу»… Не надо так расстраиваться, она бы рухнула в любом случае… — Шаст разглядывает Арса, у того явно что-то сбоит в сознании сейчас, и Шаст уверен, что он расстроен не воспоминаниями, а именно тем, что рухнула башня, но это так странно, так по-детски расстраиваться так сильно из-за проигрыша в игре, только если… — Арс, ты же знаешь, что не обязан справляться с каждой поставленной тебе задачей на отлично? — Должен, — говорит без промедления Арс, и Шаст понимает, что попал в точку. Он так расстроился, потому что задача была провалена, потому что он не смог справиться с тем, что ему назначил Шаст, не смог справиться с поставленной задачей… Арса не успокаивала концентрация на поставленной задаче, он переключался на неё и так концентрировался, потому что в обратном случае… — Что они делали, когда ты оказывался не самым лучшим в чём-то? — тихо спрашивает Шаст, садясь на корточки перед Арсом, кладя ладони ему на колени. Арс только головой мотает, всё так же пряча лицо. — Арс… Как тебя наказывали за проигрыши и провалы? — Блять, — сипит Арс совсем тихо, прикрывая подушечками ладоней глаза, но Шаст видит, как по запястьям стекает капля: Арс плачет. Он не плакал, когда говорил про Андрея, про смерть Лии, про ограбление и про лечение в психиатрической. А сейчас Арс плачет. Шаст думает, что сейчас не лучшее время, зря он нашёл эту травму сейчас, зря сейчас надавил на Арса. Не стоило это затрагивать сегодня. Сегодня Арсу и без этого предстоит пройти многое. — Тише, — шепчет Шаст, обнимая аккуратно Арса за плечи, сердце болезненно колет, но Антон быстро успокаивает это в себе. — Тише, Арс, — Шаст понимает, что раз уж он всё-таки задел в Арсе это сейчас, то сейчас и справляться с этим надо. — Ты не должен быть лучшим во всём, Арс… Нет ничего страшного, если у тебя что-то не получается, — говорит тихо Шаст и слышит у себя над ухом судорожный всхлип, Арс обнимает его, хотя даже не так, он вцепляется пальцами в плечи Шаста, почти болезненно, сжимает его крепко. Шаст гладит мягко по плечам, пытаясь сбавить боль внутри чужой груди, пытаясь уменьшить чужой напор и отчаяние. Стоило заметить это раньше, думает Шаст. Он знал, точнее, он был уверен в этом, потому что знать наверняка он всё же не мог, но Антон чувствовал с самого первого их сеанса, с самой первой встречи чувствовал, что всё-таки не всё у Арса хорошо в семье. Он так отсёк Антона на первом сеансе, не стал ничего говорить, ответил только, что если и идут откуда-то его проблемы с доверием, то только не из семьи. Но, выходит, это была очередная ложь Арсения, а, может, и не совсем так. Возможно, Арс сам не понимает, что именно это и убило в нём доверие к людям, потому что как можно доверять кому-либо, если даже самые близкие твоё доверие подводят и его не заслуживают. Шаст вспоминает момент, когда они с Арсом, говоря о доверии, играли в ассоциации. На слово «семья» Арс ответил словом «правда». Тогда он сказал Шасту, что так сказал, скорее всего, потому, что в семье все были честны с ним. Но сейчас Шаст понимает, что эта ассоциация была куда глубже и, возможно, даже сам Арс не понял, что вложил в это. Возможно, ещё в тот день Арсений подсознательно дал Шасту знать, что его проблемы, на самом деле, точнее, проблемы в доверии идут именно оттуда: из семьи — это было правдой. Или же Арсу пришло это в голову, потому что именно семья забрала у него это: возможность быть честным с кем бы то ни было, из-за них Арс постоянно за правду расплачивался и поэтому перестал потом свою правду кому-либо открывать, прячась за колкостями, язвительностью и лицемерием. Арс всё также вжимается в Шаста с отчаянием, всё ещё держится, очень крепко вцепившись, пальцами за плечи Антона. Насколько это тяжёлая травма на самом деле? И о чём именно идёт речь? Шаст уверен, что