Про доверие, психологов и оригами

Арс просыпается от возни под боком, пытается по собственным ощущениям понять, сколько примерно он проспал, который сейчас час, но от мыслей отвлекает продолжающаяся возня, Боже, ну что Шаст делает вообще? Арс приоткрывает глаза, чуть щурясь от дневного света, заполняющего комнату, смотрит на это нерадивое чудо, возящееся рядом, Арс хмурится, разглядывая Антона, который пусть и был с закрытыми глазами, но, тем не менее, было видно, что он не спит, хоть и не собирается ещё вставать. Арс проскальзывает взглядом по всей фигуре Антона, после чего с едва сдерживаемым смехом понимает, что этот несчастный запутался ногами в одеяле и никак не может его с себя стряхнуть. Арсений приподнимает собственные ноги, поднимая одеяло, тем самым помогая Шасту справиться с его главной на данный момент задачей. Антон выдыхает облегченно, вытягивая ноги из-под одеяла в сторону, растягиваясь на кровати, устраивает голову у Арса на груди и, кажется, собирается спать дальше. Арс не хочет дальше спать, но и вставать, тревожить сон Шаста, тоже не хочется, к тому же Арсений не может перестать думать, что ему ощущение вот такой простой человеческой близости дико нравится, он скучал по этому чувству, когда ты нужен кому-то, когда можешь спокойно лежать в кровати с человеком не в своём доме. Хотя, задумывается Арс, он не забыл это ощущение, он в принципе его не знал. Если он спал с кем-то ещё во времена студенчества, он никогда не оставался в чужой квартире до утра, скорее, даже уходил сразу, как только были удовлетворены все интимные потребности тела. И не важно был ли в этот момент так же удовлетворён партнёр Арса, он просто мог оставить перевозбуждённого человека и уйти после того, как «сделал всё, что было нужно» ему. Арс думает, что очередная волна вины и отвращения к старому себе — не самое лучшее начало дня. Только вот остановить эти мысли Арс уже тоже не может. Почему? Почему он стал таким человеком? Вроде как, Арс уже и сам ответил себе на этот вопрос, но как будто его собственный ответ его же не устроил. Словно это какое-то тупое оправдание: я стал жесток и холоден к людям, потому что рос в такой среде. Почему, будучи воспитанным в холоде, Арс не стал ценить по-настоящему тепло? Тут ведь при таком воспитании, наверно, есть две модели поведения, которые могут сформироваться при таком влиянии. Либо человек вырастает практически ледяным, становится отстранённым, когда дело касается личного, но при этом пользуется людьми в своих интересах, бросает их, лишь бы не привязаться ни к кому, подчиняет, чтобы не оказаться брошенным, манипулирует, чтобы не быть использованным. Таким вырос Арс. Либо же человек становится замкнутым, скромным, но он начинает настолько ценить заботу и сострадание в свою сторону, что невольно подчиняется каждому, кто оказался добр к нему. Арсений думает, что лучше бы он вырос таким. Да, вероятность того, что им бы продолжили по жизни пользоваться, просто вытирали бы об него ноги и не ставили ни во что, вырастает пропорционально, но уровень мудачизма был бы на нуле, Арс бы не навредил стольким людям. А может, он снова пытается перейти в позицию жертвы? Думает, лучше бы я был такой, потому что тогда всё дело было бы не во мне, мной бы просто пользовались, я был бы тем, кто нуждается в помощи? Но ведь между двумя этими моделями поведения можно найти золотую середину: научиться замечать, принимать и ценить заботу и доброту в свою сторону, но при этом не позволять никому собой управлять. Быть благодарным, но не контролируемым, сочувствующим, но не тряпкой. Всегда ведь есть золотая середина — надо только найти её, научиться ей следовать. Арс уверен, что с этим ему поможет Шаст. Антон словно собака поводырь, которая во внутренней тьме Арса ориентируется лучше, чем он сам, ведёт его, куда нужно, постепенно, не торопясь. Он точно так же не видит ничего в этой тьме, но у него есть какое-то чуть ли не сверхъестественное чутьё, он видит Арса насквозь, он может объяснить каждый его шаг, едва узнав об этом шаге, Шаст сможет вывести к свету… — Когда у тебя такое лицо, с тобой так и хочется сделать что-то нехорошее, — хрипит сбоку Шаст и, когда Арс смотрит на него, Арсений понимает, что Антон рассматривает его уже какое-то время, причём впритык, а Арс даже не заметил этого, слишком глубоко в себя ушёл. — Что? — хмурится Арс, не расслышав толком за мыслями слова Антона. — Говорю, когда у тебя такая жалобная моська, с тобой дико хочется сделать что-то нехорошее, — повторяет Шаст, ухмыляясь. — Боже, — вздыхает Арс, закатывая глаза, он выворачивается из рук Шаста, укладывается сам у него на груди, вслушиваясь в звук ускоренно бьющегося сердца. Успокаивает… — Ты же будешь со мной? — тоскливо спрашивает Арс. Шаст не знает, что происходит у Арса в голове, но он знает взгляд, с которым застал Арсения, когда проснулся, тот явно вспоминал что-то и взвешивал, возможно, свои старые поступки, былые решения. Это хорошо, думает Антон, Арс должен переосмысливать своё прошлое, должен заново оценить всё то, что делал, как поступал с людьми, и Арс должен прочувствовать вину за это. Нет, Шаст не горит каким-то ярым чувством справедливости, желанием отомстить за тех людей, с которыми Арс был мудаком, за себя, которого Арс поначалу так же хотел использовать. Нет. Шастом движет всё тот же мотив. И сейчас он понимает, что трезвое чувство вины станет новым толчком для Арса. Он не должен начать убиваться и не должен идти прыгать с моста, упаси Боже, нет, ему просто надо осознать, что он поступал несправедливо, ужасно, некорректно, ему надо почувствовать рациональную вину за прошлого себя, чтобы получить реальный толчок к изменениям — мотивация. Именно это переосмысливание и новое взвешивание своих поступков приведёт Арса к выводу о том, что он хочет и будет стараться измениться. Только вот Арсу не совсем нужно меняться, скорее, ему нужно перенаправить определённые качества в другое русло. Он агрессивен и манипулятивен в личных отношениях с людьми, ему надо стать таким при работе с конкурентами, а мягкость и нерешительность, что начинает у него просачиваться в ключевые моменты на работе, наоборот перенести в личную жизнь в виде уступчивости и повышенной эмпатии к партнёру. Шаст ещё не совсем уверен в том, как именно это сделать, но что точно будет всему этому способствовать — это время, которое они проведут с Арсом вдвоём. Антон сможет наблюдать за ним, подчёркивать поведение в различных ситуациях, да и Арсу это поможет справиться со многими… Ладно, Шаст просто хочет больше проводить времени с Арсом. За неделю, что он уезжал на учёбу, он по нему реально изголодался, Шаст пытается определить для самого себя, когда успел так сильно к Арсу прикипеть, но быстро понимает, что на это повлияло не время. Времени у них с Арсом на них двоих как раз-таки было мало. Дело не во времени и его количестве: вся та связь и её глубина, уровень доверия и любви к Арсу сформировались из-за его поступков. Сложно объяснить, какие именно поступки к чему конкретно привели, просто… это Арс. Если бы Шаста кто-то спросил: почему так, почему он? Он бы ответил именно это. Просто это Арс. — Шаст?.. — Прости, я задумался, — Шаст целует коротко Арса в макушку, — буду, конечно, куда ж я денусь, Арс, — смеётся он тихо, обнимая Арсения двумя руками. — Я не буду спрашивать, что происходит у тебя в голове. — Потому что и так это знаешь? — усмехается грустно Арс. — Потому что считаю, что ты должен всё это обдумать сам и прийти к своему выводу, а вот вывод мы уже обсудим вместе. — Ты говорил, что сегодня мы будем отдыхать, искать, что мне нравится… — разочарованно вздыхает Арсений. — Арс, — Шаст смеётся тихо, тут же ловит на себе возмущенный взгляд Арсения. — Я и не говорил, чтобы ты делал этот вывод прямо сейчас, сегодня. Я так, на ближайшее будущее. А сегодня всё, как и обещал, — Шаст снова не сдерживает своих эмоций, целуя мягко в макушку. — Люблю тебя. — Решил меня с утра напрячь? И стой. Что значит сделать что-то нехорошее, когда у меня такое лицо? — возмущается крайне запоздало Арсений, вызывая у Шаста фактически хохот. — Какой своевременный вопрос, — смеётся Шаст. — А вообще, Арс, я понимаю, что ты по привычке пытаешься перевести тему, когда тебе некомфортно, — улыбается мягко, — но тебе не нужно этого делать со мной, и, пойми, я не жду от тебя каждый раз ответа на выражение моих собственных чувств. Просто я хочу говорить об этом. И я говорю. Я люблю тебя, Арс. «Я тоже хочу говорить об этом, — думает Арсений, пропитываясь изнутри досадой, — но я не могу. Почему, блять, я не могу это сказать?». — Разве тебе не неприятно? — тихо спрашивает Арс. — Говорить такое, а в ответ тишина… — Ты думаешь, твоя попытка сменить тему как-то сглаживает этот момент? — Шаст задумывается на секунду. — Скорее, наоборот, Арс, — не соглашается всё-таки Антон. — Когда я говорю это и ты молчишь, я понимаю, что ты эти слова осмысливаешь, а для меня важно, чтобы