Про доверие, психологов и оригами

Каждому человеку, которому ты даришь доверие, ты даёшь в руки нож. Им он может тебя защитить или уничтожить.

Домой Арс с Шастом доезжают к половине двенадцатого, Шаст чувствует себя дико уставшим, но эта усталость абсолютно точно приятная. У него болят ноги, потому как за сегодняшний день он ходил, наверно, раза в три больше, чем обычно, спина ноет от того же, но при этом всём Антон чувствует себя противоречиво легко, каждый шаг, словно прыжок, в ступнях — пружины, за спиной — крылья. Шасту бы задуматься уже сейчас, насколько больно потом с этими крыльями будет падать, Шаст должен помнить о том, как оно в его жизни устроено: после наибольшего счастья — наибольший пиздец. Но сейчас он совсем об этом не думает, сейчас он преисполнен радостью и восторгом, сейчас Антон счастлив как очень давно ни был, сейчас он забывает, что всегда в такие моменты надо готовиться к чему-то плохому. Может, помни он об этом, позже ему бы не было так паршиво… Они решают, что надо сходить в душ сразу, чтобы потом после выпивки можно было сразу завалиться в кровать. Шаст пропускает Арса вперёд, идёт в душ уже за ним. А остаток вечера всё также не может налюбоваться Арсом в своей домашней одежде. У Арса потрясающие ноги, которые бы от глаз Антона спрятать шортами подлиннее, а ещё лучше штанами, но прятать их Шаст совсем не хочет, из-за чего и проходит сейчас это адское испытание «Смотри собеседнику в глаза». Впрочем, ноги не были единственной проблемой, так как из-за большого размера байки глаза Шаста то и дело опускались к оголённым ключицам. Самоконтроль и выдержка — вот, что сейчас нужно Антону больше всего. — Мы же не планируем прям напиваться? — улыбается расслабленно Арс, наблюдая за Шастом, который, припеваючи что-то под нос, разливает им вино по бокалам. — Если хочешь, можешь и напиться, я не буду возражать, сегодня день твоих желаний, Арс, — у Шаста улыбка бесконечно солнечная, взгляд такой тёплый, Арсений думает в этот момент, что он, наверно, разорвётся на части, если Шаст посмотрит на него однажды с холодом или неприязнью… — Я много пить не буду, мне же завтра вылетать в Питер обратно. — Значит, и я не буду, — кивает Арс. — Да я и не планировал. Хочу попробовать: бокал этого, бокал другого. Будет с меня. — Как скажешь, — снова улыбается Шаст так, что у Арса мурашки по спине бегут. — Бли-и-ин, надо было купить хоть сыр какой к вину. — Вовремя, — смеётся тихо Арс. — Да ладно, лично я не голодный. — Меня начинает действительно беспокоить твой пониженный аппетит. Ты нормально себя чувствуешь? — хмурится Шаст, бегая глазами по чужому лицу. — Более чем, Шаст, мне никогда так хорошо не было… И это даже не громкие слова, никогда не чувствовал такой радости… — Надеюсь, теперь та радость, что ты испытываешь сейчас, станет минимальным значением радости, что ты будешь испытывать теперь по жизни. Арс ничего на это не отвечает, только смотрит на Шаста, мягко улыбаясь ему, им обоим сейчас никакие слова и не нужны, они чувствуют и то, какие счастливые они сами, и счастье друг друга, что усиливает собственное. Антон рад проводить время с Арсом, вот так вот, без всякого постоянного пиздеца, просто наслаждаться временем, и ещё больше он рад, потому что видит, как хорошо именно Арсу. Шаст чувствует безграничную радость от того, что Арсу так хорошо рядом с ним. Арсений может сказать то же самое, он рад за себя, этот день, как бы короток он ни был, как бы быстро ни пролетел, был для Арса самым светлым и солнечным за всю его жизнь. И эту радость и счастье возводит в десятую степень то, что он видит, насколько хорошо рядом с ним Шасту, он действительно смог расслабиться, полностью отпустить себя и весь тот груз, что лежит у него на плечах и растёт изо дня в день. — Давай возьмём как-нибудь вместе отпуск, — мурлычет довольно Арс, отпивая глоток красного вина из бокала. — С языка снял, — смеётся Шаст тихо, пробуя вино вслед за Арсом. — М. Неплохо. Хоть я не ценитель и не то чтобы разбираюсь в вине, но могу сказать, что оно вкусное. — Вкусное, — усмехается Арс. — Ты такой простой, Шаст, знал бы ты, как я тебя за это… — Арс осекается, прикрывает глаза, выравнивает сбившееся дыхание. — Всё нормально, — говорит шёпотом Антон, Арс открывает глаза, чувствуя, как ладонь Шаста легла поверх его собственной, лежащей на столе. Он смотрит на Арса с таким трепетом, что хочется плакать, с такой нежностью и любовью, что в груди всё ноет. — Спасибо, — говорит Шаст всё так же шёпотом, — я понял, это уже очень много значит, хоть ты и не договорил. Я тоже тебя люблю, — добавляет Шаст, улыбаясь подбадривающе, — скоро это перестанет быть таким тяжёлым и болезненным, — обещает Шаст, проводя пальцами медленно по щеке Арса, очерчивая кончиками пальцев скулу, — скоро от этих слов перестанет быть больно. Я уверен в этом. Арс снова прикрывает глаза, но уже не от боли, а наоборот от умиротворения, ластится к прикосновениям Шаста, к его руке. Антон себя не сдерживает, перегибается через стол к Арсу, целует в губы нерасторопно и нежно. Сейчас Арс не чувствует в его поцелуе ни сомнений, ни сожаления, ни прощания, ни грусти, ни страсти. Сейчас Шаст абсолютно умиротворён, спокоен, и этот поцелуй как обещание Арсу, что всё у них будет хорошо. И самое худшее из всего этого — то, что Арс ему верит. Они пьют вино остаток вечера, перемещаются плавно на диван, Шаст сначала предложил посмотреть что-то, но Арс сказал, что лучше не перенапрягать