применялась сила, он не думает, что Арса избивали до полусмерти, но и просто порки ремнём могло вполне хватить, чтобы травмировать ребёнка, а если это ещё и сопровождалось психологическим давлением, если он ещё и выслушивал параллельно этому что-то… Этого могло вполне хватить, чтобы это оставалось травмой по сегодняшний день. К тому же, если Арс получал всё это фактически ни за что… Шаст знал примеры семей, в которых насилие применялось как вспомогательный эффект «воспитания», знал и семьи просто неблагополучные с неадекватными родителями, в которых дети страдали от злости и неконтролируемой агрессии. Шаст уверен, что Арс не относится к последним, скорее, он рос в семье, где ремень был помощником воспитания, но при этом… Он так расстраивается из-за проигрышей? Шаст знает семью, в которой лупили ребёнка, потому что тот постоянно воровал, знает семью, в которой били ремнём за проступки вроде прогулов школы или ухода из дома на несколько дней неизвестно куда. Но бить ребёнка за то, что он оказался не самым лучшим в чём-то? Дикость. А сестра? Она никак не пыталась его защитить? Иногда ведь у старших сестёр материнский инстинкт работает посильнее, чем у родной матери. Хотя Арс говорил, что они совсем не были близки и уже большую часть его детства она жила отдельно от них, возможно, она даже не знала… Кто мог знать об этом тогда? Кто-то же должен был, Арс не должен был всю свою жизнь нести это внутри себя. Интересно, знал ли Серёжа? Хотя, даже если и знал, они ровесники, Серёжа тогда тоже был ещё ребёнком, он бы не смог ничего сделать и никак повлиять на родителей друга… Хотя если бы Арс выговаривался ему… Шаст в это не верит, если Арс уже при знакомстве с Серёжей начал отращивать этот панцирь, вряд ли он стал бы жаловаться ему на родителей. Выходит, как бы Шасту тяжело ни было это признавать, Арс тащил это всё внутри себя всю свою жизнь один. — Арс, — зовёт Шаст как можно мягче, он аккуратно отстраняет Арсения от себя и тот сразу же прячет лицо обратно в ладони. — Арс, — зовёт Шаст снова совсем тихо. — Дай мне на тебя посмотреть, — Арс только головой качает резко, Шасту остаётся только давить в себе тяжёлые болезненные вздохи. — Нет ничего страшного показать кому-то, что ты плачешь… Даже если тебе запрещали это показывать, даже если ты сам запретил себе это. Арс, ничего страшного, если ты мне покажешь это… Пожалуйста, — Шаст убирает аккуратно ладони от заплаканного лица, делает незаметно медленный вдох полной грудью, ему сейчас нельзя судорожно вздыхать при виде такого Арса: уязвлённого слишком сильно, глубоко раненого, переживающего боль. Шаст должен показать: вот, я вижу тебя такого, в этом нет ничего страшного, всё нормально, я знаю, что ты человек и тебе больно, не надо это прятать от меня. Но при этом нельзя показать Арсу, насколько Шасту на самом деле тяжело видеть его вот таким, насколько больно и паршиво. Арс похож на бабочку… И Шасту правда хочется разъебать всех, кто эту бабочку помял. — Вот так, — улыбается едва заметно Шаст, — посмотри на меня, пожалуйста, — Арс не смотрит, пытается спрятаться за опущенными мокрыми ресницами, а Шаст буквально чувствует своими руками, как Арса трясёт, как страшно давать увидеть себя таким кому-то, как страшно показать свою уязвимость, свою слабость, предстать перед человеком с обнажённой, словно оголённый провод, душой. Шасту хочется сказать всего три слова. То, что однозначно в теперешнем состоянии Арса выбьет его ещё сильнее из душевного равновесия. Шаст уверен, что если скажет это сейчас, а сказать очень хочется, то Арса разнесёт уже не вот таким тихим плачем, а полноценными рыданиями. К тому же, сейчас сеанс, Арс должен разграничивать Шаста и Шаста-психолога, поэтому эти слова лучше не говорить, они сотрут все грани, эти слова