ты их осмыслил, чтобы понял, что значишь для меня. А когда меняешь тему, ты будто пытаешься сделать вид, словно вовсе ничего не услышал, вот это более неприятно. — Понял, — кивает слабо Арсений. — Прости. — Не прощаю, — фыркает Шаст, — потому что прощать не за что. Всё нормально. Хорошо, что мы это обсудили. И если тебя это тревожит… То есть, ты ведь сам сказал, чтобы я смотрел на твои действия, поступки, так что ты можешь отвечать не словами, когда я говорю, что я люблю тебя… Арс прижимается губами мягко к губам Шаста, держа аккуратно за подбородок, притягивая ближе к себе, зарывается второй рукой в шевелюру крайне растрёпанную после сна, прижимается плотно грудью к груди Антона, получая от этого соприкосновения особенное удовольствие. — Примерно так? — улыбается в губы Арс, толком не отодвинувшись даже. — Да, так неплохо, — усмехается Шаст. — Только мне не нравится, в каком ты положении, не думаю, что стоит опираться на рук… — не успевает Шаст договорить, как Арсу после стойки на локтях руку закономерно сводит судорогой и он валится на Шаста, чуть не рассекая ему лбом губу. — Блять, вот, о чём я и говорил! — вскрикивает Шаст, скатывая Арса с себя, он берётся за больную руку, принимаясь Арсу массировать раздражённые мышцы. — У тебя рука начинает болеть, когда ты слишком много думаешь и, походу, когда не думаешь вообще, — бурчит Антон. — Ну вот как ты додумался на неё опереться? — Надо съездить к Графу, — говорит вдруг Арс, вспоминая ассоциативно после вспышки боли в руке про кота со сломанной лапой. — Так, — Шаст смотрит на время, прикидывая в уме, — два часа дня, поспали мы… пять часов? Какой ужас… — Ну, вообще-то семь, Шаст, но, ладно, я понял, что математика — не твоя сильная сторона, — язвит Арс. — Откушу тебе голову. — И кто тебя целовать будет? — усмехается Арс. — Какой же ты всё-таки противный, — фыркает Шаст, подрываясь с кровати. — Я в ванную, а ты пока подумай, куда хочешь сходить. Арс ничего не отвечает, на самом деле у него уже давно в голове есть некий список мест, в которых он хотел бы побывать, список вещей, которые он бы хотел попробовать. Можно сказать, что этим списком отчасти был определённый «раздел» дневника пациента, который Арс привёз Шасту, там это, конечно, не структурировано так, как сейчас собрано в его голове, там это бессвязный поток желаний, которые никак не переставали формироваться в его сознании, когда он начал впадать в отчаяние из-за того, что думал, что из лечебницы его уже не выпустят. Там это звучало как поток нытья из разряда: я столько ещё не успел сделать, столько попробовать, о бедный я! В общем, если откинуть этот бред отчаявшегося и саможалеющего человека, то Арс знал, куда хотел бы сходить и что хотел бы попробовать. Именно поэтому сейчас Арсений решил заняться другим. Он дожидается звука захлопнувшейся двери, который подтвердил то, что Шаст зашёл в ванную, а потом полез к себе в телефон. Вот уж точно какого запроса в поисковике Арс от себя не ждал, по крайней мере, никогда не думал, что станет такое спрашивать в интернете. «Как сказать, что ты любишь, если не можешь этого сказать». Арс правда старается не краснеть, получается, судя по ощущению горящих щёк, хреново. Что ж, как и думал Арс, интернет в таких вопросах — такой же профан, как и он. Потому что Арс находит всё что угодно только не то, что ему нужно. Сначала его заносит на сайт, который определил проблемы: почему вы не можете говорить эти слова — но так и не ответил на вопрос, как их, чёрт побери, сказать! Следующий сайт говорил о том, что, возможно, если Вы не можете сказать эти заветные слова, дело в том, что человек, которому Вы сказать это пытаетесь, не Ваш человек. Арса это взбесило. Потом был сайт, говорящий, если не можете говорить — делайте, показывайте свою любовь жестами и поступками. Это Арс и так делал, ему нужно это сказать. Следующий сайт наконец начал предлагать хоть какие-то варианты. 1. Попробуйте сказать это иначе: например, наоборот или на другом языке. — На другом языке… — вздыхает Арс. Это он мог бы попробовать, но в чём смысл, если Шаст его не поймёт, скорее всего? Или же тут главное сломать барьер для самого себя, чтобы потом было легче сказать прямо? 2. Попробуйте начать с того, чтобы эти слова написать своему любимому человеку: в личном сообщении, в письме от руки, излагая все свои чувства. — Написался уже, — бурчит Арс, бросая мимолётный взгляд на собственный дневник, который сейчас лежал на прикроватной тумбочке со стороны Шаста. 3. Попробуйте сказать эти слова, используя другие речевые обороты… А потом перечислялись словесные обороты для выражения своих чувств, от каждого прочитанного из которых у Арса начинали всё сильнее пылать щёки и кончики ушей. Точнее, не столько от них, сколько от представления того, что Арс скажет что-то такое Шасту. Ты моя Вселенная. Ты не много значишь для меня, ты моё всё. Я хочу каждую ночь засыпать, держа тебя за руку. Ключи от моего счастья в твоих руках. — Посмотрел? — спрашивает Шаст, заходя в комнату. Антон даже теряется как-то, видя, как Арс испугался. Он снова слишком тихо подошёл? Арс чуть ли не подпрыгивает, телефон вылетает из рук, Шаст тянется за ним, чтобы поднять, но Арс, словно спятивший, слишком рьяно торопится поднять его первым, блокируя тут же экран. — Арс, ты чего? — совсем теряется Шаст, замечая ещё и ярко-пунцовый оттенок лица. — Ничего! Ванная свободна? Ну, конечно, свободна, ты же тут! Я воспользуюсь комнатой? Ну, то есть, ванной. Ванной комнатой. — Арс… — Спасибо! — И что это было? — вздыхает Шаст тяжело. Это было, пожалуй, весьма странно. Что Арс делал в телефоне? Ещё и с таким покрасневшим лицом… И он испугался, когда Шаст хотел поднять, боялся, что тот увидит, что у него в мобильном. В любом случае, Шаст не должен в это лезть, что бы там ни было, в этом он уверен точно, у Арса есть свой круг общения, свои люди, у Арса есть часть жизни, которая с Шастом никак не связана и не соприкасается, и так и должно быть, Шаст не полезет во что-то, чётко увидев, что Арс не хотел, чтобы он в это влез. Правда, Антона реально напрягает, что Арсений был явно смущён, хотя, может, это как-то связано с тем, что они сейчас тут вместе? Может, он рассказывал Серёже, что сейчас у Шаста, а Серёга по своему обычаю ляпнул что-то пошлое, вот Арса и смутил? Вполне возможно. В любом случае, Шаст должен только убедиться, что Арс в порядке, а если он хочет оставить часть своей собственной жизни без вмешательства Антона, он имеет на это полное право, нарушить которое Шаст даже не подумает. Шаст не разграничивал «просто людей» и «клиентов», так как в любом человеке видел в первую очередь личность, которая была неотделима от своих психологических травм, расстройств, привычек и боли. Для Антона не было разницы. Именно поэтому очень ироничным многим, кто знал эту особенность Шаста, казалось то, насколько он старается разграничить себя и себя психолога. Но оно и правильно, в прошлом случае: и там, и там — человек. Здесь же: человек и профессионал в конкретной области, представитель профессии. Шаст подмечал за людьми, анализировал их постоянно. Но при этом его модель поведения словно как-то автоматически менялась в тот момент, когда он начинал сеанс и когда оставался просто собой, например, дома. Арс это первое время очень хорошо чувствовал, ощущал эту грань, Шаст помнит, как приехал к Арсу во время начавшейся боли в руке. На вопрос, как Арсений себя чувствует, ему ответили: «Смотря, кто ко мне приехал: Антон Андреевич или Шаст». Тогда Арсений чётко ощущал грань между Шастом, который был по-ленивому тёплым, ребячившимся, немного уставшим, но при этом мягким и вежливым. И между Антоном Андреевичем, который то давал пряник за правильные ответы, чуть ли не почёсывая за ушком, поощряя, то бил кнутом, провоцировал, давил, вытеснял из зоны комфорта и далее по списку. Раньше Арс эту грань ощущал, теперь же, из-за их личных отношений, она начала для него размываться, что определённо не было хорошо, ведь в таком случае Арс начинает проецировать домашнего Шаста на Антона в кабинете, или же наоборот припоминать Шасту дома о том, что он сказал ему на сеансе. Шасту хочется оправдать Арса тем, что он тоже видит и там, и там личность в первую очередь, видит своего Шаста, поэтому и путается, когда и как стоит себя вести… Шаст понимает, что это усложняет как их отношения, так и их работу над Арсением. Но усложняет — не значит делает хуже. В личной жизни Шаст старался максимально блюсти личные границы своего партнёра, не провоцировать на ответы на вопросы, не давить, только заверить, что человек может сам ему открыться, это просто сострадание и поддержка, а не сеанс и терапия, и Шаст в эти моменты становился к чужой боли таким же абсолютно уязвимым. Как это и было в то время, когда Антон остался с Арсением во время ломки, когда Арс мучился, когда жаловался на жизнь в лихорадочном бреду, когда проклинал всех сбитым шёпотом. В такие моменты… Шаст