Про доверие, психологов и оригами

Арсений приезжает домой совершенно опустошённый, внутри всё скребёт от какой-то боли и обиды то ли за себя самого, то ли обиды на Шаста, хоть Арс и понимает, что всё, что тот ему сказал, было чистой правдой. Но последние его слова Арса реально задели. Слова про то, что Арс не хочет об Антоне заботиться, а просто хочет чувствовать, что тот в нём нуждается. Арс бы сказал, что не понимает, почему его так задели эти слова, предположил бы, что его это так ранило, потому что Шаст словил его на правде, которую Арс не хотел признавать даже для себя самого, но… Это не так. После душа Арс валится на диван, его расстраивает всё произошедшее, расстраивают слова Шаста, расстраивает собственное чувство опустошённости, а ещё Арса расстраивает, что сейчас рядом никого нет. Ни Антона, который всё последнее время уже, казалось, жил у Арса, ни Графа, который всегда был тут и поддерживал его одним лишь своим присутствием, ни Серёжи, который после всего, кажется, уехал домой раздражённым в край. Не было никого. Арс знает, что именно в такие моменты с ним рядом всегда оказывалась Оксана, но он знает это наверняка, чувствует, что в этот раз даже она не приедет к нему. Арс действительно остался наедине со своей головой. Шаст хотел, чтобы он переосмыслил всё то, что происходило в жизни Арса до этого, и то, что происходит в ней сейчас. Антон прав, почти в каждом своём слове, и именно это его и раздражает, Арса с самого начала бесило то, как Шасту удаётся читать его, словно перед ним открытая книга, неважно говорит Арс, молчит, делает что-то или же бездействует — абсолютно всё из этого будет для Шаста иметь какой-то смысл, какое-то значение, которое он может интерпретировать, которое может расшифровать для себя, как будто малейшие жесты Арса — это система символов и Антон уже давно получил ключ к её расшифровке. В гостиной, на полке под телевизором, до сих пор лежат документы, которые привёз Шаст в тот день, когда узнал, что Арс был на лечении. Записи переговоров, анамнез, дневник пациента… Шаст оставил их здесь, сказав, что это всё принадлежит Арсу, он может это как спрятать в шкаф туда же, где он хранил выписку из психиатрической, рецепт морфина и другие документы, а мог бы и вовсе выкинуть, стирая эту часть своего прошлого из жизни. Арс так и не решил, что с этим делать. Он до сих пор не спрятал это в шкаф, до сих пор не выбросил, словно ждал, что Шаст однажды всё-таки спросит про это и поможет принять ему решение. Вот и оно. То, про что Шаст ему говорил, Арс постоянно пытается избавиться от чувства ответственности, он берёт на себя её только в том случае, когда чувствует острое желание чего-то достичь, как произошло в случае компании. А в обычной своей жизни Арс пытается переложить это на кого-то другого, вот сказал бы Антон спрячь, он бы спрятал, сказал бы сжечь, сжёг бы. А как это потом скажется на Арсе или на его психологическом состоянии, за это был бы ответственен Шаст, ведь он Арсу так сказал сделать. Но Антон словно всё это чувствовал с самого начала, поэтому и не спрашивал про документы, до сих пор лежащие на полке в гостиной. Чувствовал ли Шаст это с самого начала? Он всегда Арсу говорил, что у того был выбор: идти на сеанс или нет, проверять информацию о психологе перед приходом или идти вслепую, становиться на край крыши или послать Шастуна с его проверками куда подальше. У Арса всегда был выбор, но он предпочитал просто идти туда, куда его направляют, потому что знал, что не будет в таком случае ответственен за себя самого. Если бы что-то случилось на сеансах, виноваты были бы Серёжа и Антон. Один направил, второй учудил. Но Шаст с самого начала не позволял Арсу выбирать позицию жертвы, он заставлял его выбирать. В какое кресло сядете? Чай или кофе? Сначала выборы незначительные. Станьте на выступ крыши или боитесь? Сейчас Арс понимает, что это была не провокация, Шаст с самого начала показывал Арсу, что у того есть выбор, он может отступить назад, он может не поддаваться чужому напору… А потом: что бы купить вкусного в кабинет, может, хотите что-то новое? Шаст постоянно заставлял его выбирать и принимать решения, чередуя те, которые ни на что не повлияют, с теми, что могли бы перевернуть жизнь Арса. Шаст с самого начала видел его насквозь? Какое Антон дал определение доверию с самого их первого сеанса? Доверие — это показатель того, насколько в определённой ситуации ты можешь рассчитывать на какого-то человека. Примерно так он сказал тогда. Было ли у Арса когда-то к Шасту действительно доверие или же это всегда была попытка отдать всё в его руки, чтобы потом не чувствовать вину? Чем больше Арс осмысливает, тем больше вопросов у него появляется, количество вопросов растёт непропорционально количеству ответов. Арс чувствует, что только сильнее себя запутывает. — Так ладно, по порядку, — вздыхает Арс, прикрывая глаза, он вспоминает, как в детстве говорил вслух с пустотой в квартире, как она слушала его тихо, она потом никому не могла рассказать о том, что Арс ей наговорил, как жаловался на родителей, как изливал свою душу и мысли холодным стенам, лишь к пустому дому у него было доверие в то время, лишь там он мог рассказать всё, что было внутри. — Насколько далеко я должен вернуться? — спрашивает сам у себя Арс, делая размеренный вдох. — Должен ли трогать детство или он хотел, чтобы я начал задумываться, начиная с того момента, когда начал пользоваться людьми? Средняя школа? Всё ещё слишком далеко… Может, стоило бы начать чуть раньше банка? А что тогда было? Относительно недавно закончилась учёба… Арс пытается вспомнить времена учёбы в университете как-то более детально, но помнит только череду любовников, в которых быстро терял необходимость, Серёжу, который всегда вился рядом и пошёл бы за Арсом в огонь и воду, Оксану, которая призналась ему в любви, но получила только издевательский смешок в свою сторону, а на следующий день он начал встречаться с её лучшей подругой. — Блять, — Арс прижимает колени к груди, сидя на диване. Прикрывает плотно ладонями глаза, пытаясь утихомирить своё сердцебиение, но не выходит. — Просто мудак, что тут ещё анализировать и переосмысливать, Шаст?.. — Арс чувствует, как начинает жечь глаза, он, правда, раскаивается, но как это донести до людей, которые рядом с ним? Как показать Оксане, что ему правда жаль, что это не попытка наладить с ней отношения, чтобы использовать? Как ему показать Шасту, что ему правда жаль за всё, что было раньше, что сейчас он правда пытается измениться? Ведь он действительно пытается, разве это не так? По крайней мере, сейчас он понимает, насколько мерзким человеком был… Хотя и тогда понимал, тогда в чём разница? Не было такого сожаления — понимает Арс. Тогда он понимал, что он не самый лучший человек, но считал, что большинство его решений оправданы, люди сами виноваты, что ведутся на него, сами виноваты, что настолько глупые, что позволяют Арсу получить всё, что ему от них надо. Лучше Арс их себе подчинит, чем ещё кто-то хоть когда-нибудь подчинит себе Арса! Вот, о чём он тогда… Стоп, «ещё кто-то хоть когда-нибудь подчинит себе Арса»?.. И сейчас очень вовремя вспоминаются слова Шаста в суде: «Каждый мальчик, которого избивали в семье, в определённый момент вырастает до того возраста, когда уже физически может дать отпор. И когда они дают отпор, к примеру, отцу, потом они понимают, что больше никто им не сделает больно, а если попытается, они заплатят за это. Это неосознанная мысль, но она формируется на уровне инстинкта». — Так вот откуда это растёт, — усмехается горько Арс. — Мы не могли больше дать никому власть над собой, поэтому подчиняли всех вокруг себя. Круто… Спасибо, пап, — хмыкает Арс, вставая с дивана. Арсу сейчас хочется открыть вторую бутылку вина, что осталась нетронутой ещё с той новогодней ночи, но вместо этого он наливает себе стакан холодной воды и закидывает в неё пару кубиков льда, как-то он читал, что вода, особенно холодная, хорошо помогает при эмоциональных всплесках, истериках и тому подобном. У Арса, конечно, не такое обострённое состояние, но это помогает успокоиться и, в любом случае, это гораздо лучше алкоголя, который склонен вызывать от себя зависимость, особенно когда принимаешь его во время нестабильного эмоционального состояния. Арс думает о том, как сильно боится давать хоть какую-то власть над собой другому человеку: именно поэтому он агрессировал на грабителей, именно поэтому он потом манипулировал Андреем, чтобы убедиться, что он может иметь