своё сознание лишний раз перед сном, а день и так был очень насыщенным, так что сейчас, чтобы Антон наконец хорошо выспался, тем более, перед начинающейся экзаменационной неделей, ему надо успокоиться перед сном — минимум раздражителей. Шаст говорит, что в таком случае им не стоило и пить, потому как алкоголь плохо влияет на качество сна, снижает его эффективность и восстановление сил, так как влияет на фазу глубокого сна и нарушает цикл работы головного мозга. — Зануда, — бухтит Арс, у него на щеках уже виден лёгкий румянец от вина, глаза блестят, он выглядит ещё более расслабленным, чем был на протяжение этого дня. — Если ты так разбираешься в теме сна, то почему не справляешься с собственной бессонницей? — Не знаю, — пожимает плечами Шаст, который, как и Арс, остановился на двух бокалах, но этого хватило, чтобы разморить его до абсолютно вялого состояния. — Я пробовал всё, что советовали книги, врачи и бабки-гадалки. Не сидел в компе перед сном, физические упражнения днём, питание по расписанию, достаточное количество выпиваемой жидкости, слушал спокойную музыку, жёг шалфей, не спрашивай, но это просто… Появляется время от времени, в целом у меня же спокойный сон, это в последнее время он стал никудышным от слова совсем. Наверно, мне стоит прислушаться к человеку, который всегда прав в своих советах. — К кому же? — улыбается расслабленно Арс. — К бабушке. Она говорит, что мне пора заняться тем, что мне хочется, что я слишком много работаю и совершенно не делаю то, что хочу сам. Не учусь играть на гитаре, даже не купил её, не езжу смотреть другие страны, не хожу плавать. Откладываю всё куда-то на потом. А потом ведь может оказаться в тот момент, когда оно мне уже и не надо будет… Вот и накапливаю неудовлетворённость, усталость и разочарование от собственной жизни, что плохо влияет даже на отдых. — Сегодня был день моих желаний, — задумчиво говорит Арс. — А когда возьмём отпуск, устроим месяц твоих. — Месяц, — смеётся громко Шаст, пока брови взлетают до середины лба. — У меня не так много желаний, Арс. Месяц. Ну-ну. — Может, к тому моменту у тебя появятся новые? — не соглашается Арсений. — Все желания, которые у меня появляются последнее время, связаны с тобой, Арс, — улыбается Шаст, а потом, замечая чужое смущение, быстро добавляет: — Чёрт, я не имел в виду ничего такого, да, не без этого, конечно, но я говорил не столько об этом… Арсений затыкает этот поток Шаста, который грозился перерасти в настоящую проповедь, поцелуем, гладит по шее, и у Антона от этих прикосновений кружится голова похлеще чем от вина. Было в этом что-то… Арс не намекал на секс, но и невинной лаской это назвать нельзя было, что-то робко застрявшее между провокацией и нерешительностью. Если Шаст попробует сейчас проявить инициативу, улыбнётся ли ему удача? Готовым ли будет сейчас, в этой обстановке и после такого дня Арс к чему-то такому, позволит ли Шасту наконец что-то самому сделать? А может, это только разрушит момент, разрушит ту приятную атмосферу, что была между ними сейчас, испортит этот день? Шаст решает не рисковать. К тому же, Арса, как и самого Антона, явно немного ведёт от вина и не хотелось бы, будучи пьяным, неправильно интерпретировать чужую открытость в сторону флирта. Шаст старается не думать, что выдох Арса, когда он отстранился от его губ, звучал как-то разочарованно, не хочется думать о том, что он только что упустил возможность, которую Арс ему прямо предложил. — Два бокала были, — говорит тихо Арс, устраивая голову у Шаста на плече. — Теперь можно и в кровать. И снова Шасту надо приложить все свои силы, чтобы не думать ни о чём лишнем. Они ведь с Арсом говорили ранее именно о том, что надо ложиться спать, о том, что Шасту надо выспаться перед перелётом и начинающимися экзаменами. — Как мне завтра быть, — Антон решает, что сейчас лучше включить мозги, пока не включилось что-то другое. — Мне вставать в шесть утра, а потом я уезжаю в аэропорт, я тебя тут оставлю, чтобы не будить, но у меня только одни ключи, я… — Шаст, — останавливает его Арс быстро. — Я встану с тобой в шесть утра, подвезу тебя на своей машине до аэропорта, а потом поеду домой. Так лучше всего. Шаст решает даже не отнекиваться от этой помощи, не отмахиваться от внимания, так как ему это всё на самом деле безумно приятно. — А ты как закончишь с экзаменами, когда прилетишь в Москву, едь сразу ко мне, — мурлычет Арс. — Будем валяться неделю. Матвиенко меня убьёт, но оно того стоит. — Я бы мог сейчас сказать что-то романтичное, но упоминание Серёжи резко отбило у меня желание, — смеётся тихо Шаст. — Арс. — М? — Ты прекрасен, — вздыхает Шаст влюблённо. — Люблю тебя. Арс встаёт с дивана, отставляет на стол их с Шастом бокалы, после чего аккуратно поднимает Антона вслед за собой с дивана, держа за две руки, и прижимает Шаста к себе, мягко, тепло и нежно. Арс целует в губы даже как-то томно, оглаживает ладонями лопатки и затылок, прижимая грудью Шаста вплотную к себе. Шасту начинает кружиться голова от того, как сладко и тягуче ощущается этот поцелуй, как приятно от ощущения широких ладоней на плечах и пояснице. А ещё неловко, потому что ему этого хватает, чтобы завестись, совсем немного, но всё же. Шаст думает, что ему с этим надо что-то делать, в последнее время он начал ограничивать Арса, не давал ему каждый раз удовлетворить потребности его тела, чтобы избавиться от чувства вины за то, что не может доставить это же удовольствие Арсу. Но