оставался просто Шастом, и любая боль отзывалась в его собственной груди, а боль Арса велика, и тогда, в тот день, она у Шаста отозвалась в сердце очень отчётливо. Сегодня Шаст обещает себе стараться меньше анализировать — просто быть рядом с Арсом, просто поднимать ему настроение, заставлять улыбаться, искать то, что ему нравится, как и обещал. Шаст должен провести с Арсом время, как со своим парнем… Со своим парнем. Шасту всё ещё немного странно это осознавать. Нет, он не сомневается ни в своих чувствах, ни в принятых решениях, ни в том, что выбрал Арса. Дело было не в этом: его жизнь так быстро и абсолютно изменилась. Нельзя сказать «перевернулась» или «стала с ног на голову», просто стала другой, не лучше или хуже, в целом, всё стало совершенно другим, из-за чего Шасту и начинало время от времени всё это казаться каким-то сплошным сюрреализмом. — Когда у тебя такое лицо, с тобой так и тянет сделать что-то плохое, — усмехается Арс, повторяя Шасту его же слова. Он сразу после душа успел переодеться в одежду, в которой был вчера. Только сейчас Шаст рассматривает его толком, ночью, как бы это ни звучало, Антону было совсем не до этого, всё-таки всё его внимание было сосредоточено на лице Арса, на его мимике и на его словах, а не на одежде. А сейчас Шаст может подметить, что Арс выглядит потрясающе, немного непривычно видеть его в такой одежде, а не в обычном костюме, из которых Арсений не вылазил в последнее время, будучи в них то на работе, то на сеансах, то в суде. Шаст не знает, насколько можно сказать, что мужчине под сорок идут эти чёртовы обтягивающие чёрные джинсы с порванными коленками, да и насколько это будет уместно в целом сказать Арсу, не воспримет ли он это как какое-то домогательство? А всё, что Шасту приходит в голову, все формулировки звучат как какие-то подкаты маньяка-насильника. А то, что не звучит так, звучит неуместным для комплимента мужчине, всё-таки у Шаста нулевой опыт романтики с мужским полом… К слову, Арсу бы не стоило надевать эти джинсы в мороз, хоть он и приехал на машине и сразу же пошёл в подъезд. — Ты решил мне вообще не отвечать? — усмехается тепло Арс, опираясь плечом о проём двери. — Я просто… Прости, залюбовался тобой, — улыбается Шаст солнечно, пока у Арса удивлённо взлетают брови. — Классная байка, — решает сказать Шаст, потому что такое замечание про джинсы точно прозвучит как-то неправильно. Да и байка правда классная. Да, лучше рассматривать принт на байке, чем эти ноги… Блять, да что это такое вообще?! — Спасибо, — отвечает Арс с заговорческой усмешкой, подходит медленно к Шасту, сидящему на кровати, а у Шаста в голове только и стучит на повторе: «Не смотри на ноги. Глаза. Не ноги. Глаза. Глаза. Лицо. Бля-я-я!». — Только байка? — усмехается Арс, проводя едва ощутимо кончиками пальцев по щеке. — Арс, — тихо на выдохе, пока ещё себя контролирует. — У нас не так много времени осталось на этот день, туда-сюда, пока выйдем уже три часа будет, а нам ещё к Графу заехать. А потом покушать и погулять, многие места работают только до шести. — Угу, — вздыхает Арс. — А у тебя завтра выходной? — Арс… Я завтра уезжаю обратно в Питер, я же ещё не сдал экзамены, у меня только неделя лекций прошла. — Нет, ну тогда, — Арс вскарабкивается к Шасту на колени, обвивая его ногами за пояс. — Никуда не пойдём. — Арс, — говорит Шаст чуть ли не с мольбой. — Я никогда не сделаю ничего против твоей воли, но и ты от греха подальше убери свою задницу от моего стояка, — чуть ли не скулит Антон, падая головой Арсу на плечо, чувствует, как заливается краской лицо. — Стояка? Я просто сел тебе на колени, Шаст, неужто в двадцать девять такие сильные гормоны? — не может сдержать в себе этой язвительности Арс. Конечно, он не видел, как упорно Шаст старался смотреть куда угодно, лишь бы не ноги, конечно, Арс не заметил адского огонька в его глазах. Конечно. — Чего бы ты хотел? — наклоняется к уху Арсений, задевает специально губами сверхчувствительное место чуть выше мочки. Шаст бы хотел взвыть, если честно, пока это самое отчётливое желание, ну, после желания завалить Арса на кровать и взять его прямо сейчас и не факт, что нежно и аккуратно. Так что, да, первое разумное желание у Антона сейчас — это завыть от осознания безысходности своего состояния. Шаст бы мог сказать, чтобы Арс помог ему, у него это просто замечательно получалось, только вот после каждого раза, когда Арс делал с ним что-то, каждый раз, когда доводил его до пика удовольствия, Антон начинал ощущать иррациональное чувство вины, что не даёт того же Арсу. Да, Шаст понимает, что это решение Арсения, которое он принял, будучи в трезвом и чистом уме, да, Шаст понимает, что и себе доставлять физическое удовольствие он Арса не заставляет, это всегда была и есть в первую очередь его инициатива. Но Антону всё равно как-то мерзко потом становится, будто он пользуется Арсом, хоть он и понимает, что это абсолютно не так, в этом нет логики, но это чувство есть, и Шасту оно не нравится. Возбуждение есть, разрядка есть, физическое удовлетворение — да, моральное — ушло в минус. Шасту это не нравится. Он понимает, что, как только Арс разрешит ему к себе прикасаться, как только ещё один ограничитель для Антона спадёт, это чувство вины и какого-то странного отвращения к себе уйдут, и Шаст вместе с телесным удовольствием начнёт получать ещё духовное с помощью осознания того, что делает приятно и своему человеку. А пока так. И Шаст хочет свести этот как-то к минимуму. — Арс, — Шаст обвивает его двумя руками, скрещивая их позади поясницы Арса. — Я хочу попить с тобой кофе, съездить проверить, как там дела у Графа, а потом провести с тобой целый день, а потом вечер, а потом лечь спать абсолютно уставшими, но счастливыми… — Ключи от моего счастья в твоих руках, — тихо говорит Арс, устраивая подбородок на плече Шаста. — У, ты сказал что-то романтичное. Где тот ходячий кувшин с ядом, что я знал? — Придурок, — фырчит недовольно Арс, пытаясь отстраниться, чтобы пойти дальше собираться, но Шаст не выпускает его из своей хватки. — Люблю тебя, — Шаст всё продолжает повторять эти слова, Арс только целует его в шею, подтверждая, что услышал и осознал, подтверждая, что тоже чувствует. «Я тебе это и сказал этой романтичной фразой, но ты меня не понял, просто это так подходило по контексту, — думает Арс. — Но ничего, маленькими шагами, вот такими тупыми фразами и попытками я буду делать по одному рывку в твою сторону и в один момент я смогу сказать тебе эти слова так же спокойно, как говоришь их ты». — Выпьем кофе и в дорогу к Графу, — улыбается Шаст, щекоча кончиком носа шею Арса, отчего тот забавно ёжится и ведёт плечами, пытаясь смахнуть мурашки со спины. — И чем я тебя заслужил? — спрашивает Арс как-то совсем тоскливо, отчего у Шаста дыхание спирает, а в груди в момент становится тяжело и что-то колоть начинает. — Никогда так не говори, — хмурится Шаст, отодвигаясь от Арса, чтобы заглянуть в глаза. — Арс, ты не плохой человек, ты заслуживаешь и нормальных отношений, и любви, и счастья, и второго шанса тоже заслуживаешь, Арс. — Какой же ты всё-таки хороший, — не сдерживается Арс, целуя в лоб и зарываясь пальцами в чуть отросшие волосы. — Слишком хороший для меня. — И на этот счёт тоже, Арс… Ты знаешь обо мне достаточно, но не всё, не думай, что я святой, у меня тоже… Я тоже оступался, так что я пойму тебя и поддержу во всём. — Оступался, я уверен, как и все люди, Шаст, — кивает Арсений, — я и не сомневаюсь. Но… Не думаю, что твои ошибки стоили чьего-то психологического здоровья или жизни. Шаст ничего на это не отвечает, смотрит на Арса многозначительно, он должен сам понять, что, по крайней мере, психологического здоровья ошибки Шаста кому-то стоили, с его методами, которые в первое время ещё не были отточены должным образом. В то время Шаст ещё плохо чувствовал тот момент, ту едва уловимую секунду, когда стоит остановиться и дать человеку передохнуть, тогда Шаст не умел дойти до нужной точки кипения, но вовремя остановиться, тогда он слишком многого не понимал и ждал от людей невозможного, особенно от людей больных. Сейчас Шаст думает, что Дима был прав, Антон благодарен ему, потому что, если бы Арс был его пациентом в то время, Шаст бы его погубил… Да, он очень быстро приноровился, ему хватило года, чтобы сбавить пыл, несколько лет, чтобы довести свой метод до идеала, сейчас он может помочь Арсу и смог бы помочь Арсу с его прежней, запущенной, психологической картиной. В тот момент… Он бы довёл Арсения до самоубийства. — Шаст, ты чего? — спрашивает Арс шёпотом, когда Антон какой-то совсем грустный прячет лицо у него в плече. — Ничего, — вздыхает Шаст. — Просто я рад, что ты со мной сейчас, — говорит он, делая акцент на последнем слове, акцент на времени. — Хорошо, что тогда был Дима. — Нет, ну, Позов, конечно, очень красивый, но ничего такого не было, — пытается отшутиться Арс, потому как ему этот настрой Шаста вот вообще не