влияние даже на того, кто держал жизнь Арса в своих руках, просто отыгрывался на нём. Поэтому он злился на Диму в лечебнице, потому что там вся власть была у него над ним, поэтому Арс не хотел с ним говорить, не пил таблетки, проявлял максимум пренебрежения и оказывал сопротивление лечению себе во вред, зато, как он думал, он не даёт себя подчинить. Потом он злился на Серёжу, который был повсюду в его жизни, Арса бесило, что тот кружит над ним как какая-то нянька, контролирует каждый его шаг, словно, опять же, Арс какая-то его собственность. Его раздражал и Шаст, когда он начинал лезть ему в сердце, читал с лёгкостью его настроение и как будто бы даже мысли, заставлял его что-то делать. Как Шаст говорил из раза в раз, что Арсений к нему вернётся, как будто приказывал ему поступить так. Арс был просто не в состоянии отделить желание помочь и попытку завладеть и реагировал на всё одинаково: с гордостью, агрессией и пренебрежением. Это всё как-то перечит одно другому. Арс не хочет принимать решения сам, чтобы не чувствовать за них ответственность, но при этом, когда ему просто говорят, что сделать, в нём просыпается неповиновение, гордость, спесь. Словно прежде чем кто-то скажет, что Арсу делать, он должен получить от него снисходительное разрешение распоряжаться его жизнью, что снова указывало на подчинительную модель поведения. Но Шаст… Арсений хотел подчинить его себе, хотел им завладеть, но это было лишь первое время, когда они только начали узнавать друг друга, когда ещё понятия не имели, что представляет из себя человек напротив. Он хотел Шаста себе, словно он какая-то старая монетка, которой как раз-таки у Арса нет в коллекции, он хотел воспользоваться им, чтобы залатать пустоту внутри после исчезновения из его жизни Андрея. Только вот заменить он пытался не любимого человека, а подчинённого, Арсу нужно было, чтобы Шаст стал таким же зависимым от него, но этого не произошло. Шаста к нему тянуло и это было видно сразу, но он не вёлся на провокации Арса, лишь делал вид, что ведётся, чтобы сблизиться, чтобы лучше понять. Пытаясь подчинить себе Шаста, Арс не заметил как сам стал постепенно подчиняться ему. Нет… Не так. Арс не хочет, чтобы кто-то имел над ним власть, чтобы кто-то имел на него влияние, в том числе Антон, но он не хочет на Шаста и сам как-то влиять, Арсу нравится, что тот не ведётся на все эти провокации и манипуляции, и не потому, что это обостряет какой-то извращённый азарт. Нет, просто Арс чувствует, словно… С Шастом он абсолютно свободен… Арса рядом с Антоном не обременяет жажда подчинить его себе, как многих других, но при этом он и не чувствует, что Шаст хочет сломать его, он сказал, что делает Арса сильнее, что именно так его любовь проявляется: не сюсюканьем, не обереганием Арса от всего мира, но он с Арсом и не какой-то проклятый садист, ему неприятно, ему больно и тяжело проводить Арсения через все эти испытания, но у него словно есть понятие того, что «нужно, необходимо» и он готов приложить все свои силы, выложить всего себя, порвать себе душу, чтобы дать Арсу то, что ему на самом деле нужно, чтобы сделать его сильнее. Арс вспоминает своих прежних парней, девушек, которые осыпали его таким вниманием, ласками и подарками, что можно было почувствовать себя богом, которого древние греки одаривают подношениями, а рядом с Шастом Арс не чувствовал себя богом, он чувствовал себя… Человеком. И это так страшно для Арсения, чувствовать себя таким слабым, уязвимым, но не так, словно тогда в банке, словно ты можешь умереть в любую секунду, нет, другой страх. Страх, что кто-то видит твоё сердце, которое у тебя на самом деле есть. — Я не хочу тебя подчинить, — говорит в пустоту квартиры Арсений. — Я не хочу, чтобы ты зависел от меня… «Что ты можешь дать мне, кроме себя самого, Арс?». — Я не хочу заботиться о тебе, потому что вижу, что тебе это нужно как воздух, — поджимает губы Арс. — Я просто хочу, чтобы тебе было хорошо… Арс подскакивает вдруг с дивана. — Я хочу, чтобы ему было хорошо. Я действительно этого хочу! Шаст чувствует себя паршиво. Он прекрасно понимает, что сделал то, что было нужно, то, что сделать было необходимо, и, как ему кажется, Арс его понял, услышал то, что Антон хотел до него донести. Это он испытывал в очередной раз Арса на прочность, так почему у него такое ощущение, словно все это мероприятие и всё, что он сказал в суде, именно его самого выпотрошило и опустошило? Хотя... Думать долго не надо, Шаст и так прекрасно понимает причины своего состояния. Он понимает, что его обидел своими словами Сережа, пусть это и был эмоциональный выплеск, который он не то чтобы контролировал, он хотел Шаста обидеть и он наверняка извинится за это позже, в нем говорила злость и отчаяние, обида за своего друга, но потом он остынет, переосмыслит, потом Серёжа принесет извинения за свои слова, а Шаст извинится за то, что ударил его. Окс смотрела на него со спрятанной улыбкой, она единственная понимает, что Шаст делает, что Шаст видит, на все сто процентов, только она видит картину полностью, как и он. Она написала ему во время перерыва заседания, что он делает всё правильно, но за эту честность ему придется платить — Антон это понимал. Правда, оценить ту плату, что придётся внести за эту правду, Шаст не мог. Не смог раньше, не может и сейчас. Антон может лишиться друзей: Серёжи и Поза, доверие которого подводит с момента знакомства с Арсом снова и снова. Шаст волновался, что его слова о приюте могли задеть ещё и Иру, но она, как и всегда, что бы Шаст ни вытворял, что бы ни делал, какое решение бы ни принял, всё равно остаётся на его стороне, Шаста эта её слепая вера в него иногда пугает, но он понимает, что в каком-то плане Ира всегда поступает с Антоном так, как сам он поступает с Арсом: делает сильнее, как бы это ни выглядело со стороны. Так что именно Шаста расстроило больше всего по итогу? И это он прекрасно понимал: их разговор с Арсом на улице во время перерыва. Арс злился на него за те слова, но Шаст видел в его глазах, что он понимает всё, о чем Антон ему говорит, он всё это знает, старается только оправдаться, пытаясь по привычке переложить чувство вины кому-то на плечи. Злость Арса идёт не из-за того, что он думает, что Шаст ошибается, не потому, что Антон его "оклеветал" в зале суда, не потому, что не принимает или не осознаёт, а от того, что Арса поймали за руку. Арс всегда начинал беситься, когда Шаст попадал в яблочко, когда находил новые травмы, болезненные места, Арс злился, когда Шаст читал его и чувствовал его настоящее настроение. Это Шаст заметил еще на первом их сеансе, когда они с Арсом еще были незнакомцами, чужаками друг для друга. Но сейчас ведь они отнюдь не чужие... А ничего не поменялось, Арсений все так же начинает проявлять агрессию, когда Шаст его читает. Только два раза было по-другому: когда Арс был немного не в форме из-за простуды и когда он был не зол из-за правды, которую Антон открыл, а напуган, когда Шаст нашёл травму, связанную с родителями. На всё остальное Арс отвечал раздражением. Шаст бы сказал, что его расстраивает то, что Арс продолжает себя так вести при уже совершенно другом уровне доверия и личной связи между ними... Но Шаст понимает, что его задело не это. Последнее, что он сказал Арсу, то, что сам понял буквально в тот момент: Арс не хочет заботиться о нём, Арс ищет себе нового зверька, который будет его боготворить. Может, поэтому он Шасту никогда и не говорил ни о каких чувствах, может, поэтому и не давал к себе прикоснуться в кровати, потому что у него действительно к Шасту нет никакого человеческого влечения и привязанности?.. Шаст пытается оправдать Арса, осекает себя: он не должен этого делать, иначе он станет таким же, как все, кого Арс себе забрал. Но все же Шаст не может не вспоминать, как... какой Арс был с ним, как он заботился. Одевайся. Не кури. Ешь. Это всё было просто рычагами давления? Шасту в это не верится или просто верить в это не хочется, всё ведь казалось таким искренним, оно и было искренним, только вопрос в том: была эта искренность обоснована чувствами или же желанием подчинить себе. Шаст не выдерживает тишины в квартире, включает очень тихо на колонке песню Гречки "Люби меня" на повторе, да, Шаст тот еще любитель добивать свое моральное состояние, но эта песня ему действительно нравится, правда, ему не хотелось бы ассоциировать себя или свою любовь с ней, Шаст бы предпочёл, чтобы эта песня для него осталась просто красивой песней, которую он обязательно когда-нибудь