заставят Арса привязаться к нему болезненно, как привязываешься к тому, кто оказался рядом, когда было больно, как он был привязан к Андрею. Шаст чувствует, как эти три слова сдавили ему горло, сказать их вслух хочется невыносимо. «Я люблю тебя». Но Шаст их не скажет, он этого не сделает, не поступит с Арсом так жестоко, не привяжет его к себе этим откровением, когда он в таком шатком состоянии. — Арс, ты прекрасен, — говорит Шаст вместо этого. Эта фраза всё равно звучит очень лично и интимно, но тем не менее, тут акцент на то, как Шаст Арса видит, а не на то, что чувствует к нему. Это более нейтральные слова, нежели те, что рвали Шасту горло. — Провалы и проигрыши переживают все. Нет идеальных людей. Понимаешь? И ты не должен быть идеальным. Ни для кого, Арс. Ни для семьи, ни для коллег, ни для меня. Никто не должен. Ты прекрасен. Такой, какой ты есть. Я имею в виду… Целеустремлённый, сильный, красивый, притягивающий, умный, интересный. А обратная сторона медали в виде твоей неуверенности в себе, неспособности открыться людям, и всем, что ты пережил — для этого ты пришёл ко мне, мы работаем над этим, Арс. И ты огромный молодец, никто бы не смог справиться с чем-то таким за такое время, никто бы не смог, а ты смог. Арс, ты понятия не имеешь, как сильно я восхищаюсь тобой. Не как своим парнем, не как своим клиентом, а просто как человеком. Ты потрясающий. Несмотря на то, что ты проходишь сам, ты ещё умудряешься заботиться, быть внимательным к людям, которые тебя окружают. Помогать Серёже, заботиться обо мне, волноваться об Оксане, Позе и Графе. Ты самый сильный человек, которого я знаю на данный момент своей жизни. И это не просто громкие слова, чтобы тебя утешить, нет, Арс, это правда. Потому что никто не прошёл столько, сколько прошёл ты. И не просто прошёл, а справился с этим. И я не знаю, как передать хоть половину моего восхищения тобой. И… — Пожалуйста, остановись, — просит осипшим голосом Арс, прикрывая Шасту рот двумя ладонями, он отчего-то весь покраснел и Шаст уверен, что это не из-за слёз. — Перестань меня нахваливать. Слишком много приятных слов. Мне уже плохо от того, как хорошо. Перестань. — Вот и хорошо, — бубнит Шаст в прижатые к губам ладони. — Вот и буду. Пока не поймёшь, что всё это действительно так. И мне, бвэ-бвэ, — Шаст отстраняет ото рта чужие ладони, делает какое-то странное движение губами, словно пытается их размять, вызывая искреннюю улыбку Арса этим действием. — Перестань меня затыкать, — резко хмурится Шаст. — Я твой психолог, имей уважение, — вот теперь Арс смеётся уже в голос, и этот смех после надлома, после плача, звучит как-то по-особенному, Шасту он нравится, он лёгкий и открытый — душа на протянутой ладони. И снова Шасту приходиться приложить все свои усилия, чтобы не сказать три слова. — Смеётся он, — бухтит Шаст, садясь обратно в своё кресло. — Смехуёчки. Так. Сосредоточься. — Нет, ну ты бы видел себя со стороны, — продолжает смеяться Арс, утирая пальцем мокроту под глазами. — То есть я смешон, да? — продолжает «дуться» Шаст. Боже… Лишь бы он всегда так светился… — Шаст, ты чего? — Арс замечает, как чужие глаза увлажняются. — Ты обиделся? — Нет, — мотает головой Шаст, ни о каких обидах и речи быть не может. Просто его переполняют чувства, с контролем которых он перестаёт справляться. Значит, он уже устал за время сеанса, надо закругляться, а то может стать непонятным, кто тут к кому на сеанс пришёл, если Шастом сейчас завладеют эмоции и Арс начнёт его успокаивать. Шаст смотрит с минуту за Арсом, кажется, речь Антона его правда успокоила, у него всё ещё покрасневшие глаза и чуть блестящие от не вытертых слёз щёки, но он выглядит действительно умиротворённым, это состояние, когда ты дал выплеск боли внутри, а потом получил поддержку