нравится. — Придурок, — прыскает Шаст со смеху, но даже сейчас в его голосе слышна какая-то горечь. — Ты считаешь Поза красивым? — резко отшатывается Шаст, чтобы посмотреть Арсу в глаза, изгибает бровь в возмущённом вопросе, отчего Арсений только смеётся. — И кто из нас придурок? — усмехается Арс. — Шаст, не запаривайся, пожалуйста, о вещах, время которых уже давно ушло, — просит Арс уже серьёзно. — Или ты решил одновременно со мной произвести анализ своего прошлого? — теперь бровь изгибает он. — Уверен, что ты сделал это гораздо раньше, поэтому сейчас давай просто проведём день вместе. Как ты и обещал. — Угу, — соглашается Антон моментально. — И да, классная не только байка. — Ша-а-аст… — Ладно-ладно, — смеётся тихо Антон. — Куда бы ты хотел поехать первым делом? — К Графу, — твёрдо отвечает Арсений. — Угу, это я понял, я имел в виду, после него куда? — Океанариум, — говорит Арс, чуть смущаясь. — Хочу посмотреть, что там, в Москве ведь он относительно недавно открылся, ну, относительно… А я всё никак не найду времени. — Отличный выбор, — улыбается Шаст. Он встаёт вслед за Арсом, вставшим с его колен, идут на кухню, Шаст заваривает им по чашке кофе, делая Арсу именно такой, какой он пьёт обычно в кабинете, какой он пьёт всегда, а себе — более приближенную к латте версию, больше молока, меньше кофе, лёгкий, но вкусный за счёт нежности молока. — А ты там уже был? — интересуется Арс, едва сдерживая себя, чтобы не скривиться, в тот момент, когда наблюдает, как Шаст насыпает себе в кофе сахар. — У тебя такая кислая мина сейчас из-за сахара? — всё же замечает выражение его лица Шаст, чуть ухмыляясь. — Угу, — кивает Арс. — Прости, я просто даже смотреть на это не могу. — Какие мы, — вздыхает Шаст, пряча улыбку. — Чёрный кофе, пожалуйста, как моя душа, — цитирует он какой-то прикол из интернета. — И без сахара. — Вообще-то я пил с сахаром раньше, — признаётся Арс. — С ложкой, с двумя, а потом, — Арс припоминает, что изменилось, — а, я переболел короной. — О, у тебя изменились вкусы, — понимает Шаст. — Угу, восприятие некоторых вкусов и запахов, — кивает Арсений. — Жареный лук, жареная яичница и бекон пахнут сейчас очень странно. Кофе даже с половиной ложки сахара становится мерзким. — У меня только пропадали запахи на время болезни, — пожимает плечами Шаст, — а запахи со вкусами, вроде, остались как были. У Иры с запахами был какой-то дикий сбой, она сначала начала чувствовать их слишком резко, потом перестала вовсе, а сейчас постоянно говорит мне, что кола пахнет как палённый пластик. И на вкус так же. Когда я пытаюсь у неё узнать, откуда она знает, какой на вкус палёный пластик, она только кислую мину состраивает. — Да, кола тоже, — соглашается Арс. — Так ты не ответил, ты в океанариуме был? — М, нет, — мотает головой Шаст, тяжело вздыхая, — всё обещал Ире, но никак не находил времени. Чёрт, прости, что я так часто её вспоминаю… Тебе, наверно, не очень приятно… — Да нет, — пожимает плечами Арс. — Не знаю, как это объяснить, но я не ревную тебя к ней, Шаст. Это было, когда я увидел вас первый раз вместе, когда она приезжала за тобой на машине, я ещё подумал… — у Арса в груди колет резко болезненно от воспоминаний собственных мыслей, Боже, ну, что он за человек-то такой? — Что подумал? — спрашивает Антон спокойно. — Прости, Шаст, — извиняется заранее Арс. — Я думал, что играть интереснее, когда есть, с кем соревноваться. Ты был соревнованием, Ира противником… Я ужасен… — Хорошего мало, но это ведь в прошлом? — спрашивает Шаст совершенно ровно. — Что ты мне сказал, не задумываться сегодня о вещах, чьё время прошло. А у этой ситуации прошло не только время, но и то твоё состояние. Но… Почему сейчас нет ревности? Ты ревнивый человек, Арс, я чувствую это в тебе, а тут я дважды подряд упоминаю бывшую и тебя это не задевает? — Наверно, потому что она тебя любит, — улыбается Арсений, а Шаст ещё сильнее запутывается. — А ты любишь её. Но я чувствую, что это иные чувства, у вас похожая связь, как у меня с Графом. Доверительная, вы готовы заботиться друг о друге, прикрывать, успокаивать, глотки друг за друга рвать. Когда она рядом с тобой, я даже как-то спокоен за тебя… Сложно объяснить, — вздыхает Арс, но Шаст его понимает как-то, а ещё Антон понимает, что Арс действительно его любит, а не хочет присвоить себе, раз он чувствует спокойствие за Шаста, когда он с Ирой, не ревнует к ней, потому что ни Ира, ни Шаст не делают ничего такого, что заставило бы Арса ревновать, ведь он чувствует между ними связь другого рода. — Хотя есть один нюанс, который… Не знаю, насколько это связано с Ирой, скорее, связано со мной и всеми гипотетическими девушками, которые у тебя могут быть… — Шаст хочет возразить, что не о каких «гипотетических девушках» и речи быть не может и что Арс вообще хочет этим сказать, чёрт побери? Но Шаст чувствует, что Арс сейчас ему раскроет свою мысль, объяснит, поэтому не торопит его, молчит и внутри радуется: Арсений действительно начал говорить с ним абсолютно открыто с этой ночи. — В общем, это связано по большей части с физикой… Ну, то есть… Короче, с сексом, — Арс не смотрит сейчас на Шаста, слишком смущён, а оттого не видит, как вытягивается в удивлении его лицо, как подлетают брови. — Я просто подумал… У вас с Ирой, наверняка, ведь было… Всё такое, не думаю, что она тебя в этом как-то ограничивала и… Наверно, я просто боюсь, что рано или поздно тебе надоест ждать моего разрешения, но и сделать со мной что-то против моей воли ты не сможешь, боюсь, что ты психанёшь или что-то в этом роде и… Наверно, в один момент тебе может показаться, что отношения с какой-нибудь девушкой, которая не будет ограничивать тебя в кровати, будут проще, да и в плане физиологического удовлетворения куда эффективнее… Арс больше ничего не говорит, он не смотрит на Шаста, ковыряет нервно пальцами скол на ручке кружки, даже глаза поднять на Шаста боится. Слишком стыдно, слишком неловко. У Шаста же в голове буквально какой-то белый шум, ему мало что понятно, ну, как, вроде, и всё понятно, а по факту, если разбирать кусками, непонятно, откуда это всё растёт. В прежних отношениях Арса не было такого, чтобы кто-то ему изменял, потому что он получал от людей то, что нужно, и не заводил с ними длительных отношений. В последних его отношениях, Шаст уверен в этом, Арсу не изменяли: Андрей был слишком одержим им, слишком любил его и лелеял, он не смотрел ни на кого, даже сейчас, когда их связь значительно ослабла, в зале суда он смотрел только на Арсения. На Шаста он посмотрел, только когда он заговорил, остальных он заметил мельком, но в основном его взгляд был устремлён лишь на Арсения. Стоп. А с чего Шаст взял, что отношения с Андреем были у Арса последними перед их отношениями? Там ведь получается разбежка в несколько лет. Если верить Арсу у него не было последний год ничего серьёзного, как он говорил: потрахались и разбежались (к слову, это тоже надо поставить под сомнение: насколько он говорил тогда с Шастом честно, насколько можно верить в эти слова, если сейчас Антон лично наблюдает за тем, как сложно Арсу дать к себе прикоснуться; чему вообще можно верить из того, что Арс говорил ранее?), но, возможно, Арс пытался строить отношения с кем-то, возможно, после выхода из лечебницы и переезда в новый город Арсу было одиноко и он искал романтической связи, искал, потому что ещё и была гораздо более ощутима дыра от недавнего ухода из жизни Андрея. Вполне возможно, что Арс пытался построить серьёзные отношения, но из-за того, что у него на тот момент дефицит доверия к людям был крайне обострён, отношения с людьми развивались ещё медленнее, чем сейчас. Вполне вероятно, что кто-то не смог дождаться, пока Арс созреет. Если даже и так, то почему Арсений думает, что Шаст на такое способен? Потому что так уже кто-то с ним поступил? Но он ведь сам говорит, что Антон хороший, он знает, что Шаст его любит, тогда в чём проблема? Почему в его голове появляются мысли о том, что Шаст может ему изменить, разве он сделал что-то такое, что говорило бы о том, что Шаст такой человек? А потом до Антона резко доходит: именно таким человеком он и показал себя, когда, будучи пьяным, начал лезть к Арсу в Новый год, ещё находясь в отношениях с Ирой. Именно из-за этого Арс не может позиционировать подсознательно Шаста как верного человека, потому что буквально на его глазах Шаст верность нарушил. И можно сколько угодно оправдываться: у нас с ней был холод в отношениях, мы не подходили друг к другу, да мы уже остыли, да мы просто друзья, а я уже в тебя влюбился, да она и не сердится из-за этого — оправдываться можно, сколько угодно, но факт остаётся фактом: в ту ночь Шаст изменил Ире с Арсом. С Арсом, который будет ждать теперь постоянно, что Шаст рано или поздно поступит так же и с ним. — Я не буду тебя как-то переубеждать, потому что переубедить словами в данный момент не смогу, — говорит наконец Шаст, выглядя при этом каким-то расстроенным. — Но я покажу