из-за того, что Шаст начал ограничивать получаемое удовольствие, сейчас он начинает постепенно чувствовать неудовлетворённость, переходящую плавно в интимный голод. И если он не хочет однажды на Арсе сорваться, не вытерпев во время какого-нибудь такого поцелуя или физической близости Арсения, ему надо что-то со своим телом делать: качественно подрочить, например. Шасту реально от этих мыслей неловко, он чувствует себя застрявшим между периодом острого пубертата, когда хочется ебаться со всем, что движется, и зрелым молодым возрастом, когда ты уже можешь контролировать свои желания, но потребность в сексе всё ещё достаточно большая. Вот он, вроде, и контролирует себя рядом с Арсом, а с другой стороны, вот эти мысли и возбуждение говорят о том, что контроль его находится на краю обрыва. Шаст теряет собственную мысль, когда Арс, зарывшись ладонью в волосы на затылке, оглаживает большим пальцем мягко чувствительное место за ухом, проводит, едва царапая, по мочке, вызывая у Шаста волну мурашек на спине и столп искр, бегущих от солнечного сплетения стремительно к паху, усиливая и так нарастающее возбуждение с троекратной скоростью. Арс знает о чувствительности ушей у Шаста, значит, это всё-таки провокация? Блять, ну, Шаст точно превращается медленно в маньяка-насильника, раз в каждом действии Арса видит провокацию, так он скоро начнёт таким образом реагировать и на одежду Арсения и тогда точно превратится в среднестатистического насильника. «А чё они такие юбки носят? А чё они блузки с вырезом надевают?». Эта мысль немного Шаста отрезвляет: это его желания удовлетворять Арса, переспать с ним, это вовсе не провокации с его стороны, просто это желания Антона, которые он сам и должен контролировать, а не искать в поступках расслабленного полупьяного Арса какие-то намёки. Так думает Шаст. То, что происходит на самом деле, всё-таки с его мыслями не совсем совпадает, потому что у Арса желание пиздец как зашкаливает. Он чувствует буквально через поцелуй то, как Шаст лихорадочно думает, как соображает, взвешивает и анализирует, и Арсу даже не надо быть телепатом, чтобы знать, понимать, что именно анализирует сейчас Шаст. И то, что он так серьёзно и напряжённо об этом думает, что чувствуется даже через поцелуй, заводит Арса ещё сильнее. Если попытаться разобрать свои чувства на составляющие, если понять, откуда растут ноги, почему Арс сейчас возбуждается от понимания того, что Шаст себя сдерживает, пытается взвесить, может ли он сейчас дотронуться до Арса в интимном плане, то вырисовывается банальная картина, но не банальная для Арса. Потому что Арса не заводила раньше обострённая забота в его сторону. Или тут даже речь не о заботе, а именно о любви Шаста? Любил ли Арса кто-то до этого? Именно любил, не испытывал к нему страсть и влечение, не был в него влюблён, подчинён или одержим им, а именно любил? Без грязи в виде обоготворения или зависимости, без чувства одержимости? Получается, Шаст первый, кто любит его, именно любит? Выходит, что Арса заводит осознание того, что его любят? Звучит не очень горячо, наверно. Кто-то любит игры с переодеванием, кого-то возбуждает бандаж и латекс, у кого-то фетиш на доминирование, а Арс весь горит от понимания того, что партнёр его любит. Арс ещё никогда не чувствовал себя таким чистым. — Я хочу тебя, — говорит сбито Арс в губы, чередует поцелуи с покусываниями, заталкивая Шаста в спальню, опрокидывая его на кровать. — Сейчас. — Бля-я-я, — Шасту остаётся только взвывать, вот, вроде, ему сейчас сказали прямее некуда, но что в эти слова вкладывает Арс. То, что он хочет касаться Шаста и удовлетворить его или то, что Шаст может наконец что-то сделать сам с ним? — Арс, слушай, если это от вина… — Я выпил два малюсеньких бокала, — чуть ли не рычит Арсений, стаскивая с Шаста домашнюю майку. — И все же, — продолжает настаивать Шаст. — Я не хочу, чтобы что-то произошло просто потому, что тебя расслабил алкоголь или потому что была такая атмосфера в конце дня, я не хочу, чтобы получилось, словно я воспользовался тобой, — Боже, почему этот человек так много думает, когда это абсолютно не нужно? — Я просто не хочу ничего делать против твоей воли, против твоей трезвой воли, я не хочу, чтобы тебе было как-то… — Шаст, — говорит Арс твёрдо, заглядывая Шасту в глаза. — Если ты сейчас не замолчишь, я сяду тебе на лицо, чтобы твой рот был занят чем-то более полезным, чем поток необоснованных доводов. Арс с расплывающейся на лице ухмылкой наблюдает за тем, как постепенно краснеет у Шаста лицо, как замирают приоткрытые губы, больше не в силах вымолвить ни слова. Узел тепла в животе сжался до самого плотного значения, кадык дёргается под тонкой кожей шеи в нервных глотках. — Или, — говорит медленно Арс, упиваясь каждым звуком, наклоняется к уху Шаста, прижимая его руку к своему паху, — ты и не против? Тут испытание на прочность для Шаста заканчивается в виду того, что оно явно здесь неуместно, а если бы уместно и было бы, Антон бы его в любом случае с треском бы провалил. Он опрокидывает Арса на кровать, выворачиваясь так, чтобы тот лежал под ним, нависает над Арсом тенью, только глаза горят как у демона. Теперь наступила очередь Арса тяжело сглатывать, что ж, возможно, не стоило настолько распалять Шаста… Только думать об этом сейчас уже как-то поздно, Шаст рваным движением стягивает с Арса байку, наводя тем самым у него на голове жутчайший беспорядок, но, блять, растрёпанный Арс выглядит в разы