выучит на гитаре, когда купит её наконец когда-нибудь, а не будет откладывать свои мечты и желания на следующие года, дотянув их до пенсии. Шаст вспоминает свои слова... Арс просто хочет, чтобы в нем нуждались... А Шаст нуждается в нём. Не так, как ему, скорее всего, нужно, не как в воздухе или Боге, не как в вере или покровителе. Шаст нуждается в своём человеке, а Арс как раз-таки успел стать его человеком, с ним было хорошо, было весело и легко, несмотря на то, какой он чертовски тяжелый человек на самом деле. С Арсом было приятно, с ним было замечательно. Вот, блять, почему прошедшее время, почему хоть раз в жизни нельзя поверить в лучшее??? Почему надо постоянно ждать какого-то пиздеца?.. Потому что он всегда приходит в итоге. — Нахер, — фыркает Шаст, вставая с кровати и одеваясь в домашнюю одежду. Очевидно, что сон к нему сегодня не придёт, валяться всю ночь и буравить глазами потолок — так себе удовольствие. Колонку он берет с собой в гостиную, включает свет. После отъезда Иры тут стало как-то пусто, в основном полки были заставлены её вещами. После детдома, где у неё не было своих собственных вещей, у неё словно был какой-то голод, который она пыталась утолить. Тут было много её книг, статуэток и косметики, одежды и украшений... Шаст вспоминает, как на один День рождения подарил Ире большого плюшевого медведя, она так расплакалась. Шаст тогда чуть не поседел от испуга, думал, что обидел ее как-то этим подарком, у нее слезы не переставали течь, а потом она улыбнулась и сказала: "Это первая моя игрушка". А сейчас в этом доме пусто и Шасту мерзко от пыли, осевшей на опустевших горизонтальных поверхностях. На кухне Шаст ожидаемо ничего не находит, они правы, Ира с Арсом, ему пора бы начать учиться готовить или хотя бы следить, чтобы в холодильнике хоть что-то было, чтобы на его кухне можно было бы найти хоть что-то, что можно закинуть в рот, кроме кофе и пакетиков чая. Шаст только выпивает стакан воды, чтобы разбавить желчь в желудке, чтобы голод не жёг внутренности огнём. Перед зеркалом Шаст поднимает майку, осматривая свой торс, в принципе, он набрал за последние годы, болезненная худоба, что была во время учебы и школы, сошла, теперь в нем есть хоть какая-то масса, кроме костей и кожи. Шаст усмехается кисло, вспоминая как его раньше буквально чуть не сдувало ветром, хоть какой-то прогресс... И к чему эти мысли? А все снова возвращается к Арсу. Почему он не давал к себе прикоснуться, почему не переспал с ним? Шаст не может перестать сравнивать своё тело с хоть каким-то стандартом внешней красоты. Антон вспоминает вопрос Арса о том, как долго он терпит, прежде чем послать клиента, который к нему клеится. Шаст удивился тогда и смутился, потому что до Арса никто к нему никогда не клеился на самом деле, никто не проявлял к нему интерес такого рода, скорее, все, с кем у Антона складывались отношения, все чувства у этих людей шли к Шасту как к человеку, как к личности. Что касается тела... Снова он начинает из-за этого загоняться, давно было, блять, надо снова запариться на это счёт! Шаст ругается сам на себя, вспоминает все комментарии в свою сторону: лопоухий, длинный, худющий, рот у него слишком большой, ступни, блять, слишком длинные. Что еще там про него говорили? У нас же такое хорошее настроение, надо всё вспомнить, каждую гадость в свой адрес, вперёд!!! "От тебя глаз не оторвать". Блять... В психологии есть утверждение, которому Шаст не особо склонен верить, но это не отменяет существования этой теории, так вот, есть мнение, что нас тянет, мы чувствуем влечение и страсть к человеку, который обнажает наши травмы, оголяет раны, мы хотим людей, которые активируют в нас определённые триггеры. Мы пытаемся компенсировать романтическими отношениями то, что у нас в дефиците, пытаемся дополнить себя своим человеком или же ищем похожего, думая, что найдем понимание у того, у кого похожая боль. Шасту не нравится эта теория, как и весь бред по типу "вы должны дополнять друг друга", нет, блять, не должны. Вы оба должны быть полноценными сами по себе, а потом уже искать человека, с которым будет охуенно, а не искать "дополнение", которое потом превратите в свою собственность или разочаруетесь в нём. Ну, почему он не может отвлечься на что-то, что не будет даже косвенно возвращать его мысли к Арсу? Надо включить приставку и просто порубиться во что-нибудь, перепройти в пятый раз "Детройт" или "Киберпанк". Что угодно, лишь бы не думать. Шаст не успевает включить телевизор с приставкой, слышит, как в дверь кто-то требовательно стучит. Шаст уверен, что знает, кто стоит за дверью, но ошибок этого самого человека не повторяет, поэтому проверяет сначала, смотря в глазок двери. Ну, конечно... Только вот Шаст думал, что тот не придёт так скоро, если придёт вообще. — Сейчас пять часов утра, Арс... — на выдохе устало говорит Шаст, рассматривая Арса, который волнительно топчется на лестничной клетке. — А ты до сих пор не спишь, — пожимает плечами ломано, вкладывая в эти слова не обвинения или укор, а сожаление. — Я могу войти? Шасту хочется спросить: зачем, с какими Арс пришел мыслями, намерениями, новостями, хочется узнать с первой секунды, что у того в голове. Но Антон молчит, только проходит внутрь квартиры, оставляя дверь открытой. — Шаст, я могу войти?.. Антону хочется сказать, с чего такие вопросы, он же показал, что Арс может зайти, а исходя из его же слов, он больше смотрит на поступки, на действия, чем на слова. Или он имел в виду только то, что ему так проще выражать собственные чувства, но желания и чувства других ему все же необходимо слышать? — Как хочешь, — говорит совершенно спокойно Антон. — Решай сам, Арс. — Я хочу, — кивает Арс. — Тогда в чем проблема? — Это... не мой дом… Шаст хмурится, разглядывая Арса на пороге, он так мнётся, его выражение лица... снова этот страх, снова что-то из детства. Наверняка, как-то сходил в гости к другу без разрешения его родителей, о чём потом узнали его собственные, а Арс был наказан. Вот теперь и боится войти без конкретного разрешения. — Арс, — Шаст берёт мягко за руку. — Мой дом — твой дом. Не бойся. Арс делает наконец шаг навстречу, загребает Шаста сразу в объятья, слишком крепкие, кажется у Антона что-то хрустнуло... Шаст дотягивается до ручки двери, прикрывает её, не закрывая на замок, давая Арсу понять, что он в любой момент может отсюда уйти, если захочет. После этого он наконец обнимает Арса в ответ, почти незаметно, просто обвивая его своими руками за плечи. Шаст еще не может выдохнуть облегчённо, он все ещё не знает, что у Арса на уме, с чем он пришёл, кем для себя обозначил Антона, проявляет сейчас свои чувства или продолжает манипулировать — Шаст ни в чём не уверен. — Ой, прости, — отстраняется Арс, замечая, как голые предплечья Шаста покрываются гусиной кожей от уличного холода, которым был пропитан Арс. — Я холодный… — Я не заметил, — пытается улыбнуться ему Шаст, но сам понимает, что выходит неубедительно. — Зачем ты пришёл? — Ты не хотел меня видеть? — Отвечай ответом, а не вопросом, Арс, а то я тоже начну так общаться, мы выбесим друг друга через пять минут такого общения, так что не надо… — Я хотел тебя видеть, — прерывает его Арс. — Хотел поговорить... Сказать. Ты нужен мне, Шаст. — Нужен, как кто? Шасту бы предложить пройти, предложить Арсу снять куртку, но если сейчас Арсений не сможет ответить на его вопрос, в этом не будет необходимости. Может, поэтому Арс и мнётся, не разувается, не раздевается, может, он пришел расставить все точки над "и" и уйти? — Что ты чувствуешь? Задавая этот вопрос, Шаст понимает, что Арс подумает, что Антон ждёт от него наконец слов о своей любви, это очевидно. Но Шаст уверен, что, если для Арса эти слова действительно столько значат, что он до сих пор не смог их сказать, он не сможет сказать их и сейчас и это будет подтверждением настоящих чувств Арса, что для него это важно. Но если Арс скажет сейчас, что его любит... Это будет значить, что всё-таки он Антоном манипулирует, даёт ему только услышать то, что Шасту нужно, чтобы задобрить... — Я... Не продумывал речь, Шаст, — смеётся Арс немного нервно, — я не знаю, как именно буду говорить то, что думаю, а многое из того, что думаю, и сказать-то не смогу. Что я чувствую? Шаст, я хотел бы сказать, что люблю, но я не могу, — Шаст не опускает глаза, смотрит на Арса прямо, чуть сощурившись. — Но я... Я не могу это сказать, не потому что на самом деле ничего не чувствую. Я не знаю, почему так, а, может, и знаю, но не хочу ни то, что