тебе это, Арс. Временем, ожиданием, терпением, верностью. Я понимаю, что тебе сложно верить людям, в принципе, и мне верить тоже нелегко, но, как ты говоришь: просто смотри, что я делаю. — Угу, — кивает Арс без лишних раздумий, давая сразу понять Шасту, что он его услышал и понял. — Просто подумал, что это стоит озвучить, чтобы я не показался в какой-то тупой ситуации каким-то идиотом собственником… Чтобы ты понимал, чего я боюсь. — Спасибо, Арс, — Шаст улыбается мягко. — Это, правда, очень важно, всё то, что ты говоришь, озвучиваешь. Важно в целом, важно для меня… Я рад, что ты стал так говорить, я вижу, что тебе это тяжело даётся, но так даже приятнее, — Шаст даёт мысленно самому себе подзатыльник. — Я имею в виду, то, что ты говоришь все эти вещи, несмотря на то, как тяжело многие из них говорить. — Я понял, — отвечает спокойно Арс, улыбается приободряюще, а потом встаёт из-за стола, чтобы вымыть свою кружку. — Так, в этом доме посуду мою я, — категорично заявляет Шаст, забирая у Арса кружку и вытесняя его от раковины, на что тот только смеётся. — Кстати о доме, — говорит задумчиво Арс. — Квартиру ведь Ира выбирала? — Ну, по факту — да, — кивает Шаст, обмывая кружки. — Тогда понятно, — соглашается с чем-то внутри своей головы Арсений, а когда ловит на себе вопросительный взгляд, поясняет: — Эта квартира выглядит как Ира. — В смысле? — Ну… Наши комнаты, наши дома, они ведь как-то отражают то, что у нас внутри, вещи, цвета в интерьере, мебель, это всё мы подбираем в соответствии с нашими предпочтениями, а наши предпочтения говорят за нас. И эта квартира, — Арс обводит указательным пальцем воображаемую окружность, — похожа на Иру. Практичность, минимализм, какая-то сухость и скромность. Это не твои качества. — Взял и засрал мою квартиру, — дуется показательно Шаст. — Боже, ну, почему засрал? — фыркает на него Арсений. — Ты и сам прекрасно понимаешь и чувствуешь, о чём я говорю. — Угу, — даже не пытается отнекиваться Антон. — Понимаю, — вздыхает тяжело. — Это мне стоило отсюда съехать, а не Ире… — Шаст, а ты не думал… Я, конечно, может, тороплю события… Но ты не думал съехаться? — Арс видит, как Шаст от этого вопроса испытывает смешанные чувства, что-то между удивлением и приглушённым ужасом. — Понял, рано… Просто так было бы больше времени вместе, вот я подумал… Я уже давно дал тебе ключи от своей квартиры, ты всегда можешь приехать туда. — Арс, стой, подожди, — останавливает поток мыслей Арсения Шаст. — Ты прав, времени было бы больше. И я хочу, правда, но я… Не знаю, словно ещё не готов к этому. Арс ничего на это не отвечает, только обнимает Шаста мягко за плечи, как ему нравится, как бы говорит этим действием: всё нормально, я тоже тебя подожду. И Антон чувствует это в его объятиях и успокаивается. К Графу они приезжают примерно через час. Врач волновался, что Арс не приезжал вчера, хотя обещал, думал, что что-то случилось, Арс сказал, что вчера, к сожалению, не вышло по семейным обстоятельствам. Шаста эта формулировка ставит в ступор. Семейные обстоятельства? Что именно из вчерашнего дня Арс так обозначил? Их продолжающиеся разборки в суде с Андреем? Или же он имел в виду… Боже, он абсолютно точно имел в виду их разговор с Антоном. «Семейные обстоятельства». Господи. — Котику уже значительно лучше, — успокаивает Арса ветеринар, проводя их с Шастом по коридору клиники. — Он должен двигаться, хотя бы на трёх лапках, нельзя, чтобы лежал всё время, пока лапа не заживёт, поэтому мы посадили его в своего рода вольере с другими котами, думали, что он будет играть с ними, может заинтересуется, найдёт друзей, — Арсу нравится, как доктор говорит об этом, словно они обсуждают ребёнка, человека, а не зверька. Арсу очень это приятно. — Только вот… Надеюсь, вас это не обидит, котик ведёт себя немного… социопатично, вообще не заинтересовался сородичами, наблюдает за ними со стороны… — Кого-то мне это напоминает, — хмыкает Шаст тихо себе под нос, Арс только глаза закатывает. Когда они заходят в помещение, в которое их проводил доктор, Шаст с Арсом своими глазами наблюдают то, о чём говорил ветеринар: Граф лежит на домике, не в домике, а именно на домике, смотрит на всех остальных котов надменно и кажется едва не закатывает глаза, когда смотрит за двумя котами, что играются в углу. — Прости, Арс, но бля, — Шаст срывается на смех. — У вас одно лицо. Я не могу это развидеть. Граф оживает, чуя знакомый запах, вылавливает Арса глазами, слезает кое-как с домика, подходя к Арсению, прихрамывая и подпрыгивая на трёх лапах с поджатой одной передней в гипсе. — Ты мой несчастный калека, — тут же сюсюкает Арс, он не берёт сейчас Графа на руки, боится, что может сделать больно, что может как-то сдвинуть лапу неправильно или в целом навредить процессу излечения. Арс сам садится рядом с Графом на коврик, а Граф тут же вскарабкивается ему на ноги, прижимая морду к коленке. — Ничего, лапка заживёт, поедешь домой, Граф. — Я думал, животных в ветклиниках держат в клетках или каких-то инкубаторах, а у них тут целая комната, — хмыкает Шаст. — Комната отдыха для котов. — Во многих клиниках так и есть, — неожиданно отвечает Шасту ветеринар. — Особенно в государственных, — доктор даже кривится, произнося это. — А тут… Нам главное, чтобы они быстрее поправились, а приятные психологические условия этому благоприятствуют. Тут они спят, гуляют, играют, кушают. Иногда их забирают на разовые процедуры или ежедневные, смотря что у какого животного лечится. На ночь их, конечно, запирают, мы не можем заставлять людей работать круглосуточно… Но даже в клетках всё обустроено так, чтобы они чувствовали минимальный дискомфорт… Пусть мы и не можем свести этот дискомфорт к нулю… — Всё равно это очень круто, док, — Шаст улыбается ветеринару с благодарностью. — Они прямо светятся, когда рядом друг с другом, — говорит Шаст больше себе, чем врачу, наблюдая со стороны, как Арс, сидя всё в том же углу на ковре, гладит Графа, даже рассказывает ему что-то, а у кота морда такая важная, как будто он минимум профессиональный психоаналитик. — Наверно, он бы мог просидеть тут весь день, — хмыкает Шаст. — К сожалению, Графа скоро заберут на рентген, надо проверить, заживает ли его трещина в лопатке, — говорит доктор. — Если нет или заживает плохо, надо вводить вспомогательные медикаменты, хотя… Он очень здоровый физически кот, видно, что хозяин о нём очень хорошо заботился, насколько я знаю, эта порода вырастает обычно чуть меньше, сибирские коты сами по себе крупные, но можно сказать, что Граф — богатырь… Боже, стой, — ветеринар окликает резко помощницу, которая принесла в переноске какого-то кота с процедуры. — Это сомалийский? Бруно? — чуть кривится ветеринар и Шаста удивляет эта реакция. Помощница только кивает в ответ. — Стой, не выпускай его, пока хозяин Графа… — не успевает ветеринар договорить, женщина открывает переноску неосознанно, а из неё, как спятивший, вылетает рыжий кот с дымчатыми тёмными пятнами, Шаст не успевает разглядеть его толком, потому как эта молния мчится из переноски, запрыгивает на самую высокую точку кошачьего городка, замирает всего на секунду, после чего, словно унюхав что-то, спрыгивает ровно перед Арсом. — Бруно, кс-кс-кс, — пытается подозвать его ветеринар, но у этого зеленоглазого дьявола глаза горят, кажется, он не слышит ничего вокруг себя. Прыгает перед Графом, который на него шипит, из стороны в сторону. — Арс-с-с, — зовёт Шаст шёпотом, подходя к ним чуть ближе. — Кажется, я нашёл своё кошачье воплощение. — Мне и одного тебя хватает в жизни, что этот бес хочет? — обеспокоенно озирается по сторонам Арс. — Играться, — пожимает Антон плечами, мол, это очевидно. — Да, — вздыхает ветеринар, становясь рядом с Антоном. — Сомалийская порода чрезмерно игрива, очень контрастирует с сибирской… Я бы сказал, они противоположности. Но Бруно в Графе увидел друга, хоть Граф этого видения явно не разделяет, — вздыхает тяжело врач. — В первый день, когда мы принесли сюда Графа, то есть, позавчера вечером, он ещё был вялым после операции и наркоза, отсыпался, Бруно его долго нюхал, а остаток вечера вымывал… А потом Граф проснулся и укусил его. А этот несчастный подумал, что с ним играют и теперь пристаёт к Графу. Но я Вас уверяю, он не навредит Вашему питомцу, а то, что он его очевидно нервирует… Мы придумаем с этим что-нибудь очень скоро. — Не надо, — вдруг говорит Арс, а Граф смотрит на него в этот момент как на предателя. — Пусть… социализируется, как бы это ни звучало… К тому же, ему нужно время, чтобы привыкнуть, не важно, к человеку или к животному. Если Бруно будет с ним рядом и будет заботиться, Граф привыкнет к нему… Шаст понимает, что сейчас разговор далеко не только о Графе и сомалийском коте. Арс говорит и о себе. Животные очень похожи на своих хозяев, они перенимают от них привычки, поведение и даже черты характера, и сейчас Арс видит в Графе собственные недостатки, собственные ошибки: агрессия, когда кто-то проявляет