горячее и Шаст понимает, что это какой-то пиздец. Вообще не важно, как этот человек выглядит, у Антона от него просто крышу сносит и с этим бы надо что-то делать. Потому что Арса как человека Антон любит — это однозначно, но стать одержимым его телом, это надо как-то предотвратить. Но не сейчас, точно не сейчас, сейчас Шаст, насмотревшись вдоволь на подтянутые мышцы и гармоничные изгибы, прижимается губами к шее, выводит языком символы, значение которых никто никогда не узнает. Шасту осталось спать пять часов, но он думает, что сегодня, в принципе, он вполне может обойтись и без сна, лучше он эти пять часов или половину от них потратит на сладкие муки над Арсом, за всё то, что он сам с Шастом делал, за то, что заставил Шаста терпеть и переживать, за то, что такой охуенный, в конце концов. Шаст проходится дорожкой от угла челюсти к груди, чередуя поцелуи, покусывания и иногда посасывания, оставляя на коже неяркие слабые засосы, он правда старается этого не делать, засосы, в целом, не особо полезны для здоровья, это обычные кровоподтёки, нарушение целостности сосудов, но у Арса такая тонкая кожа, что едва затянувшийся поцелуй с вдохом оставался на теле розовой отметиной. Шасту искренне не хочется, чтобы кожа Арса потом выглядела, словно его бьют или он пережил нашествие комаров, но так получается. А может, Шасту на самом деле и нравится, как это выглядит, в чём он, конечно, никогда не признается даже самому себе, ведь считает это нездоровым. Шаст подмечает, что у Арса мышцы напряжены явно сильнее, чем это необходимо сейчас. А это говорит о том, что Арсу некомфортно. — Я не сделаю ничего против твоей воли, — заверяет его Шаст, оставляя долгий поцелуй на лбу. — Я знаю, — отвечает тихо Арс, Шаст видит, что он выглядит зажавшимся, всё-таки он сейчас переступает через себя, ему приходится прилагать усилия, чтобы получать от Шаста вот такую интимную ласку. — Арс, — Шаст только вздыхает тяжело. — Я не настаиваю, тебе не нужно себя заставлять. Я же вижу, что тебе трудно… — Трудно, но я хочу, — упрямо заявляет Арс, притягивая Шаста к себе за шею для поцелуя, касается мягко губами, проводит кончиком языка сначала по верхней губе, очерчивает контур, после чего проталкивается языком внутрь рта Шаста, встречаясь с его языком, оглаживая его лениво. — И, — Шаст отстраняется от поцелуя, выравнивает дыхания, щёки словно огнём пылают, — как далеко ты хочешь зайти? — Максимально. — Нет, Арс, — качает головой Шаст, сбавляя как можно мягче чужое рвение. — Я не особо сведущ в делах мужского секса, но даже я знаю, что для такого, чтобы это было нормально, без последствий для здоровья и принесло удовольствие, должна быть более чем основательная подготовка. — Обойдёмся и быстрой подготовкой, — фыркает Арс, снова пытаясь затянуть Шаста в поцелуй. — А-а, — мотает головой Антон, выворачиваясь от поцелуя. — Я не согласен. Я хочу, чтобы всё было более чем хорошо. А быстрая подготовка, хорошо если избавит от резкой боли, но не уберёт дискомфорт полностью. — Откуда такие познания? — изгибает вопросительно бровь Арс. — Это ведь… как и с любой мышцей, — краснеет Шаст. — Резкая нагрузка, не постепенно нарастающая, приведёт к боли, а то и к травме. Я хочу, чтобы тебе было приятно и чтобы ты был удовлетворен, но не так, чтобы на следующий день это стоило тебе ходьбы и способности сидеть на жопе без боли. — Какой же ты хороший, — вздыхает немного грустно Арс, прижимаясь лбом к груди Антона. — И чем ты предлагаешь обойтись? — Всем оставшимся, — хмыкает Шаст, укладывая Арса на кровать как он лежал до этого. — Просто расслабься, Арс, и если я делаю что-то не то, говори. — А если делаешь всё правильно? — Ну, — немного смущается Шаст. — Тоже можешь говорить. Начать решает Шаст с поцелуя, мягкого поначалу, просто аккуратное соприкосновение губ, которое плавно становится всё более требовательным, страстным, градус температуры в комнате словно нарастает. Шаст видит, чувствует, что Арс гораздо спокойнее, когда делает что-то с телом партнёра, было тогда в нём и какое-то нахальство и игривость, а сейчас, сейчас Арс боится, словно не привык получать ласку и удовольствие сам, боится доверять себя в чьи-то руки. Арс ведь с таким трудом смог доверить Шасту своё сердце и душу, и это доверие всё ещё не окрепло до конца, всё ещё уязвимое в определённых местах, и, казалось бы, своё тело после сердца доверить должно быть легче, но, как понимает ясно Шаст, для Арса слишком много в его теле отражает то, что происходит в его душе. У него крепкие мышцы и чистая кожа — желание, необходимость быть лучшим во всём; у Арса ухоженность на каждом миллиметре тела — перфекционизм и высокие требования к себе; у Арса шрам на руке — целая история, травма, болезнь души. Для Арса открыть своё тело кому-то близкому, позволить к себе прикасаться, отдать кому-то управление в постели — это то же самое, что и отдать свою душу в чужие руки. Шасту хочется показать, насколько он принимает Арса: и его тело, и его душу, абсолютно и безвозвратно — хочется прижаться губами со всем переполняющим трепетом к шраму на руке, но Шаст понимает, что подобное действие вызовет слишком сильный эмоциональный отклик, а Арс сейчас и так взволнован и взбудоражен, так что эти жесты лучше оставить на тот момент, когда Арсений будет более спокоен в кровати с ним. Шаст продолжает покрывать поцелуями ключицы, оглаживает ладонями внутреннюю сторону бёдер. Шаст видит, как крепко у Арса стоит сквозь тонкую