говорить, но даже думать об этом, просто... Мне пиздец как тяжело это сказать, не знаю, меня буквально рвать изнутри начинает каждый раз, как я это хочу сказать, слёзы на глаза наворачиваются и сердце так с дыханием ускоряется, что, кажется, вот-вот паническая атака начнётся! И слышать это от других тоже не могу! — Шаст следит за тем, как лихорадочно Арс жестикулирует, он сейчас точно излагает переполняющие его мысли, а не продуманную речь. — Я привык слышать это от Серёжи, привык, потому что он говорит мне это уже всю жизнь, но первое время... Это был какой-то мрак, мне хотелось ударить его за эти слова, лишь бы он перестал их говорить. И когда ты это говоришь, мне тоже плохо. Я не могу этого сказать, Шаст, я просто... Я хочу, но... Не могу, прости, мне правда жаль… — Ты можешь сказать по-другому, — Шаст улыбается ему так мягко и тепло, словно понимает, что Арс имеет в виду. — Я и сказал, — кивает Арс. — Ты нужен мне. — Может, пройдёшь? — говорит наконец Шаст. — А... да. Стой, где я... блять, секунду, — Арс открывает обратно входную дверь, поднимает что-то с пола, а Шаст успокаивает в себе резкую волну испуга, боже, он правда только что испугался, что Арс уйдёт? Фантастика... — Я подумал... У тебя ведь наверняка ничего нет, ой, это как-то грубо прозвучало... В общем, вот. — Что это? — хмурится Антон, принимая пакет, заглядывает внутрь, находя там несколько контейнеров с едой. — Арс, — Шаст качает головой, но улыбки сдержать не может. — Прости? — Спасибо. — Может, нам правда надо сделать парные майки с надписями? — усмехается грустно Арс, проходя в гостиную, избавившись от куртки и обуви. — Арс, пожалуйста, скажи мне всё, что ты надумал, я же тоже не железный, я... Просто скажи, что у тебя в голове. — Ты мне нужен, — повторяет настойчиво Арс. — Я не хочу, чтобы ты принадлежал мне, словно ты какая-то вещь, я не хочу, чтобы ты зависел от меня, мне нравится, когда ты не соглашаешься со мной, нравится, когда сопротивляешься, споришь, препятствуешь, но не потому что это... Какая-то забавная игра. Мне нравится твоя независимость, твоя упёртость, свободолюбивость... Ты живой... Я, — Шаст видит, как Арс резко зажмуривается, морщится как-то болезненно, и понимает, что он пытается сказать. — Не надо, — просит тихо Шаст, прикасаясь трепетно к щеке Арса. — Не дави эти слова из себя силой. Я дождусь того момента, когда они вырвутся у тебя сами собой. — Даже если придется прождать вечность? — спрашивает Арс с открытым несогласием и претензией. — Что со мной не так, всего пара слов, просто звуки сложенные в комбинацию с определённым смыслом. — Не просто звуки и ты это знаешь, — Шаст прижимается лбом ко лбу Арса, прикрывает глаза. Арс честен с ним, Арс хочет остаться с ним и он искренен и в своих желаниях, и в своих словах, и в том, чего сказать не может. Теперь Шаста начинает отпускать. Вот теперь всё будет хорошо. Тяжело всё ещё, но в целом у них по отдельности и у них вместе теперь всё будет хорошо. — Шаст, я хочу быть твоим, — Антон чувствует, как от этих слов по всему телу пробегаются крупные мурашки, дыхание сбивается. — Не принадлежать тебе, а... как это сказать… — Я понял, — шепчет Антон. — Хочу быть твоим... Твоим любимым человеком, твоим клиентом, твоим другом, твоим помощником, твоей опорой, кем угодно, лишь бы твоим, только с тобой, Шаст. — Я не хочу зависеть от тебя… — Я не хочу, чтобы ты зависел от меня. — И нуждаться в тебе как в воздухе не хочу. — И я не хочу, чтобы ты так во мне нуждался. Только как в своём человеке, Шаст, только так. Я хочу, чтобы я был нужен тебе, но не хочу, чтобы было так, что ты не представляешь без меня свою жизнь или что-то в таком роде. Арс любит его. Теперь Шаст видит это как никогда четко, теперь чувствует это, потому что Арс перестал контролировать себя рядом с ним, теперь Шаст знает это наверняка. А слова... Шаст их дождётся. — Я... тоже не хочу кое-чего, — лепечет сбито Арс, пряча лицо у Шаста в плече. — Я понимаю, что этого и нет с твоей стороны, ты слишком хороший для такого, это так, мои тараканы, да и зря я вообще об этом… — Арс, просто скажи, — хмурится резко Шаст, поднимая к себе лицо Арса, держа его между двух своих ладоней. — Я не хочу, чтобы ты пользовался моей преданностью тебе, — говорит Арс, пока глаза так и наполняются влагой. Шаст бегает глазами по его лицу, Арс сейчас правда выглядит, словно расплачется, из-за этого и выглядит напуганным ребенком, и у Шаста только одна мысль в голове стучит. Что они, блять, с тобой сделали? — Я. Никогда. Тобой не воспользуюсь. Что бы ты не вкладывал в это слово, какой бы подтекст, смысл, я не пользуюсь тобой, Арс, и ни чем в тебе. — Я знаю-знаю, сказал же, глупость просто… — Арс, я тебя не предам. — Я понял… — Я тебя одного не брошу. — Да, я понял. — И я не осужу тебя ни за какие твои ошибки, — Арс опускает глаза, Шаст понял, что это всё из детства, всё всегда из детства… — Кто угодно осудит. — А я кто угодно? Арс поднимает на Шаста глаза, тот так изогнул бровь, Боже, эта мимика вообще реальная или всё же нарисованная, как он вообще её так прогнул? — Чего ты смеёшься? — хлопает глазами Шаст. — Потому что ты смешной, — улыбается Арс. — Дожили… — И красивый, невероятно красивый, Шаст, — теперь ком в горле встаёт у Антона, он обнимает Арса двумя руками, укутывая в свои объятья, прижимает к себе ощутимо, но не слишком сильно. — Ты чего? — тихо спрашивает Арс. — Пытаюсь быстрее тебя успокоить, потому что из того пакета слишком вкусно пахнет, а я дико голодный. — Козёл, — фыркает Арс, — тебя самого бы успокоил кто. — Я хочу, чтобы это был ты, — не задумываясь, отвечает Шаст, отодвигаясь от Арса, он сразу же начинает распаковывать пакет, оставляя еду на столе. — В таком случае, я уже знаю, как обеспечить полный релакс, — хмыкает Арс. — Я не настроен на прием ванны и массаж, давай просто покушаем и ляжем спать. — У мужчин на уме только одно и это отвратительно, — усмехается Арс, и Шаст стукает его несильно ложкой по макушке. — Я не ел целую вечность. — Ты ел в обед. — Обед! А сейчас утро другого дня! — всплёскивает возмущённо руками Шаст, вызывая у Арса этим недовольством только улыбку. — Ладно, Боже, ешь на здоровье, — смеётся Арс, разглядывая Шаста, который накладывает себе еду в тарелку из контейнера. От порции себе отказывается. — Господи, ну куда ты, что ты делаешь? — Фто? — удивлённо выпучивает глаза Шаст. — Холодная картошка… — И фто? Фсё рафно фкуфно, — бубнит с полным ртом Шаст. — Возможно, у меня в предках белорусы, но мне больно на это смотреть, погрей её, ради всего святого, — просит Арс, а Шасту откровенно смешно с его возмущённой моськи, словно его гордость этим как-то задели. — У тебя не белорусская фамилия, у тебя русская фамилия, так что вряд ли. У них больше фамилий на «-вич». Сакович, Богдонович, Марцинкевич. А «-ов» это русские, в основном. Попов, Позов, Кузнецова, Суркова. — Откуда такие... в прочем, не уверен, что хочу знать... А твоя фамилия? — Украинская, от "шастать, бродить, искать", — пожимает плечами Шаст. — А почему ты не ешь? — Не хочу, — мотает головой Арс. — А надо, — Шаст запихивает ему в рот ломтик картошки. — Нам в паре и одного дохлого хватает. — Ты не дохлый, — вздыхает Арс. — Шаст, ты красивый. Правда. — А я, что, спорю? — бурчит Шаст. — Вслух нет, но я знаю, как выглядит человек, когда спорит внутри себя, когда не верит. Шаст. Ты очень красивый. — Многие бы с тобой не согласились, — хмыкает Антон, опуская глаза к тарелке, ковыряет вилкой картошку. — Почему? — спрашивает Арс, его интонация сменяется на какую-то жалостливую, подобную той, когда пытаешься узнать у потерявшегося ребёнка, где он последний раз видел своих родителей. — Не знаю, — пожимает плечами Шаст, — просто для многих я был… Не то чтобы не привлекательный, скорее, даже уродливый, с прежней дрыщавостью, причёской, одеждой, ну и так далее. Многие, если не большинство, считали меня, скорее, стрёмным, но точно не красивым, — усмехается немного грустно Антон. — Жаль их вкус, — отбивает Арс моментально. — Я не знаю, как ты выглядел когда-то, но лицо остаётся лицом, глаза всегда остаются одинаковыми, рост не меняется, ну, когда ты уже вырастаешь, то, что они не смогли разглядеть в тебе внешней красоты, говорит лишь об их кретинизме и слепоте. — Ты говоришь так, словно тебя самого это задело, — усмехается Шаст, поднимая на Арса глаза. — Меня бесят люди, — фыркает Арс. — Они не могут увидеть красоту там, где она есть, где начинает проявляться, они влюбляются в пустые лица с обложек и инстаграма, не