в твою сторону заботу и внимание, отстранённость от других, наблюдение за всем как бы со стороны. Заставив Графа «социализироваться», Арс показал, что собирается сделать это и с собой. Шаст обещал, что постарается сегодня меньше анализировать и наблюдать, но такое ощущение, что сегодня происходит в разы больше, чем происходило за последнее время, но Шаст понимает и причину этого: Арс начал говорить с ним более открыто и честно, Арс начал анализировать своё поведение в прошлом и сейчас и брать за него ответственность, начал принимать решения за себя самого. Всё-таки Арс растёт. Хоть Антон и понимает, что этот рост будет происходить весьма непостоянными скачками: он будет то взлетать до небес, то падать ещё ниже, чем был до этого самого взлёта, ему будет сложно, когда Шаста не будет рядом, будут моменты, когда и без него Арс будет прекрасно справляться. Скачки зависят от Арса, от Шаста должна зависеть постоянность и стабильность этих скачков. Нет, даже не так, он должен научить Арса, как вести себя, чтобы не упасть ниже, чем был до прыжка, как расти постепенно. Направлять Арсения, но не принимать решения за него, помогать ему, но не выполнять всю задачу вместо него. Ответственность. — Арсений Сергеевич, — окликает Арса ветеринар, — Граф сейчас должен быть на рентгене, хотим убедиться, что всё хорошо срастается. — Да, хорошо, я понял, — улыбается дёргано Арс. — Граф, пожалуйста, — он заглядывает в жёлтые глаза с абсолютной уверенностью, что его поймут и услышат. — Не отталкивай от себя тех, кто хочет помочь, не будь мной, — последние слова шепчет коту на ухо, чтобы никто кроме него не услышал. — И всё-таки, — говорит Шаст, когда они уже выходят из клиники и садятся в машину, — не могу отделаться от ощущения, что Граф какой-то волшебный. То, как вы общаетесь, ваш уровень взаимопонимания… — У тебя ведь был щенок, — сводит жалобно брови Арс. — Ты упоминал как-то. Разве у вас не было такой… связи? — Я не помню, Арс, — качает Антон головой. — Я ещё был ребёнком, когда он умер, учился в школе… Я помню только, как было больно, это чувство потери, утрата перекрыли все хорошие воспоминания и они постепенно выцвели в моей памяти, — Шаст старается проморгаться, избавиться от жжения глаз. — Я не помню, где мы гуляли по утрам, но помню, как дойти до места, где он похоронен, я не помню, как выбирал ему ошейник, зато помню, как этот ошейник сжимал и плакал, когда папа его хоронил. Я не помню, что у него был за диагноз, но помню каждую секунду его предсмертной агонии. Я… не знаю, почему так… — вздыхает тяжело Шаст. Арс смотрит на него блестящими глазами, Антон этого не видит, потому что сейчас не хочет пересекаться взглядами. У Арса за него сердце рвётся. — Я знаю, что сознание очень часто включает защитные механизмы, стирает из памяти то, что нас могло слишком сильно травмировать, блокирует то, к чему не готовы. А моё сознание… Словно бракованное изделие: запомнить самое плохое и стереть светлое… — Шаст, — зовёт Арс тихо, кладя ладонь Антону на плечо в жесте поддержки. — Я сочувствую, я не знаю, что бы я чувствовал, если бы в тот день Граф… Мне жаль, что так не повезло… Как его звали? — Барон, — хмыкает тихо Шаст, усмехаясь грустно. — Граф и Барон. Интересно, они бы подружились? — Думаю, цапались бы первое время ни на шутку, а потом бы привыкли и даже понравились бы друг другу, — говорит Арс мягко, пытается Шаста подбодрить. — Как и их хозяева. — Как и их хозяева, — улыбается Шаст. — Да… Шаст смотрит прямо Арсу в глаза, улыбается пусть и очень грустно, но всё-таки искренне, это улыбка из разряда «да, больно, но я в порядке, спасибо». Антон устраивает ладонь поверх кисти Арса, сжимает немного, никому из них не надо озвучивать главное: Арс чувствует, что Шаст благодарен ему за эту поддержку, за то, что он рядом, а Шаст видит, что Арсений всё понимает. Как там тогда гадала бабушка? Человек, которого ты можешь понять по одному лишь взгляду. Шаст Арса понимал и раньше, но это было на уровне психоанализа, он понимал его, наблюдая за нервным движением рук, за переменами в ритме дыхания, за тем, как перемещаются глаза. Раньше Шаст Арса понимал, делая подробный анализ каждого его движения. Сейчас он просто понимает Арса. Чувствует его. Перед океанариумом решают заехать в ресторан поесть, потому что они оба не ели ничего с утра, а Арс так вообще ел неизвестно когда в последний раз, на что Шаст снова говорит, что им и одного дохлого хватает в паре. Арс вздыхает тяжело, но молчит, и Шаст уже начинает думать, что не скажет ничего вовсе, что этот вид Арса значит «я уже всё сказал и повторять не собираюсь», но если бы Шаст был не за рулём и мог лучше наблюдать эмоции на чужом лице, он бы сразу понял, что Арсений думает, подбирает слова, просчитывает, что и как лучше сказать. Так бы Шаст смог и сделать вывод, что Арс не пишет у себя в голове целую речь, а просто перебирает тысячу вариантов, что появляются у него в голове, и пытается выбрать лучший из них. Но Шаст смотрит на дорогу, а не на Арса, Антон этого ярого мыслительного процесса не видит, а потому очень удивляется, когда спустя почти десять минут дороги в тишине Арс начинает говорить. — Ты — самое красивое, что я знаю в своей жизни на данный момент, — говорит Арс, а Шасту эти слова как снег на голову, он чуть петляет по дороге в этот момент, но тут же берёт себя в руки. Антон бросает на Арсения короткий взгляд, как бы показывая, что он его слушает, не забывая при этом в этот взгляд вложить весь свой скепсис и неуверенность. — Ты очень красивый, Шаст, и я искренне не понимаю, почему ты этого не понимаешь, — Арс стучит нервно пальцами по собственной коленке. — Я не то чтобы какой-то первоклассный эстет, Шаст, но… А может, и да. Я привык находить красоту там, где её люди не находят, но твоя красота очевидна и прекрасна. Я кайфую визуально от многих вещей, Шаст, мне нравится, как выглядят красные листья осенью, мне нравится, как снег окрашивается вечером в фиолетовый, а фонари создают контраст оранжевым свечением. Мне нравится смотреть на воду и цветы, на сирень, на гипсовые статуи, на засушенные растения. Мне на многое нравится смотреть, но то визуальное наслаждение, которое я испытываю, глядя на тебя, и рядом со всем этим не стояло. — Боже, прекрати, умоляю, — взывает совсем тихо Шаст, Арс смотрит на него, видит, как горит у Антона лицо и только тяжко вздыхает: почему он так не верит в это? — Я сделаю фото-коллажи, — вдруг говорит Арс. — Раньше мне нравилось работать с фотографиями как со своими, так и с чужими. Обрабатывать их, выкладывать… Ты знаешь, что такое «мудборд»? — Судя из названия, — демонстрирует Шаст познания английского. — Доска настроения, что-то в этом роде. Но я, нет, я не знаю, что это такое, Арс. — Это… Как бы это объяснить, это своего рода фото-коллажи с определённой тематикой, цветовой палитрой и идеей, дизайнеры часто их используют для создания образа персонажа или даже бренда, это помогает визуализировать, — подытоживает Арс. — Я сделаю такой коллаж с теми красивыми вещами и явлениями, на которые ты похож и ты увидишь, насколько ты красивый в моих глазах… — Арс, пожалуйста, перестань это говорить, — вздыхает Шаст. — А ты перестанешь говорить, что любишь меня? — изгибает бровь Арс в вопросе. — Что? Нет! — Тогда мне с какой стати переставать? — Шаст смотрит на Арса мельком, пряча улыбку. Он хотел сказать, что в эти слова он вкладывает то же, что и Шаст, когда говорит Арсу про любовь? — Не буду переставать, даже если ты перестанешь, — говорит Арс немного грустно, отстраняется как-то, словно задумываясь о чём-то своём. — Не перестану, — заверяет Шаст. — И перестань уже во мне сомневаться. Нахуй ты заранее во мне разочаровываешься? — Арс только со смеху прыскает от возмущённой моськи и голоса Шаста, от того, как он изогнул бровь при этом вопросе. Дело не в том, что Арс заранее разочаровывается в Шасте, и не в том, что заранее ждёт какого-то пиздеца, это больше в духе Антона, дело было даже не в том, что большинство людей, особенно бывших Арса, считают его конченным мудаком, который не заслуживает ни тепла, ни добра, ни любви к себе. Нет. Дело в том, что Арс сам себя таким считает, или же не он… А тот, кто ему это в голову вбил. Те, кто говорили ему на протяжение всего того времени, когда у Арса происходило формирование личности, о том, что никто не будет Арса любить за то, что он просто такой, какой есть, что никто не будет добр с ним, никто не будет внимателен на ровном месте. Если Арс хочет любви и заботы, он должен их заслужить, стать лучшим во всём, в том числе и в независимости, так что когда чью-то любовь и получит, должен будет этого человека уничтожить… Чтобы не становиться слабее, чтобы идти дальше, чтобы становится лучше. Арс ненавидит всё то, что в нём взрастили те люди… — Детство? — спрашивает односложно Шаст, бросая на Арса короткий взгляд, тот не понимает вопроса, смотрит растерянно. — Ты ведь думал о детстве, да? Когда говоришь