прилегающую ткань шорт, видит и образующееся на них пятно выступающей смазки. Арс возбуждён более чем достаточно, но Антону этого мало, хочется растянуть этот момент как можно дольше, он словно ребёнок, которому слишком долго не давали сладости, а теперь поделились леденцом, который он пытается растянуть как можно дольше, смакуя этот момент на полную катушку. К слову о стояке, даже сквозь ткань Шаст в состоянии оценить чужие размеры и… Блять, ладно, они весьма впечатляют, не то чтобы это первый раз, когда он, так сказать, встречается со стояком Арса, но первый раз, когда он может прямо рассмотреть и оценить его. Шасту бы закомплексовать на этой почве, но это последнее, о чём он сейчас может подумать, мысли, что приходят в голову, совсем не об этом. Но и озвучивать даже для самого себя эти мысли крайне неловко, пиздец как неловко. Во-первых, если Шаст хочет попытаться (да именно попытаться, так как подобной практики у него никогда не было) сделать минет, как с этим справляться? Во-вторых, если Шаст когда-нибудь решится быть снизу, а он уверен, что он решится, то опять же, как, блять, с этим справляться? В-третьих, почему от мысли о том, как это будет вмещаться где угодно в его теле, его бросает в жар, во рту скапливается слюна, а член в штанах приятно дёргается? Пиздец. Дожили. — Не знаю, о чём ты умудряешься думать сейчас, Шаст, — смеётся хрипло Арс, — но вид у тебя крайне озабоченный. — Не озабоченный я, — фыркает Шаст. — Просто предусмотрительный. — И что предусматриваешь? — фактически хрипит Арс. — Всё, — отвечает Шаст односложно, прикасаясь губами к левому соску, а Арса от этого прикосновения буквально встряхивает на кровати, стон срывается с губ. Шаст отстраняется удивлённо, пока Арс торопится прикрыть стремительно алеющее лицо руками, пряча его в изгибах локтей. — Так-так, — расплывается в улыбке Шаст, подбираясь чуть выше, чтобы сравняться с Арсом лицом, пусть его лицо и закрыто руками. Шаст помнит, что Арсений не любит, когда с ним в постели говорят с насмешкой или высокомерием, поэтому он старается придать своему голосу максимально невинный игривый тон. — То есть, ты стебал меня за чувствительные уши, а сам..? — Заткнись, Шаст, — фырчит почти обиженно Арс сквозь скрещённые на лице руки. — Да ладно тебе, в этом нет ничего такого, — продолжает Шаст, вопреки своим успокаивающим словам, подтрунивая сильнее интонацией. — Соски что у мужчин, что у женщин, одна из главных эрогенных зон, у кого-то менее чувствительные, — чуть ли не пропевает Шаст, — у кого-то более, — прикасается снова губами к груди, обводит языком ореол, прикусывает аккуратно передними зубами горошинку соска, с упоением вслушиваясь в скулёж сверху — услада для ушей. — Ты знаешь, — продолжает Шаст всё с той же весёлой игривостью, — что при стимуляции сосков проявляет активность тот же участок головного мозга, что и при стимуляции члена? То есть, можно сказать, что это вторая главная зона для получения сексуального удовольствия, — Арсу бы сгореть до пепла со стыда прямо сейчас, интересные у Шаста, видимо, лекции были на учёбе, откуда он вообще это всё знает?! — А ещё, я помню, читал, что достижение оргазма так же возможно через стимуляцию одних лишь сосков, — Шаст усмехается, прищуривая глаза по-лисьи, когда Арс чуть ли не испуганно смотрит на него, выглядывая из-за рук. — А с учётом такой чувствительности, — тянет Шаст, проводя пальцами, играясь сразу с двумя сосками одновременно, заставляя Арса снова спрятаться в руках и скрывать свои стоны, — мы обязательно попробуем провернуть такое с тобой. — Сейчас? — задыхается от смущения Арс неверяще. — Нет, ну, что ты, Арсюш, я что ли садист какой-то, — мурлычет довольно в самое ухо Шаст. — Занесём это в месяц моих желаний. Первым пунктом. Шаст возвращает свои губы к груди Арса, играется долго языком то с одним соском, то со вторым, то сразу с двумя, играя с одним губами, второй перекатывая между пальцами. От каждого действия Шаста у Арса прокатывается горячая волна по всему телу, электрические разряды гуляют по крови, он уже перестал прятать лицо, сжимал ломано пальцами простыни и одеяло. Напряжение и стресс от нового уровня доверия себя, от пребывания при всём этом в чужом доме постепенно начали Арса отпускать, точнее в его голове просто не осталось для этого места, так как всё до последней частицы было занято Шастом: его руками, дыханием, его губами и голосом, его словами и прикосновениями. Шаст чувствует, как от каждого стона Арса, которые он перестал сдерживать, даже наоборот словно стонал громче, отпускал себя, издеваясь над Шастом, у Шаста дёргается член, сочась обильно смазкой, трение об одежду уже начинает доставлять реальный дискомфорт. Шаст отстраняется от груди, смотрит на проделанную работу, чуть улыбаясь, что ж, этой ночью он Арсом точно насытится, потому что уже доволен представшей картиной: у Арса волосы разлохмачены в край, щёки горят красным, глаза блестят от возбуждения, губы — от слюны, грудь и живот усыпаны неяркими засосами, соски, сильно потревоженные, немного набухли, возможно, Шаст даже перестарался в отдельных моментах, но не сильно, Арс выглядит как божество желания и похоти. А возможно ли Арсом вообще насытиться? Или же рядом с ним Шаст будет чувствовать постоянный голод? Антон избавляется от остатков одежды на себе и на Арсе, стягивая с него сразу и трусы, и шорты. Шаст прижимается к Арсу, нависая над ним, живот к животу, пах к паху. Они прикрывают глаза, дышат