способны разглядеть в глазах ничего кроме кружочка линз, не могут увидеть в улыбке фальшивость за винирами..! — Арс, успокойся, — смеётся тихо Шаст, сбавляя злость Арса. — Чего ты так завёлся? Ну, не нравился я кому-то и не нравился, у всех разные вкусы. — Спорим, увидь они тебя сейчас, слюной бы зашлись? — не соглашается Арс, сощуривая на Шаста резко глаза. — Надеюсь, нет, — краснеет Шаст, снова опуская глаза. — У всех разные вкусы, но в целом стандарты красоты плюс-минус общие, с отклонением на какие-то замечания или же даже фетиши. Но в целом любой может сказать: это красивое, это не очень. А ты красивый. Более чем красивый. — Да угомонись ты, — снова прыскает со смеху Антон, слыша как Арс опять начинает раздражаться. Его так задело то, что Шаста кто-то мог обидеть, оскорбить? Какая прелесть… — Я вот вообще само очарование, чего ты ржёшь? — возмущается Арс, видя как Шаст пытается не подавиться картошкой в приступе хохота. — То есть, нет? — Очарова-а-ание, — тянет Шаст, улыбаясь, — ещё какое, Арс. Само совершенство. — Иди ты, — фыркает Арс. — Раз уж мы заговорили об этом, — становится немного грустным Шаст. — У людей же есть обычно какой-то типаж внешности, типа мне нравятся, не знаю, рыжие с зелёными глазами, или кареглазые шатены, худые, полные, постарше, помладше, зажигалочки, тихони. Есть какие-то критерии… И у большинства людей можно в их влюблённостях отследить какие-то совпадающие черты внешности или характера. Типаж. Но, — Шаст всё ещё колеблется, кусает нервно губы, ломая пальцы, не уверен, что это стоит говорить, но да ладно, будь, что будет. — Я не могу найти ничего общего между собой и Андреем… Я просто… Мы ведь абсолютно разные, что во внешности, что в характере. Шаст смотрит на Арса: у того вид непробиваемый, что это вообще за лицо, о чём он сейчас думает? Антон его этим вопросом как-то задел? — Шаст, — у Арса в голосе прямо сквозит холод, он складывает пальцы в замочек, ставит локти на стол и укладывает подбородок поверх своих ладоней. — Посмотри-ка на меня, — Шаст и так на него смотрит, но пробегается взглядом по всему телу Арса, как бы показывая, что он его видит. — Я же прямо вылитая Кузнецова, да? О, так вот, что это был за взгляд. Взгляд а-ля «Ты кретин, Шаст, научись, пожалуйста, думать, когда начинаешь комплексовать, а не пропускать всё через эмоции». — Волосы у меня прям выкрашены в блонд, глазки карие как у оленёнка, да? — Я понял, что ты хочешь сказать, Арс… — Талия у меня и реснички длиннющие. — Да понял я, прости… — бубнит Шаст, опуская глаза в пол. — Вот, кто и должен был по такому загнаться, так это точно не ты, — говорит строго Арс. — Потому что мы с твоим бывшим человеком, даже не в одной половой категории. Не в одной возрастной категории! Она кареглазая блондинка, я голубоглазый брюнет. Она строгая и собранная, я вечно пропускающий всё через эмоции. Прямо две капли воды, Шаст, во типаж! — показывает большой палец Арсений. — Ну, понял я, прости, пожалуйста, — бубнит Шаст. Арс ничего не отвечает, смотрит на Шаста, анализирует его выражение лица, да и в принципе мысль, что он озвучил. Антон уже не раз давал понять, пытался намекнуть, что с самооценкой у него не очень хорошо, но сравнивать своё тело, находить в нём «изъяны», загоняться из-за слов, услышанных невесть когда, сравнивать себя с бывшими — насколько вообще всё запущено? — Я привёз тебе кое-что ещё, — говорит Арс, он идёт к своей куртке, достаёт из внутреннего кармана уже знакомую Шасту книжонку, кладёт на стол перед ним, пододвигая в его сторону. — Дневник пациента, — кивает Шаст, впрочем, к книге не прикасаясь. — Зачем? — Хочу, чтобы ты прочёл, — говорит Арс немного волнительно. — Но… Лучше, когда меня не будет рядом. — Значит, прочитаем прямо сейчас с твоими комментариями, — тут же фыркает Антон. — Нет, Шаст, я серьёзно, не надо, — мотает головой Арс. — Я хочу так. Не потому что так проще, а потому что… Если я буду рядом, ты будешь задавать вопросы, а я начну оправдываться… А я хочу, чтобы ты сделал обо мне собственные выводы. — Я уже сделал достаточно выводов о тебе, Арс, — вздыхает Антон тяжело. — Хоть какое-то содержание? Типа тут я пишу про детство, тут про универ, тут про лечебницу? — Скорее, это просто бессвязный поток мыслей, воспоминаний и того, что происходило рядом со мной, — качает головой Арс, тяжело вздыхая. — Ты был в себе, когда начал его вести? — Да, — кивает Арс. — И первые строчки: «Дмитрий Темурович, идите нахер со своей терапией, я не буду сюда ничего писать» — говорят об этом лучше всего. — Что, прямо так? — смеётся Шаст. — Да… Шаст, я провёл в психушке год. Мы говорим утрировано, что полгода я был не в себе, но это не совсем так. Я начал осознавать, где нахожусь уже на четвёртом месяце пребывания там, на шестом — перестал сопротивляться лечению, на восьмом — понял, что надо говорить, как себя вести, чтобы быстрее оттуда выйти. На десятый — смог убедить Диму, что иду на поправку, а потом смог и получить выписку, — Арс стучит пальцами по столу, словно указывает на какой-то нарисованный отрезок, каждое деление которого — месяц пребывания в лечебнице. — Хоть какой-то толк в лечении был? Или ты просто… Делал вид, что лечишься? — нерешительно спрашивает Шаст. Он вспоминает свои ранние мысли, ещё на первых сеансах с Арсом: словно он знал, что сказать, чтобы даже психиатр думал, что с ним всё в порядке, словно знал как показать психологическое здоровье или переключить внимание, словно он знаком с процессом психиатрии. — Не зн… Сложно сказать. Я многое смог пройти. Я перестал вспоминать банк так часто, мне перестали сниться кошмары каждую ночь, я стал спокойнее, стал меньше манипулировать людьми, восстановил отрывки памяти, что были потеряны, большую часть из них. И стокгольмский синдром, как заболевание, я вылечил, по крайней мере… Я стал гораздо меньше думать о том, как сильно хочу вернуть Андрея, что мне его не хватает, и всего в таком духе стало меньше… Оно проскальзывало во мне, когда становилось особо одиноко, когда всё вокруг начинало становиться слишком серым, я сравнивал всех с ним, искал его в людях, я… Был уверен, что скоро он вернётся и всё встанет на свои места, как и было. Мы спрячемся с ним от Серёжи и всех, кто против… — А потом возник Шастун, — хмыкает невесело Шаст. — Это не совсем так, — качает головой Арс. — Пойми, я знал, что он точно вернётся ко мне, знал, что всё может быть как раньше, но дело не в том, что я как-то переключился на тебя и он стал мне не нужен или неинтересен, нет, просто рядом с тобой я понял, что не хочу так, как было раньше, словно ты как-то показывал мне, что всё может быть по-другому. По-нормальному. Я пытался найти его в тебе, но не получалось. И меня это пугало. Потому что я не мог понять… Люди, которые по итогу давали мне от ворот поворот, только бесить меня начинали, я чувствовал к ним какое-то… отвращение. И на тебя я бесился и злился, но всё равно что-то заставляло к тебе возвращаться… Словно я хотел измениться и знал наверняка, что ты меня изменить сможешь, не изменить, так увидеть. А потом ты начал ставить грань, заставлял меня смотреть на тебя в кабинете только как на психолога, не позволял приблизиться к себе как к человеку и меня это обижало. И до сих пор обижает, если честно… Я не могу понять, ощущение словно ты относишься ко мне как к пациенту, а любовь твоя обуславливается восхищением запущенностью моей психиатрической картины. — Хороший вывод, ничего не скажешь, — поджимает губы Шаст, скрещивая руки на груди, приваливаясь спиной к стулу. — Я не знаю, как тебе это сказать, Арс, потому что не уверен, что ты поймёшь меня правильно, хотя мне кажется именно сейчас ты и сможешь понять правильно, — Шаст потирает пальцами подбородок, раздумывает пару секунд. — Видишь ли, для меня нет никакой разницы. Друг, любовник, пациент, клиент. Для меня этой грани не существует. Знаешь, почему? Потому что я в первую очередь в каждом из них буду видеть человека, личность. А личность неотделима от своих травм, от своих расстройств и боли. Личность состоит из этого. Нельзя говорить, что ты любишь океан, если тебе не нравятся волны, нельзя говорить, что тебе нравится зима, но при этом ты ненавидишь снегопад. Одно — часть другого. Я не могу любить тебя, думая при этом, что, пф, стокгольм, депрессуха и кошмары, это там осталось в кабинете, тут он просто зайка. Я не могу разговаривать с тобой в кабинете, забывая как ты ведёшь себя в жизни. Одно — часть другого, Арс. Ты-клиент или ты-человек, не важно, это одна и та