или думаешь об этом, ты выглядишь… сложно описать, словно в одном человеке сразу две личности. Одна: маленький напуганный ребёнок, который думает, что ни на что не может повлиять и продолжает трястись от страха. Вторая: взрослая, но травмированная, и она в ярости, она хочет разорвать на части за то, что сделали с первой… — От твоих метафор мне немного жутко… Две личности… — Но ты ведь понял меня, — констатирует Антон, паркуясь. — Все мы разговариваем со своим внутренним ребёнком, кто-то его балует, кто-то его заталкивает подальше, а кто-то мстит за него. И ты такой. Взгляд испуганный, а желваки под кожей так и ходят, зубы скрипят. — Шаст… — Прости, — бросает тут же Антон. — Я сам себе говорил, что не буду сегодня анализировать каждый твой чих, но просто… Ты так открыт… Прости-прости, — трясёт головой Шаст. — Я больше не буду. — Шаст, — Арс заставляет посмотреть на себя. — Я хотел сказать: смотри, анализируй всё, что хочешь. Я… хочу, чтобы ты меня видел, чтобы понимал… Но давай договоримся, — просит твёрдо Арс. — То, что ты наблюдаешь здесь, мы обсуждаем здесь, а в кабинете мы будем обсуждать то, что ты видишь в кабинете. — Хорошо, — соглашается Шаст без секундных раздумий. — Договорились. — Почему этот ресторан? — решает поменять тему их разговора Арсений, считая, что с прежней они разобрались. — Я подумал, — говорит Шаст, закрывая машину после того, как захлопывает дверь за Арсом, — ресторан смешанной кухни — лучшее место, чтобы пробовать что-то новое. — Кухня разных стран, — понимает Арс, кивая, — ну, я могу сказать точно, что японская кухня точно не для нас, — хмыкает Арс с улыбкой. — Почему? — Рис и рыба, Шаст, рис и рыба. — У тебя аллергия на рыбу? — удивляется Шаст. — Не-а, просто терпеть её не могу. В ресторане Арс чувствует себя на удивление спокойно, обычно в подобных местах, особенно когда Арс находится в них первый раз и они большие по площади, он начинал чувствовать себя неуютно, хотелось побыстрее уйти. То ли из-за того, что людей было не так много, то ли из-за того, что он был вместе с Шастом, Арс сейчас был абсолютно спокоен и расслаблен. Арс хочет сначала сделать заказ с тем, что давно знает, но Шаст заставляет его заказать какое-то новое блюдо, ибо именно за этим они сюда и приехали: попробовать новое. — Давай, не будь консерватором, — подначивает его Шаст. — Мексиканская кухня? — Всё слишком острое. — Китайская? — Тоже, Шаст, — мотает Арс головой. — Привереда, — хихикает Шаст. — Давай просто назовём случайную цифру, откроем на случайной странице, и возьмём блюдо, которое будет по счёту на этой странице с выбранным числом. — Ладно, — быстро ввязывается в эту игру Арс. — Три, — он открывает на случайной странице, смотрит на третье блюдо. — Макбус с курицей. — Что такое «макбус»? — Понятия не имею, — смеётся Арс. — Ну, судя по ингредиентам и виду, что-то вроде плова. Пряности, курица, рис, куркума, лук. Арабская кухня. Попробуем. — Блин, — расстраивается Шаст. — Если у тебя будет что-то с рисом, не смогу подтырить у тебя на пробу. — Дитятко, — расплывается в улыбке Арс. — Называй число. — М-м-м, четыре, — решает выбрать это число Шаст, после чего открывает на случайной странице. — Китайская кухня. Острая хрустящая рыба по-хунаньски. Так, — Шаст пробегается по ингредиентам, проверяя нет ли риса. — Попробуем. — Блин, — теперь расстраивается Арс. — А я не смогу попробовать у тебя. Они прыскают со смеху, понимая, насколько им повезло выбрать случайно блюда, что не подойдут второму — так нелепо, но действительно забавно. Они делают заказ, добавляя ещё напитки, решая, что хотя бы в этом надо сделать выбор осознанно: Шаст берёт чай с клюквой, Арс выбирает чай с имбирём, лимоном и мёдом. Никто из них не спрашивает у официанта примерное время приготовления, оба понимают, что в любом случае дождутся, а время ожидания пролетит незаметно, как и всегда, когда они вместе и когда над ними не нависает какое-то напряжение. — Мы же никуда пока не опаздываем? — спрашивает с улыбкой Шаст, опираясь на стол локтями, рассматривает Арса: вот он точно красивый. Шасту сложно оценивать внешнюю привлекательность людей, он привык больше смотреть на внутреннюю составляющую, но в случае Арса что внутри, что снаружи, этот человек удивителен. У Арса очень красивые глаза цвета синей бабочки морфо, волосы, обычно практически чёрные, при тёплом освещении ресторана блестят чуть медным оттенком, Шаст понимает, что это цвет освещения, который отражается у Арса в волосах, у него волосы действительно чёрные, удивительно. Шаст как-то видел статью про то, какие сочетания цвета глаз и цвета волос считаются по опросу наиболее привлекательными, и голубоглазые брюнеты были на первом месте. Что ж, Шаст не может не согласиться. — Je t'aime, — говорит почти шёпотом Арс. — Что? — хмурится Шаст, едва выплывая из своих мыслей. — Я говорю: шатен, — краснеет Арс, ему хочется биться головой об стол от чувства собственной ничтожности и беспомощности, когда он пытается сказать Шасту несчастные три слова. Вот снова. Попытался, а ни черта из этого не вышло, а с каждой попыткой только хуже внутри становится. — У тебя волосы… Всё не могу понять, какого они цвета: каштановые или тёмно-русые. — Не знаю, — отвечает нерешительно Шаст, ему послышалось совсем другое. — Наверно, это зависит от освещения. — Наверно, — улыбается ломано Арс. Или не послышалось? Шаст чувствует, как сердце начинает клокотать с утроенной скоростью, спину, кажется, даже потом прошибает. Ему это показалось или Арс только что сказал ему, что любит, но, блять, на французском? Je t'aime. Я люблю тебя. Но оно действительно созвучно с «шатен», может, у Антона просто едет крыша? Он бы не удивился. Блюда им приносят по этикету одновременно, Арс говорит, что он не чувствует обычного запаха рыбы, это радует, Шаст только смеётся, что про рис такого сказать не может, но один его вид заставляет Шаста немного сжиматься в испуге. — В детстве, — говорит Арс, смотря при этом на свою пустую тарелку, как будто она была самым интересным, что он видел, — я бы никогда не подумал, что есть такая вкусная еда. Чёрт, — Арс смеётся неловко, пересекаясь с серьёзным взглядом Шаста. — Это прозвучало как-то слишком мрачно. Я имел в виду, что в то время, ещё при союзе, такого мы себе не могли позволить, после распада СССР лучше не стало… — Арс, ты не столько жил там, чтобы ностальгировать по этой эпохе, — удивляется Шаст. — Я и не ностальгирую, не дай Бог, — фыркает Арс. — Я про то, что тогда жили бедно, потом жили бедно. Экономика была в хреновом состоянии. Семейный бюджет был ниже плинтуса. Вот так поесть в ресторане… Даже по праздникам не могли себе такое позволить. — Помню, когда папы не стало, а деньги шли только от бабушкиной пенсии и маминой работы, тоже было херово с этим, — вздыхает Шаст. — Помню, как мама… Иногда, знаешь, она не ела, всё, что было приготовлено, отдавала мне и бабушке, — Шаст ковыряет нервно вилкой край тарелки. — Я, когда это заметил, так разозлился на неё. Знаешь, ей было вовсе не обязательно играть в этот героизм… Если бы делили еду на троих поровну, всем бы хватало. Но нет, я же был… Кожа да кости… Вот она и кормила меня за двоих. Только мне это не помогало. — У тебя было что-то со здоровьем? — мягко спрашивает Арс. — Почему вес не набирался? — Хер его знает, — пожимает плечами Шаст. — Он и сейчас набирается хреново, я ем за пятерых, а едва ли массу набрал… — Может, ты всё-таки не компенсируешь получаемыми калориями уровень той энергии, что тратишь? Сам подумай, ты говорил, что в школе играл и в баскет, и в волейбол, и в футбол, плюс ко всему ты переживал утрату, эмоции тоже много сжигают. Может, со всей физической и эмоциональной нагрузкой ты питался недостаточно? — А сейчас тогда почему? — качает головой Шаст. — Сейчас ты тоже очень много нервничаешь, Шаст, — отвечает Арс, не задумываясь, и Шаст не продолжает с ним спорить, потому что в этом определённо есть смысл. — Я считаю, что сейчас ты более чем в форме, но я буду не против откармливать тебя. Если разрешишь, конечно, — состраивает крайне покорное лицо Арс, чуть ли не кланяясь. — Придурок, — фыркает Шаст. — Арс… — М? — А кто учил тебя готовить? Сам? — Вроде того, — качает головой Арс. — Но я наблюдал за сестрой. Она дружила с женщинами, которые работали на ферме и точке привоза продуктов. Когда что-то из продуктов было не в самом лучшем виде для продажи, это раздавалось сотрудникам. Вот и нам иногда прилетали так сырые продукты на грани срока годности, с которыми надо было что-то срочно делать. Она привозила нам эти продукты, они с мамой хлопотали целый день на кухне, а я просто… смотрел за ними, за Аней. Отец не позволял мне в это вмешиваться, не давал помогать им, потому что, — Арс обозначает пальцами кавычки, — это женская работа. Тебе когда-нибудь прилетал подзатыльник за то, что ты помогаешь чистить картошку? — усмехается весело Арс, но Шаст видит его глаза, Арсу снова страшно. — И вроде как, это