через раз, пытаются успокоить собственный неровный пульс. Шаст толкается бёдрами вперёд, просто проходясь головкой по месту, где бедро переходило в паховую область, падает лицом Арсу в шею, что-то шепча томно, утопая лишь в этом соприкосновении. Арс обнимает крепко за плечи, пытаясь притянуть ещё ближе к себе, царапает несильно короткими ногтями лопатки. — Ты-ы-ы чего делаешь? — испуганно вскрикивает Арс, чувствуя, как его приподнимают за бёдра с кровати. — Меняю положение в пространстве, — кое-как отвечает Шаст, усаживаясь в кровати и устраивая Арса у себя на бёдрах. Арс быстро меняет положение, чтобы не отдавить Шасту ноги, которые ему и без того сегодня будут болеть, а ему ещё в самолёте перелететь надо, пересаживается так, что бёдра Шаста оказываются между разведённых его, которые опираются на колени, поставленные на кровать. — У тебя так голени затекут, — пытается быть немного разумным Шаст при уровне нынешнего возбуждения. — Нет, не затекут, если вот так, — Арс усаживается так, что голени были немного отведены в стороны, чтобы не пережимались. — Шаст, ты как? — спрашивает Арс шёпотом, всё это время, сколько Арс не пытался перехватить инициативу, Шаст её забрать не позволял, сейчас же он выглядит абсолютно разморенным. — Готов кончить от одного твоего вида, лучше не спрашивай, — хрипит севшим голосом Шаст. — Просто… Иди сюда, — Шаст подтягивает ближе к себе, пододвигает впритык, чтобы их члены свободно соприкасались. От внимания Антона не ускользнуло то, как Арс вздрогнул, когда Шаст взял его за поясницу. Он всё ещё напряжён? Хотя Шаст бы так не сказал, может, руки холодные? Да, вроде, нет. Неприятное место прикосновения? Возможно. Хотя, стоп, опять же нет, когда Шаст обнимал Арса за пояс, тот никак не реагировал на это, тогда что было сейчас? — Клянусь Богом, если ты успеваешь что-то анализировать прямо сейчас, я не знаю, что с тобой сделаю, — шепчет Арс на ухо, и Шаст уже не может ни о чём думать. Шаст обхватывает аккуратно, но крепко, ладонью свой член и член Арса, проводит рукой на пробу вниз-вверх, наблюдает за сменой эмоций у Арсения на лице, видит, как обостряется в разы и так сильное желание в голубых глазах, как распаляется пламя внутри. Арс прижимается плотно грудью к груди Шаста, толкается сам в его ладонь, потираясь членом о член Шаста, впивается губами в шею, выстанывая что-то нечленораздельное. Движения руки Шаста, поначалу размеренные и плавные, постепенно срываются на более резкие и быстрые, узел в животе сжимается до невероятности, тепло разливается по всему телу, каждый стон и вздох, сорвавшиеся в воздух, резонируют в груди. Туманная пелена желания и возбуждения заволакивает окончательно мысли. Шаст на секунду замирает, обводя большим пальцем головку члена, свою, потом Арса, размазывая сильнее, смешивая выступивший предэякулянт, играется с чувствительной дырочкой уретры, чувствуя, как Арс сильнее вжимается пальцами в его плечи. Шаст возобновляет движения по всей длине, сжимая второй рукой одну ягодицу Арса, удерживая его на месте, ритм оставляет плавный, но при этом чёткий, едва ли сдерживает собственный голос, когда Арс принимается играться кончиком языка с его ухом. Шаст толкается бёдрами навстречу собственным движениям неосознанно, потираясь членом о ствол Арса, меняя угол соприкосновения, уже не просто держит Арса, мнёт ягодицу, спускается пальцами между ложбинкой, массирует мягко чувствительно место между дырочкой и мошонкой, прикусывая меж тем кожу у Арса на плече. — Да, мой хороший, вот так приятно, — шепчет горячо на ухо Арс, а Шаста пробивает возбуждением с утроенной силой, он толкается чуть быстрее, ускоряя ритм ладонью, оглаживает аккуратно яички и, когда Арс выстанывает его имя, кончает со звёздами перед глазами. Спустя неопределённое количество времени, отдышавшись, Шаст чувствует, что в руке у него оба члена обмякли, они оба кончили, между пальцев — горячая липкая сперма, Арс дышит громко прерывисто, уткнувшись лбом в плечо. Шаст целует мягко в ухо — единственное, до чего смог дотянуться. Арс поворачивает на него лицо, тут же целуя долго и лениво, заваливает их обоих на кровать, устраиваясь у Шаста на груди, перебирает вяло пальцами слипшиеся волосы Антона, улыбаясь едва заметно. Блять. Это всё, что пока может сформироваться в голове у Шаста. Это было пиздец как хорошо. А, по сути, это была просто дрочка, каково с Арсом трахаться — лучше не думать о таком для собственного морального здоровья. Шаст понимает, что дело далеко не только в том, какое у Арса охеренное тело, не только в том, что Шаст был изголодавшийся и давно хотел прикасаться к Арсу вот так. Дело было не только в этом. Дело было в эмоциональной связи, Шаст не знает, получал ли он когда-то реальное физическое удовольствие от чувствования и созерцания желания и возбуждения партнёра. Шаста реально заводило в разы больше то, что Арс получает с ним удовольствие, но тут стоит отметить ещё кое-что… В тот момент, когда Арс похвалил его… Что это вообще было? Шаст готов поклясться, что чуть не кончил в ту же секунду. Антон, конечно, слышал когда-то о различных кинках и фетишах, о большей части из которых он бы хотел в целом-то и не знать, многие из которых вызывали у него смех или недоумение, некоторые из которых его реально пугали, но неужели, да быть того не может… У Шаста кинк на похвалу? Приехали-приплыли… — О чём ты умудряешься думать сейчас? — смеётся мягко Арс, перебирая влажные от пота волосы у Шаста