же личность. И весь твой ужас, твою боль, твои травмы нельзя просто отделить от тебя и оставить в кабинете. Шаст разглядывает Арса, тот молчит, но точно понимает его, Шаст видит, как к Арсу приходит облегчение, то, что для Шаста нет разницы, не значит, что он во всех видит клиентов или пациентов, это говорит о том, что он в первую очередь видит в каждом человека. — Помню, Окс меня когда-то спросила, если тебе доведётся когда-нибудь пересечься с тем парнем, что лежит в палате, к которому тебя не подпускают, сможешь ли ты относиться к нему просто как к человеку или же всё-таки будешь смотреть на него как на пациента? Я сказал то же, что и сейчас. Нет разницы. Человек есть человек. Личность есть личность. Слабая, крепкая, стабильная, импульсивная, с расстройством, здоровая. Так, ну должен сказать, что у меня есть одно исключение: с шизофрениками я общался по-другому, я бы с ними вообще предпочёл не общаться, они реально пугают, — выставляет вперёд ладони Шаст, пока Арс уже начинает утопать в своих мыслях, когда Антона разносит на дискуссию про то, что сложно сказать, что у запущенных шизофреников сохранилась личность, но даже не запущенные случаи иногда очень страшные, Шаст рассказывает какую-то историю про то, как пришёл в палату к одной болеющей и она всю беседу говорила Шасту, что позади него стоит его мёртвый отец, Шасту хотелось плакать и биться головой об стол, потому что его эти слова реально пугали, у него всю беседу волосы дыбом стояли. Арс слушает его, но немного отвлекается, рассматривает его больше: красивый и живой. Шаст любит людей, он это уже говорил, но настолько, чтобы даже к психам относиться просто как к людям, словно и не в психушке они лежат, Шаст — это что-то невероятное. — В общем, я подумал тогда, что стоит попросить Диму забрать её у меня, а он с меня посмеялся, — дуется Шаст. — Я взбесился, пошёл снова к ней на беседу, а она говорит: «Папа просил Вам передать, чтобы курили поменьше». Я обосрался, — заключает Шаст, пока Арс прыскает со смеху. — И тебе смешно. А мне страшно до сих пор! Мне же для счастья призрака рядом не хватало… — Шаст, у неё галлюцинации, ты сам сказал: шизофрения, — улыбается мягко Арс. — Да, знаю, но всё равно жутко, — Шаст ведёт плечами, как бы стряхивая со спины неприятные мурашки. — Так вот, я отвлёкся, когда я говорил это Окс, я прямо видел, как она испугалась. Я подумал: браво, ещё один человек, подумает, что ты всех в больничку прописываешь. А потом она как будто… Не знаю, как это объяснить, начала наблюдать за мной что ли. И в один день сказала: «Так ты имел в виду, что каждый из них для тебя человек? Параноик, с расстройством, с неврозом. Главное ведь, что это человек, да?». Хах, мне тогда прямо полегчало, хоть кто-то понял. — Поэтому она отправила меня к тебе, — понимает вдруг Арс. — Что? Окс направила? Но ведь Серёжа, — удивляется Шаст. — Нет, как оказалось, его надоумила Оксана. — Хм, ясно. Ну, я почти не удивлён. Помню, мы сидели с ней иногда на коридорах лечебницы, я пытался разведать что-то про тебя, но она говорила: если придётся, я сам всё узнаю. Словно вбила в меня эту задачу. Хотя мне нравилось с ней говорить о том, о чём мы могли говорить. О книгах, о фильмах, о песнях. Помню, она поспорила со мной как-то, чуть ли не в пух и прах со мной разругаться хотела, — Шаст прыскает со смеху, вспоминая тот день, — доказывала, что у Градусов лучшая песня «Голая», а я всё пытался доказать, что… — «Режиссёр», — хмурится Арс. — Да! И ты тоже так думаешь? — хлопает в ладоши Шаст, но замирает видя, как сильно изменилось настроение Арса. — Нет, я вообще их не слушаю, — сильнее хмурится Арс. — Откуда я знаю это? Стой, Шаст, а вы всегда говорили, сидя под моей палатой?.. — Ну, да… Оксана всегда сидела там. — А я мог… это слышать? — Не думаю, что мы говорили так громко, — тушуется Шаст, — к тому же это ведь было в первые месяцы твоего пребывания, ты был не в сознании. — Но мой мозг мог получать эту информацию и запоминать её? — настаивает Арс. — В целом, да, — кивает Шаст. — Как человек, лежащий в коме, слышит то, что ему говорят. — Подожди, а ты пел? — вдруг встрепенулся Арсений. — Что? Ну, бывало, наверно, — пожимает плечами Шаст. — Концерты не устраивал, но что-то напевать мог, — Шаст смотрит как-то встревоженно за Арсом, который подхватывает свой дневник с лечебницы, листает лихорадочно, пытаясь что-то найти. — Арс? — Сейчас-сейчас, секунду, — бормочет Арс. — И правда, с содержанием было бы неплохо, а так, что в голове полный хаос был, что в тетради. М-м-м… Здесь? Нет, не то. — Что ты ищешь? — хмурится Шаст. — Вот оно! А нет, это Аня… — Какая Аня? — не понимает Шаст. — Сестра, забей, — отмахивается Арс, продолжая листать страницы. — Вот. Точно. Да. Читай, — требует Арс, пододвигая к Шасту открытый дневник на определённом развороте. — Ты хотел, чтобы я не читал при тебе, — сомневается открыто Шаст. — Да, но это не то, просто прочитай, вот эту страницу, пожалуйста, — настойчиво тычет пальцем Арс. — Ладно, — вздыхает Антон, беря дневник в руки, смотрит на страницу, на которую указывал Арс. — Почерк у тебя, конечно… — Шаст, я только начал приходить в себя, у меня был дикий тремор и рука болела сильнее, чем сейчас, не придирайся к моему почерку, — фыркает Арс. — Вечно у тебя оправдания, — язвит Шаст, на что Арс только глаза закатывает. «Всё никак не могу отделаться от этой проклятой мелодии, застряла в голове, просыпаюсь — слышу её, ем — нахожу её в грохоте столовых приборов, ложусь спать — слышу её в тишине и глухих шагах по коридору. Псих сказал, что, может, я просто услышал её где-то: по радио в комнате отдыха или на звонке у кого-то на мобильном...». — Псих? О ком это? — хмурится Шаст. — Дима, я так сокращал слово «психиатр», — качает головой Арсений. — Не обращай внимание. — Психиатр — это псих, круто, и сколько тут таких сокращений? — Арс только плечами пожимает. «Мне кажется, я услышал её во сне в первый раз, я знаю, что это маловероятно, тогда ведь я бы не помнил её так отчётливо. Да и песня какая-то странная для того, чтобы это был какой-то сон, мой мозг сам бы такое не придумал, хотя я уже и не знаю, что от него ожидать. Что-то про мух, ложь и рассвет. Бред какой-то. Помню мотив, помню голос, который её пел, но не знаю, откуда это. Может, я правда болен? Никак не пойму, откуда это в моей голове». — Мухи, ложь и рассвет, — повторяет глухо Шаст, прикрывая дневник. — Что-то бессвязное. — Значит, просто сон, — разочарованно вздыхает Арс. — Хотя я до сих пор помню мелодию, она до сих мне снится иногда, — Арс пытается промычать мелодию, но сбивается с ритма, пытается передать тональность, ноты, но толкового ничего не выходит. — Я… стой, ещё раз, — Арс пытается снова пропеть, но выходит ещё хуже. — Я безнадёжен, — прячет лицо в ладонях Арс. — Медведь на ухо наступил. — И пока эта муха будет гладить свои лапки, я буду говорить, что у меня всё в порядке, в среднем человек в день может врать до двухсот тысяч раз, вот и я солгу сейчас, — пропевает Шаст, простукивая пальцем по столу ритм мелодии, — Шаст хочет спросить у Арса, та ли это песня, но у него всё на лице написано, тут и ответов не нужно. Боже… Шаст помнит, как пел её, это было одно из его ночных дежурств в лечебнице, он не знал, чем себя занять, это был день, когда с момента смерти отца прошло ровно восемь лет, Шаст бы, если бы не дежурство, если бы не работа, поехал в Воронеж, навестил бы могилу, но по времени не получилось. Дима предлагал ему, но Шаст отказался, на самом деле, он признал это позже для себя, посещение кладбища никак не успокаивало боли внутри, а усиливало её в тысячу раз, вскрывало по новой заживающие раны, жгло изнутри сердце. Шаст сидел на том самом коридоре, уже больше по привычке, тут было много его пациентов, но он привык сидеть возле палаты другого, даже не своего. В ту ночь было так тоскливо, Шаста эта песня успокаивала, умиротворяла, в ночных коридорах лечебницы была просто потрясающая акустика. Он бы никогда не подумал, что, спев её тогда, мог взаимодействовать с кем-то, взаимодействовать с Арсом. А получается это и было их самым первым настоящим взаимодействием. Пусть они оба и не знали об этом. — Так всё-таки ты, — улыбается Арс грустно. — Это удивительно… — Я бы сказал жутко. Ну, если ты про то, что наши жизни начали переплетаться ещё задолго до нашей встречи. — Удивительно, — настаивает Арс. — Слова этой песни… Я надеюсь я не вбил тебе какой-то алгоритм во сне, из-за чего ты и начал говорить что угодно, но только не про своё