должно было отбить у меня желание готовить, находиться на кухне… А меня только сильнее туда тянуло. Запретный плод сладок или что-то в этом роде. К тому же, готовка — это та же концентрация внимания: я успокаиваюсь. — Нас послушать, так сейчас мы прекрасно живём, — улыбается Шаст подбадривающе. — Думаю, так и есть. В данный момент, в данную секунду, здесь, рядом с тобой, я точно могу сказать, что живу прекрасно. Арс наблюдает, как Шаст молча расплывается в довольной улыбке, как растягивается немного на диванчике, смотрит при этом всём на Арса прямо. Открываться бывает так приятно… Если бы только Арс знал об этом раньше. — Плачу я, — говорит Шаст, тут же вызывая возмущение. — Не-не-не, молчи, Арс. Ты платил в прошлый раз. — Когда это было? — всплёскивает руками Арсений. — Когда у меня болела спина. Всё, Арс, не выёбывайся, дай мне поухаживать за тобой, — бухтит Антон, краснея под конец собственной фразы. Арс сдаётся. Кажется, он изменяет самому себе, это уже не просто про доверие, это что-то более высокое, потому что для Арса дать кому-то заплатить за себя… Арс понимает, что ради этой довольной моськи Шаста, который сейчас весь светится, расплачиваясь за обед, он готов наступить на горло и своему самолюбию, и своей гордости, и любому, кто Шаста как-то обидит. Ой. Последнее, наверно, было лишним. Хотя Арс бы хотел пять минуточек побеседовать с каждым, кто посмел Антона когда-то назвать некрасивым… — О, — Арс смотрит на Шаста, который заводит машину. — Мы едем в океанариум, а ты терпеть не можешь рыбу, — усмехается Шаст. — Боже, — Арсений прикрывает вымученно ладонью лицо, но улыбки сдержать не может. Шаст тот ещё придурок, но такой свой, родной, что ли. В океанариум доезжают ко второй половине шестого, билеты получают с огромным трудом, людей слишком много и даже широкая площадь данного строения не спасает от этого. Арс очень много фотографирует, а Шаст в этот момент исподтишка фотографирует его. Антон хочет, чтобы этот момент был запечатлён: такой вот Арс, который радуется словно ребёнок, наблюдая искрящимися глазами за переплывающей из одной стороны в другую медузой. — Тюленьчики-и-и! — не сдерживается Шаст, фотографируя прелестных созданий. — Тут написано: байкальские нерпы. — Тюлень есть тюлень, — заявляет с каменным лицом Шаст. — Морские котики, леопарды, львы, нерпы — они все тюлени. — Ты был бы ужасным зоологом, — качает головой негодующе Арс. — Хорошо, что ты пошёл в психологию… — Арс, — Шаст дожидается, когда Арс посмотрит прямо ему в глаза, — а ты знаешь, что все коты были тюленями, пока не отдали свои хвосты Урсуле? — Господи, — Арс прикрывает лицо ладонью. — Я пытаюсь понять, кто из нас более безнадёжен: ты со своими шутками или я, которому они нравятся. — Мы оба, — хихикает Шаст. — Черепашки! — Мы оба черепашки? — хмурится Арс. — Блять, Арс, — Шаст смеётся, приваливаясь лбом к его плечу. — Смотри во-о-он там, — Шаст поворачивает лицо Арса в нужном направлении, повисает у него на плечах. Арс не может перестать думать, насколько Шаст ведёт себя непосредственно рядом с ним, несмотря на количество людей вокруг, он остаётся с Арсом собой, не держит дистанцию, не притворяется каким-то другом или коллегой, он просто получает рядом с Арсом реальное ментальное удовольствие. Видел ли Арс, чтобы кому-то было так хорошо эмоционально рядом с ним? — Te amo, — говорит Арс шёпотом, чуть поворачивая лицо на Шаста, который всё ещё виснет у него на плечах. У Шаста в глазах застывший вопрос, Арс чувствует, как его пронзает холодом лишь от одной мысли, что Шаст его услышал и понял. Но потом понимает, что Шаст не чётко расслышал и теперь пытается составить те звуки, что до него дошли, в единую картину. И пока он не успел это сделать, Арс выпаливает: — Там вон. — Где что? — хлопает глазами Шаст, смотря в случайном направлении руки Арсения. — Ничего не вижу. — Там была ещё одна черепашка… «Главная черепашка — тут ты, Шастун», — начинает злиться Арс, хоть и понимает, что по большей части это злость на себя самого, на то, что не может сказать любимому человеку простейшие слова, на то, что испугался, что Шаст поймёт, на то, что выпалил что-то созвучное (уже второй раз!), лишь бы не выдать слов, что прозвучали на самом деле. Они гуляют по океанариуму, чуть ли не до самого его закрытия. Океанариум закрывался в двадцать один ноль-ноль, вышли они без пяти девять. Шаста всегда немного вводило в состояние тревоги, когда ты выходишь из здания, в которое заходил днём, а при выходе из него там — темнота и ночь. Но сейчас этого не было, Шаст чувствует себя счастливым до безобразия, он хохочет в голос, а Арс продолжает засыпать его нелепыми шутками одна за одной. У Шаста ощущение будто он пьяный, потому что так смеяться, чувствовать такую лёгкость и непринуждённость… Шаст не помнит, когда у него было такое на трезвую голову. — Мы должны ещё что-то выпить! — заявляет категорично Шаст. — Мы договаривались, что выпьем что-то новое! — Хорошо, — Арс озирается быстро по сторонам, парковка была пустой, он подходит быстро к Шасту, зажимая его между собой и машиной, и целует трепетно в губы, чуть прикрывая глаза. Арс отстраняется от губ нерешительно, поднимает на Шаста медленно глаза — и это такая ужасная провокация, Шаст не может ничего с собой поделать: прижимает Арса обратно к себе, обнимая за пояс двумя руками, вжимается требовательно в губы. — Тебе точно надо завтра на учёбу? — спрашивает Арс, едва Шаст перестаёт терзать своими губами его губы. — А-а-арс-с-с, — тянет Шаст с укором, расплываясь вразрез этому в улыбке. — Ладно-ладно, прости, просто подумал, что хотел бы проваляться с тобой дома недельку… — Сдам экзамены — проваляемся, — обещает Антон, целуя коротко в лоб. — Я планировал ещё парк на сегодня, — говорит Арс, после чего зевает, прикрывая рот ладонью, а у Шаста в этот момент в груди так тепло щемит. Боже, устал хороший, а ещё не нагулялся, и кто из них ещё ребёнок? — Но я устал, ты как? — Если честно, у меня болят ноги, я хочу сесть или лечь, — признаётся Шаст. — Почему сразу не сказал? — хмурится Арс. — Не чувствовал, — говорит Шаст, и Арс видит, что это абсолютная правда. Насколько Шасту рядом с ним было хорошо психологически, что он даже не замечал собственную физическую усталость, переходящую в мышечную боль? — Домой? — улыбается Шаст. — Твоим голосом этот вопрос звучит потрясающе, — улыбается Арс, хлопая ресницами. — Ты такая кокетка, Арс, это просто пиздец, — смеётся Шаст по-доброму, Арс пытается выглядеть возмущённо, но вид такого расслабленного и счастливого Шаста действует на него слишком умиротворяюще. — За спиртным и домой. В алкогольном маркете Шаст разговаривает с консультантом, пока Арс просто ходит по магазину, рассматривая этикетки на практически однотипных бутылках. Арс рассматривает в основном вино. Вот разные виды алкоголя и разные виды смесей алкоголя с газировкой он очень хорошо изучил во времена студенчества. Конечно, была ещё куча всего, что Арс не пробовал, например скотч или бренди, но он хочет закончить этот вечер именно вином. И выберет он какое-нибудь новое, раз уж у них с Шастом сегодня такой день. — Из новоприбывшего могу посоветовать вот это саке, — улыбается консультант Шасту, у Арса отчего-то бегут мерзкие холодные мурашки по спине. Плохое предчувствие или дежавю, Арс не знает, но ощущение плохое. Арс ведёт плечами, чтобы избавиться от фантомного чувства опасности. — О, кайф, и почём оно? — Шаст! — резко окликает Арсений, до которого доходит причина его холодка на спине и плохого предчувствия. — Саке решил взять? — как бы между делом спрашивает Арс, опираясь на стойку возле кассы. — Мне кажется, классное, — пожимает плечами Шаст. — Ага, а по больницам потом тоже классно кататься будет? — изгибает бровь в вопросе Арс, Шаст хмурится: причём тут больница? Но что-то подсказывает посмотреть на этикетку с переводом состава и до Шаста доходит. — Блядский рис, — вздыхает грустно Шаст. — Он меня сегодня преследует. — Если бы я не вспомнил, напился бы рисовой водки, Шаст? — качает негодующе головой Арс. — Будь, пожалуйста, внимательнее со своим здоровьем, так ведь и помереть недолго. — Лучше тебе перестать, иначе я засосу тебя прямо при продавце, — шепчет весело на ухо Шаст, подойдя к Арсу. — Тогда давай выберем что-то быстрее и поедем домой, где ты сможешь спокойно делать это, сколько захочешь, и без всяких продавцов. Шаст выдыхает долго через ноздри, прикрывая глаза. Арс — это его испытание на прочность и на силу самообладания, испытание, которое он, ну, никак не может провалить. Надо держаться, Шаст, просто держаться… Антон берёт с полки две первые попавшиеся под руки бутылки вина, ставит их перед продавцом, расплачивается, не глядя, сколько потратил. — А теперь домой, — Шаст чуть ли не зубами скрипит от того, как ему хочется уже просто зацеловать и заобнимать Арса. — Живо, — Арс только смеётся с этого в голос. На душе так тепло и спокойно слишком давно не было. — Домой, Шаст…