на чёлке. — О том, что это было охуенно, — Шаст целует трепетно в губы, обнимает Арса всем телом. И снова замечает, как у Арса вздрогнули мышцы, когда его ладонь была близка к пояснице. — Значит, мы умудряемся думать об одном и том же, — смеётся тихо Арс. — Пойдём вымоемся и поспим несчастные пару часов, что остались до твоего отъезда. — М-м-м, не хочу, — бурчит Шаст, прикрывая глаза. — Шаст, ты знаешь, как приятно на теле ощущается ссохшаяся остывшая сперма? — Понял, — вздыхает Шаст, подбираясь с кровати и помогая Арсу встать вслед за ним. — Вместе? — Так будет быстрее, — улыбается Арсений, проталкивая Шаста вперёд себя сначала из спальни, потом в душевую. Они быстро обмываются, тратят больше времени на то, чтобы найти температуру воды, под которой им обоим не было бы слишком холодно или слишком горячо. Шаст пытается провести пальцами по пояснице на пробу, но Арс выворачивается, Шаст пытается высмотреть, что там может быть, но Арс не поворачивается к нему спиной. Когда возвращаются в кровать, проверяют быстро, не заляпали ли бельё, ложатся и очень быстро засыпают в объятьях друг друга. Шаст сегодня не просыпался вплоть до звонка будильника, Арса не мучили кошмары. Правда, за счёт «произошедшего» между ними спать Шасту осталось три часа, но бывало и хуже, к тому же завтра, ну, уже сегодня, получается, у него не экзамен, а консультация, он поспит ещё час в самолёте, так что как-нибудь уж справится. Когда звенит будильник, Шаст чувствует себя, вопреки трём часам сна, действительно отдохнувшим и понимает старые слова врача о том, что для отдыха важно не количество сна, а качество, вот Антон наконец и понял, что это значит: качественный сон. Да, его немного морит сонливостью, но в целом он чувствует себя более чем отдохнувшим, с кровати встаёт с первого гудка будильника, ноги немного ноют от вчерашней прогулки, но не критично, Шаст говорит себе, что ему бы стоило побольше ходить и в целом двигаться, потому что это не дело, что ему от такой нагрузки уже начинает что-то болеть в двадцать девять. Шаст одевается сразу в то, в чём полетит, собирает вещи, решая, что Арса ещё будить рано, пусть поспит хоть на полчасика больше, он разбудит Арса, когда пойдёт ставить чайник. А пока надо собрать в сумку одежду в дорогу, вот все люди как люди, собирают вещи заранее, за день до перелёта, но, нет, не Шаст, три часа до взлёта: какие лучше носки взять? А книгу? Шаст закидывает пару комплектов одежды и нижнего белья в рюкзак, считая, что ему этого вполне хватит, туда же закидывает томик Чехова, который, он уверен, не откроет за время полёта, проверяет время и решает, что всё-таки можно Арса будить. Подходит к кровати с его стороны, садится рядом с Арсом, устраивая руку у него на плече и вдруг вспоминает, как вчера Арс прятал поясницу. Наверно, Шасту не стоило бы этого делать, но руки уже потянулись к краю одеяла, он приподнимает его аккуратно, чтобы не потревожить Арса, свет из прихожей скользит по обнажённой спине. У Шаста спирает дыхание, он об этом и думал, предполагал это, когда в душе Арс ворочался как угодно, лишь бы не была видна спина. У Арса на нижней части поясницы виднеются длинные белые полосы шрамов. Если бы Шаст жил в веке восемнадцатом, он бы сказал, что это были розги, а так он предполагает, что, скорее всего, это был узкий ремень. Шаст не знает, с какой силой надо хлестать, чтобы у человека на коже остались шрамы от рассечённых ран, Шаст не знает, что это должна быть за боль, когда твоя кожа расходится до крови от удара, Шаст не знает, Шаст не хочет это знать. Со скольки лет эти полосы начали появляться? Во сколько лет Арс смог остановить это издевательство над собой? Чего это ему стоило? Шаст прикрывает аккуратно спину спящего Арса обратно, выравнивает какое-то время сбившееся дыхание, прикрыв глаза. — Арс, — зовёт Шаст очень мягко, так, что Арс и не думает просыпаться. — Арсюш, — Шаст щекочет кончиком носа и тёплым дыханием Арсу шею, тот ёжится и наконец разлепливает глаза. — Уже надо вставать, прости, — улыбается Шаст как-то вымученно. — Я пойду кофе делать, а ты пока вставай и одевайся, хорошо? Арс-с-с, Шастун требует твоё сознание пробудиться. — Встаю я, встаю, — хихикает сонно Арс, он дотягивается руками до лица Антона, притягивает к себе, тычется сухими губами в уголок губ Шаста. — Доброе утро. — Доброе утро, мотылёк, — улыбается Шаст, это прозвище слетает с его губ как-то само, и Шаст даже не чувствует за это никакого смущения. Его сейчас переполняет такими противоречивыми чувствами: тоска за прошлое Арса, боль за его детство, злость на всех, кто ему навредил, и такое безграничное тепло и нежность, когда Шаст смотрит на него: как Арс моргает не проснувшимися глазами по отдельности, как улыбается ему так солнечно, и зарывается лицом в подушку, пытаясь снова уснуть. — Арс, ну, вставай давай, а то я закрою тебя тут на неделю, — посмеивается Шаст, зарываясь пальцами в тёмные волосы. — М-м, — не соглашается Арс. — Не закроешь, — говорит он с улыбкой, поворачивая к Шасту лицо. — Ты же не хочешь, чтобы я умер с голода? А у тебя я точно помру с голоду, тут же еды нет. — Засранец, — смеётся тепло Шаст, оставляя несколько поцелуев по всему лицу. — Так. Я пошёл заваривать кофе, жду тебя на кухне. Шаст уходит, понимая, что Арс, скорее всего, не встанет, помня, что он абсолютно голый, был слишком велик риск, что Антон увидит шрамы, которые он впрочем и так успел посмотреть, а вот как с этим быть, Шаст ещё