близкого человека и всё закончилось шутками, и ты смеёшься уже, несмотря на то, что глаза ещё хотят поплакать. Шаст, конечно, понимает, что лишь успокоил Арса сейчас и сказал, что о нём думает, это просто временное утешение, он не разобрал с Арсом его травму детства, нельзя такое вылечить словами «да хуйня это всё, чел, ты лучший». Это не так работает, но всё-таки каплю какой-то уверенности и спокойствия Арс от него получил, потом они, конечно, вернутся к этому и ещё не раз, но пока так. Может, и хорошо, что Шаст нашёл эту боль сейчас всё-таки. Потому что Арс теперь выглядит очень расслабленным, тихая улыбка играет на лице, взгляд тёплый… Может, оно и к лучшему, что всё именно так. — Вообще-то, нам бы уже собираться в суд, — сообщает Шаст. — В том смысле, что время уже два часа, а ещё бы доехать до дома, переодеться и покушать. — Для тебя ведь во всём этом главное покушать, — журит его Арс, щуря глаза. — Для меня главное успеть побыть с тобой дома до суда. — Почему? — Отдохнуть перед заседанием, — кривит душой Шаст. — Ты против? — Нет, — пожимает легкомысленно плечами Арс. — Арсений, — Арс аж вздрагивает. — Ты чего? — А ты чего меня полным именем называешь? — хлопает глазами Арс. — Потому что это твоё имя? — Шаст чуть ли не давится смехом, наблюдая за тем, как у Арса лицо становится крайне подозрительным. — Арс, тебя так зовут, ты в курсе? — Вот именно: Арс. — Ага, это сокращение от Арсений, — улыбается Шаст. — Да, ты прав, Антон, чего это я? — теперь вздрагивает Антон. — Ага! Понял, блять, это чувство, да-а-а? — Понял, — бубнит Шаст, надевая свою куртку. — Какое-то психологическое отклонение, надо изучить феномен… — Учёный в говне мочёный, — ржёт под нос Арс. — Вот как я вообще в тебя влюбился? — недоумевает Шаст, смотря на Арса, пока он одевается. Тот только пожимает легкомысленно плечами. — Немыслимо. — Немыслимо? — смеётся в голос Арс. — Немыслимо, Шаст? Сударь, кто Вы и куда Вы запропастили моего мужчину? — Тебе так весело из-за нервяка перед судом, — вздыхает Шаст, хотя он понимает, что ещё это расслабленное состояние после выхода неприятных эмоций и плача. — Ты нервничаешь, но пытаешься сдержать это, поэтому смеёшься со всего подряд. — Ты знаешь, что когда начинаешь умничать о том, что я чувствую и почему так себя веду, когда ты вот такой вот весь крутой психолог, — говорит тихо Арс, прижимая Шаста к стене. — Я пиздец как тебя хочу. — Я однозначно воспользуюсь этим однажды, — тяжело сглатывает Шаст, когда кровь приливает туда, куда ей приливать не стоило бы. — Арс… — Не в кабинете, я знаю, потому что это сотрёт грань и бла-бла-бла. Просто хотел сказать, что ты дико сексуальный в этом костюме и когда умничаешь. — Арс. — Молчу, — улыбается Арс почти невинно, отходя от Шаста. — Ты тут закрывай всё, я пока пойду машину прогрею. — Да, хорошо, давай, — кивает Шаст, он провожает Арса взглядом, прикрывает за ним дверь, оставаясь один в кабинете. Шаст садится обратно в кресло, пересматривает свои записи. Он с самого начала подозревал, что у Арса что-то было нехорошее в детстве, что-то тянется оттуда тёмным шлейфом, накладывая плохой след на то, что происходит в жизни Арса, по сей день. Шаст только вздыхает тяжело, дописывая то, что произошло на последних минутах сеанса, как Арса накрыло из-за воспоминаний о том, что в детстве наказывали за ошибки. Шаст достаёт из папки с записями один лист с пометками, что лежал в самом конце папки. Это не пометки об Арсе… На листе сверху написано другое имя: «Андрей». Шаст складывает этот лист аккуратно в четыре сгиба, прячет его во внутреннем карман пиджака. — Ты поймёшь меня, — говорит шёпотом Антон, пряча папку с записями в шкафчик, прикрывая его на ключ. — Тебе придётся понять, Арс. Шаст закрывает кабинет на два оборота ключа и идёт к лифту.