реальное психологическое состояние. — Это я стал делать задолго до лечебницы, — тихо говорит Арс. Взгляд Шаста как-то меняется, становится таким тёплым и, Арсу больно об этом думать, любящим, словно Арс сейчас сказал или сделал что-то хорошее для него, но ведь он сказал про то, что уже давно такой невыносимый упёртый баран. — Чего ты? Так смотришь… — Ты перестал ставить себе рамки в разговорах со мной. Перестал отсеивать то, что сказать можно, а что нельзя. Теперь ты просто говоришь то, что думаешь… — Я уже давно сказал тебе, что ты можешь прямо спросить, а я отвечу тебе, Шаст. — Нет, тогда ты всё ещё блокировал многое, обходил некоторые темы стороной, думал, прежде чем сказать, а сейчас просто говоришь, — улыбается ярче Шаст. — Звучит не очень хорошо, — морщится Арс. — Звучит замечательно, — смеётся Антон. — Хочу, чтобы так и было. Чтобы ты говорил мне всё, что первое приходит в голову, чтобы говорил всё, что хочется сказать. Скажи, что думаешь. — Мне нравится эта песня, — улыбается Арс, — хоть она и играет уже в раз сотый, что начинает немного напрягать, но в целом, обстановке идёт. Шаст краснеет резко, понимая, что у него до сих пор на колонке играет Гречка, которую он не удосужился выключить. — Я… Такое настроение просто, — машет ладонью Шаст, пытается отогнать краску с щёк. — Настроение четырнадцатилетней влюблённой девочки? — смеётся тепло Арс. — У музыки нет возраста и пола, — фырчит Шаст. — Но есть чувства, — кивает Арс, вставая из-за стола вслед за Шастом, который порывается к колонке, хочет выключить песню, но Арс перехватывает его за руку, притягивает к себе, прижимая двумя руками к груди. — У меня тоже. — Нет возраста и пола? — не может сдержать этой колкости Шаст, у Арса мурашки по коже от того, как он на него смотрит, никто на него не смотрел так. — Язва, — хмыкает Арс. — Есть чувства. У меня есть чувства к тебе, Шаст. — Теперь вижу, — шепчет Антон. Шаст прижимается губами в почти что боязливом поцелуе, словно всё ещё сомневается, что всё это происходит на самом деле, словно ещё не может до конца поверить в то, что Арс здесь, Арс с ним и не только в пространственном смысле. Арс выбрал его, и это произошло не только что, это произошло раньше, Арс был искренен с ним в своей заботе, в своих страхах и сомнениях, в своих желаниях и поступках. И сейчас он с ним, здесь, честен с ним и открыт как никогда, протягивает своё полыхающее сердце на раскрытой ладони, надеясь, что его не подведут. Шаст не подведёт. Арс отвечает на этот поцелуй без напора, мягко, словно даёт Шасту какое-то обещание, которое нельзя выразить словами, но которое, Арс не сомневается, тот поймёт. Шаст вообще поймёт абсолютно всё, что у Арса на душе, что в голове. У Шаста был ключ с расшифровкой, у него был ключ от той двери, за которой Арс прятал всех своих демонов. Шаст не убьёт их, не позволит им навредить кому-то, он успокоит их, приручит, превратит во что-то человеческое. Спасти человека никогда не поздно… «Не улетай, не исчезай, я умоляю, люби меня, люби». — Арс, — Шаст всё-таки дотягивается до колонки, выключает её, тут же возвращается к Арсу, обнимая его двумя руками за пояс, потирается трепетно кончиком носа о переносицу, как и перед их самым первым поцелуем. — Я люблю тебя, — говорит Шаст, прижимаясь лбом ко лбу Арса, пытается смотреть на него. — А я не могу сфокусировать зрение на таком расстоянии, — нервно усмехается Арс, пряча очередной приступ боли в груди. — Я буду говорить тебе эти слова столько раз, сколько нужно. Если ты думал, что я перестану после твоих слов, что ты не можешь это даже слушать, ты ошибся. Я буду говорить это столько раз, сколько необходимо, чтобы ты перестал чувствовать боль, когда я это говорю. Ясно? — Прекрасно, — отвечает в рифму Арс, пряча улыбку у Шаста в плече. — Больно, но прекрасно. — Попахивает мазохизмом… — Не начинай, — фыркает Арс. — Ты поел. Теперь надо уложить тебя спать. И ни слова про то, что ты не ребёнок и тебе двадцать девять и далее по списку. Уже, — Арс проверяет время на наручных часах. — Уже шесть часов утра, Шаст, а ты спал нормально неизвестно когда. Последние двое суток тебя измотали до ужаса, как и меня, но я хотя бы спал последние ночи. — Я спал сегодня, то есть, уже вчера, получается, — фыркает на него Шаст. — Ага, а потом проснулся в два часа ночи, ушёл в гостиную читать книгу, а ко мне вернулся только под утро. Всё-то он знает, думает Шаст. Ему на Арса сейчас только фыркать хочется. Есть какая-то тонкая грань у заботы Арса, когда он просто заботится и когда начинает заботиться, словно о маленьком ребёнке. Эту грань трудно почувствовать, и пусть Арс говорит, что не относится к нему так и помнит, что Шаст гораздо взрослее внутри и опытнее, чем большинство в его возрасте, но всё равно он иногда начинает с Антоном чуть ли не сюсюкаться. Шасту кажется, что это началось с того момента, когда он впервые показал Арсу свою слабость. Точнее, даже не так, это происходило каждый раз, когда Антон оказывался наиболее уязвимым. Когда у них всё шло к расставанию с Ирой и Шаст пришёл голодный и с болящей шеей и спиной после ночи на диване. Когда Шаст волновался по поводу того, что Арс наверняка выберет вернуться к Андрею, а Шаст останется один. И сейчас, когда Шаст пережил похожий страх, но в совершенно других обстоятельствах ещё и с вопросом: кем его считает для себя Арсений? Шасту бы думать, что Арс проецирует на него уже известные ему приёмы манипуляции, тот же стокгольмский синдром — проявить заботу к тому, кто в ней сейчас отчаянно нуждается — только в гораздо более смягчённых условиях. Но, тем не менее, Арс мог думать об этом, ему это схема уже знакома: заставлять людей думать, что он может дать им то, в чём они больше всего нуждаются. Только вот сейчас у Антона эта мысль отпадает очень быстро, она и пришла-то неосознанно, словно бы даже как-то рефлекторно, словно его сознания в целях ещё хоть какого-то самосохранения пытается защищаться, увидев уже однажды в Арсе угрозу, ещё и Андрей эти опасения подкреплял своим «ты влип». Но сейчас Шаст уверен на все сто процентов, что Арс его любит. И только какая-то пакость на задворках сознания шепчет, плюясь ядом: «Они все так думали». Будет забавно, ну, по-чёрному забавно, конечно, если после всего, что было, они с Арсом поменялись местами. В том смысле, что, когда Арс пришёл к нему на сеанс с проблемами в доверии, у Шаста к тому доверие сформировалось как-то само. Шаст знал, чего от Арса ждать, потому что сразу определил модель поведение жертвы, сразу смог рассчитать, на что этот человек способен, рассмотрев его стержень. Но после всего… Шаст понимает, что ему сейчас придётся подлатать собственное доверие к Арсу, надо убедиться, что всё так, что всё это правда, ещё раз и ещё раз, пока этот мерзкий голос не утихнет и не перестанет вводить Шаста в сомнения. — Шаст! — слышится из ванны, Антон пытается вспомнить, в какой момент вообще отправил Арса туда, видимо, снова сказал всё и сделал на автомате, пока рассуждал, в принципе ничего нового. — Я слегка… Не как ты. — Чего? — хмурится Шаст, подходя к двери ванной, чтобы лучше слышать Арсения. — Я не беру домашнюю одежду, когда еду к кому-то в гости, — доносится приглушённо из-за двери. И правда, одно из первого, что Арс ему сказал, было: «Это не мой дом». Шасту от этих слов тоскливо стало, вот он словно ещё тогда ехал к Арсу с чётким ощущением того, что он может там себя почувствовать как дома, там Граф, который его признал, Шаст знал, где продукты, где лекарства, знал, что в какой комнате и где что найти, словно дом Арса был и его домом с чуть ли не первого визита к нему. У Шаста, когда он там впервые переоделся в домашнюю одежду, были сомнения насчёт того, как это воспримет Арс, как на это отреагирует, как интерпретирует, но сомнения насчёт того, что он может себе это позволить, у него даже не возникало. У Арса же всё наоборот. Он словно весь сжимается, тушуется как-то, когда находится на чужой территории, когда он там, где прежде не бывал. Как нервничал у Шаста в кабинете в первое время, как мялся и сейчас на пороге дома. Шаст уже предполагал, что это может быть обусловлено какой-то ошибкой в детстве, словно он влез на чужую территорию и был за это наказан, вот теперь и боится так ступать без конкретного разрешения. Он не взял одежду — это говорит о том, что он был не уверен, что Шаст его впустит, или что не позволит остаться Арсу? Вот насчёт этого ему точно не стоило переживать, мог бы взять сюда хоть чемодан со своими вещами, Шаст бы только рад был, ну, разумеется уже после того, как они обсудили то, что между ними. А так, мог бы брать сколько угодно своих вещей, а то приехал без никакой одежды и… Шаст краснеет мгновенно, он идиот, Арс это сказал только с одной целью, а он тут уже психоанализ начал писать… — Тебе дать одежду? — спрашивает Шаст, приваливаясь лбом к двери, он чувствует, как у него полыхают щёки, ну, идиот ведь, Арс стесняется одежду попросить, а он тут его прошлое начал угадывать… — Да, было бы неплохо, — смущённо говорит Арс. — Если не жалко. — Дурак, — фыркает Шаст, не зная, кому эти слова больше посвящает Арсу или себе. Скорее, больше всё-таки себе. — Шорты с байкой пойдут? — Только если они не короткие, — предупреждает Арс. — Да нормально, мне до колена, тебе, значит, даже чутка длиннее будут. Арс ходил в душ дома, сейчас он, скорее, просто ополоснулся после уличной пыли и грязи уличной одежды. Что там Шаст говорил? Первые звоночки ОКР? Ну-ну, просто Арс слишком чистоплотный и брезгливый и не больше. Арс приоткрывает дверь, когда в неё два раза стучат, Шаст протягивает ему через щель одежду, отвернувшись при этом в обратную сторону, будто не хочет Арса смутить даже мимолётным своим взглядом. Арса это откровенно трогает, он высовывается из-за двери совсем чуть-чуть, привставая на носочки, оставляет на щеке Шаста короткий поцелуй и тут же заползает обратно в ванную. — Это издевательство, — категорично заявляет Арс, выходя из ванны, заходит в спальню к Шасту как-то интуитивно. У Антона дыхание останавливается. — Я уверен, что это и не твой размер, ты не настолько огромный… — Оверсайз, — отзывается глухо Шаст. — Очень «овер», — хмыкает Арс, рассматривая себя в зеркало шкафа в спальне. Ворот висит, ключицы фактически голые, если надеть капюшон, Арс в нём просто утонет. Рукава приходится подтягивать, чтобы они не висели ниже пальцев, да и в целом она настолько длинная, что фактически закрывает края шорт, Арс как будто в одной байке вышел из душа. — Я тебя сейчас съем, — говорит с грустью Шаст, обнимая крепко Арса со спины. — Я не могу… Какой же ты красивый. — Это ты меня ещё в очках не видел, — пытается отшутиться Арс, чтобы не выдать весь свой трепет и чувства, которые в нём вызывают слова Шаста, его реакции на него. Хотя… зачем это от него прятать? — Нет, ну, я предупредил, — смеётся Шаст, затягивая Арса на кровать, опрокидывая их двоих на неё. Шаст нависает над Арсом, опираясь на локти, расставленные по обе стороны от его головы. Антон осыпает всё лицо Арса ото лба и кончика носа до подбородка и угла челюсти короткими, немного торопливыми, но оттого не менее тёплыми поцелуями, а потом прижимается длительно губами к губам Арса. Шаст чувствует, что Арсений напряжён, и ему это не нравится: Арс не должен так напрягаться рядом с ним, не должен бояться, что Шаст сделает что-то против его воли с его телом, Шаст никогда Арса так не обидит. — Боже мой, какой же ты милый, — урчит Шаст, наваливаясь на Арса всем телом, обвивая его всеми конечностями. Арс терпит около минуты, но потом всё-таки не выдерживает, Шаст тяжёлый, воздуха начинает не хватать. — Шаст, слезь. — Нет… Моё, тут всё моё… — Если ты сейчас же не слезешь с меня, я никогда больше не надену ничего из твоих вещей! — Да-а-а? — расплывается в улыбке Шаст. Он говорил не про одежду, говоря «моё», скорее, он вкладывал что-то вроде… «тут мои сердце и душа», но забавно, что Арс вот так его слова понял. Хотя, нет, понял он наверняка правильно, просто ещё с этим и осознал, чем эта реакция в виде резкого умиления Шаста вызвана. — Не командуй мной, Арс, не ставь мне условия, когда ты так делаешь, их так и тянет нарушить. — Тебе же хуже, — пожимает плечами Арс. — Мне? Если я не слезу с тебя, ты больше не наденешь мою одежду, так? — лыбится Шаст. — То есть, в таком случае, — он распластался на Арсе ещё сильнее. — Тебе придётся её снять, да? — Я не это имел в виду, — краснеет резко Арс. — Серьёзно, ну, Шаст, слезь, пожалуйста, мне тяжело… — Вот так, Арс, по-человечески просить, а не пытаться управлять, — улыбается Шаст, целуя коротко Арса в лоб и тут же слезая с него. Арс только губы поджимает. — А теперь спать. — Пол седьмого, — вздыхает Арс. — Мы проспим весь следующий день… — Хорошо, что завтра воскресенье. — Мы могли бы провести его вместе, — снова вздыхает Арс, заползая под одеяло, пока Шаст выключает свет. — И проведём, — усмехается тихо Шаст, переходя в темноте на шёпот. — Провести для меня не равно проспать вместе, Шаст… — А что бы ты хотел делать? — тишина как-то затягивается, но Антон не верит, что Арс мог так быстро уснуть. — Арс? — Я… Прости, я просто задумался. Не знаю, я всегда на такие вопросы отвечал что-то вроде «Мне всё нравится, чего бы ты хотел или хотела?». И это всегда прокатывало. — Со мной не прокатит, — хмыкает Шаст. — И ты это знаешь. — Я задумался, не потому что понял, что ты не дашь мне свалить выбор на тебя. А потому что почувствовал… Я сам не хочу переваливать его на тебя, Шаст, с тобой хочется делать то, что нравится… — И что тебе нравится? — улыбается Шаст, Антон понимает, что на честность Арса начинает как-то подсаживаться, он буквально чувствует эйфорию каждый раз, когда Арс говорит ему что-то прямо и как есть и при этом абсолютно искренне. Бальзам на душу. — Нравится, я не знаю, Шаст, это странно? — отзывается Арсений потерянно. — Нет, — мотает головой Шаст. — Это не странно, Арс. Хочешь мы будем вместе искать, что тебе нравится? — Очень хочу, — кивает Арс, подползая к Шасту под бок. — Очень-очень. — Значит, завтра, как только проснёмся, будем искать, что тебе нравится, — улыбается тихо Шаст. — Как? — У меня хорошая фантазия… — Ты же не вкладываешь сюда какой-то… сексуальный подтекст? — Я даже не думал об этом! — распахивает уже слипшиеся глаза Шаст. — Ладно, прости, — смеётся Арс, разворачиваясь к Шасту спиной, прижимается к нему всей поверхностью тела. — Узнаем, что тебе нравится из еды больше всего. Попробуем что-нибудь новое из вкусняшек, алкоголя, пройдёмся по парку, в котором никогда не были, найдём хоть что-то, что тебе понравится, — говорит Шаст с улыбкой, что уже не покидает его губы. — Сходим на выставку, споём в караоке, что угодно, Арс. Точнее, много всего и разного, чтобы было из чего выбирать. — Шаст, — зовёт шёпотом Арс. — М? — Обними меня, пожалуйста… — Шаст эти слова едва ли слышит, но от них в душе что-то скрести начинает, почему в нём чувствуется так много грусти, когда он просит о чём-то? — Это мне точно нравится... Шаст ничего не отвечает, поворачивается на бок, прижимая Арса к себе, обнимает его со спины, утыкаясь носом в макушку. — Мне жаль, — доносится едва слышно до ушей Шаста, Антону бы снова ругать Арса за эти извинения за всё подряд, но это было не извинение, Арс сказал это так… Словно констатировал факт, словно это какой-то кусок его биографии. "Я голубоглазый брюнет. Мне жаль". Вот как это прозвучало, словно он просто говорит очевидную вещь, которую знает о себе. — Арс? — в комнате тишина, и Шаст понимает, что эти слова были произнесены Арсом уже во сне и оттого становится хуже в разы. Арс постоянно извинялся, просто это была форма речи или же он старался отделаться от вины хоть частично, но он всегда извинялся. Арс чувствует вину за себя? За то, какой он? Если так, то Арс на самом деле просто напуганный ребёнок, которого жизнь научила быть именно таким против его воли. Семья убила в нём способность доверять и доверяться другим людям, они забрали у Арса честность и мечты, они сделали его лучшим, но чёрствым и пустым. Семья должна была убить в Арсе хорошего человека, и Шаст думал, что у неё вышло, но эти слова… Всё, что Арс говорил сегодня и чувство вины… Они не смогли убить в Арсе хорошее, оно напуганное и затаившееся глубоко внутри, оно израненное и преданное, но оно ещё есть. И Шаст это хорошее подлечит, поможет, не позволит Арсу в эту бездну скатиться, потому что Шаст слишком хорошо помнит, каково это в один день осознать, что в тебе не осталось ничего хорошего. С Арсом такого не произойдёт — Шаст всё для этого сделает. — Я люблю тебя, — говорит Шаст, прикрывая глаза. — Мы узнаем, что тебе нравится… Болтать со спящим тобой, уже входит в привычку... Мы обязательно узнаем завтра, что тебе по вкусу, Арс. Пора начинать жить свою жизнь для себя, а не жить для того, чтобы доказать что-то. В комнате звенит тишина, за окном слышится шум проезжающих машин, шины по мокрому асфальту шумят. Интересно: это слякоть на дороге из-за жара машин или началась оттепель? А может пришла весна?