не подумал. Однозначно не стоит говорить Арсу что-то вроде: пока ты спал, я решил глянуть твою поясницу, которую ты так старательно прятал от меня ночью, вот я и узнал, рассказывай. Нет, Арс воспримет это как очередное посягательство Шаста на его личное, как тогда, когда отправил запрос в лечебницу без его ведома, и без его разрешения получил всю информацию, как потом поехал общаться с Андреем. У Шаста действительно словно какая-то скверная привычка… — М, вкусно пахнет, — урчит довольно Арсений, прижимаясь к Шасту со спины. — Это кофе, — фыркает Шаст, посмеиваясь тихо. Арс обвивает его руками поперёк груди, прикрывает глаза, просто наслаждаясь этим бесконечным чувством счастья и умиротворения, что принёс в его жизнь Шаст. — М-м-м, аромагия сближает? — улыбается Шаст, смотря на Арса через плечо. — Ты безнадёжен, — смеётся Арс Антону в лопатки, отчего тот немного ёжится. Арс довозит Шаста до аэропорта даже без опозданий, он не может перестать подмечать, что Шаст, пусть и выглядит счастливым рядом с ним, но нет вчерашней умиротворённости, Шаста явно что-то тревожит, но Арсений скидывает это волнение на предстоящие экзамены, говорит, что всё будет хорошо, Шаст точно всё сдаст, на что тот только улыбается немного дёргано. — Арс, — говорит Шаст больно серьёзно, когда они уже стоят в аэропорту после всех пройденных процедур и ждут объявления о начале посадки. — Насчёт последнего предстоящего суда. — Шаст, не волнуйся по этому поводу, пожалуйста… — Не-не-не, — мотает головой Шаст. — Я уверен, что ты прекрасно справишься, просто хотел пожелать удачи. — Всё будет хорошо, — улыбается немного зажато Арсений. — У всех… — И у Андрея тоже, — кивает Шаст, наблюдая при этом за реакцией Арса. — Ты же понимаешь, что он тоже пострадал и тоже нуждается в помощи? — Мг, — с кислым лицом соглашается вяло Арсений. — Арс, — Шаст берёт аккуратно в свои руки его ладонь. — То, что он оказался пострадавшим в этой ситуации, не отменяет того, в чём он виноват. Я не оправдываю его за большую часть того, что было, но последнее… Он должен получить лечение, как его получил ты, он должен избавиться от той зависимости, что у него к тебе сформировалась, от той, что ты ему сформировал. — Мг, — всё так же вяло кивает Арс. Шаст понимает, насколько Арсу неприятно это слышать и слушать, как неприятно и трудно с Шастом соглашаться в этом с тем, в какой шкуре Арс жил всё это время, выставляя себя главной жертвой и избавляя себя самого от минимальной ответственности. Но, несмотря на то, как трудно, Арс всё-таки Шаста слушает и соглашается. Это уже результат. — Я не знаю, что там решит комиссия, но я уверен, что его отправят в соответствующее учреждение, а после выхода из него, если картина не окажется ещё более запущенной, чем её видел я, он к тебе уже не приблизится, Арс. — Мг… — Ты говорить разучился? — фыркает резко Шаст, изгибая бровь, отчего Арс улыбается немного нерешительно. — Прости-прости, просто не самая приятная тема. — Мг-мг, блять, можно сказать «неприятная тема»? Или «я тебя услышал, давай закроем эту тему»? Нет, «мг», блять. — Ну не заводись ты, Шаст, — смеётся уже открыто Арсений. — С тобой не заведёшься, как же. — М-м-м, — тянет Арс, играя бровями. — Опять мыкаешь, сказка про козла, который превратился в корову, — с крайне скорбным видом говорит Шаст, тут же получая от Арса щипок в бок. — Ладно-ладно! О, — Шаст смотрит на обновившееся табло с рейсами, прислушивается к голосу, который объявляет о начале посадки. — Моя пташка. — Шаст, — окликает Арсений. — Я всё услышал и всё понял. — То-то же, — кивает Антон. — Не волнуйся, пожалуйста, ни о чём. Со мной всё будет в порядке, сейчас поеду к Графу, убежусь, что у него всё нормально срастается, с Графом тоже всё будет в порядке. С Андреем однажды тоже всё будет в порядке, — Арс берётся руками за ворот пиджака под расстёгнутой курткой Шаста, поправляет его и галстук с крайне серьёзным выражением лица. — А ты прекрасно готовился и сдашь экзамены на отлично. Не волнуйся ни о чём, Шаст. — Какой ты мотиватор, — фыркает Шаст, улыбаясь. — Мотиватор? Ты думаешь, это мотивация? Это констатация факта, Шаст, — говорит крайне серьёзно Арсений. — М? То есть сдать хорошо экзамены — это приказ? — хихикает Шаст. — Иди уже, — улыбается Арс, толкая Шаста мягко в плечи в сторону входа для посадки. — До выходных. — До выходных, — машет ладошкой Шаст. Что ж, неделя пройдёт быстро, Арс в этом уверен. Как и говорил, он едет сразу после аэропорта в ветеринарную клинику навестить Графа. Доктор говорит, что его лопатка сживается более чем хорошо, как и лапа, но ему ещё надо продолжать принимать витамины, Арс не против оставить Графа на необходимый срок, лишь бы тот получал качественное лечение и уход. Находит Графа Арсений в клинике всё в той же «комнате отдыха для котов», как назвал это Шаст. Граф лежит на коврике с непроницаемой мордой, пока прямо перед ним всё тот же сомалийский кот переваливается с боку на бок, катаясь по полу, пытается передними лапами дотянуться до морды Графа. Арс только негодующе качает головой на это зрелище, пряча от Графа улыбку, когда тот смотрит на него взглядом а-ля «уберите его или убейте меня прямо сейчас». — А что у Бруно? — спрашивает у ветеринара Арс, припоминая имя кота. — Ну, в плане, что ему лечат? — У него была, скорее психологическая травма… — У кота? — удивляется Арсений. — Да, у него на глазах умер второй кот, с которым они жили у хозяев. У того кота было отравление, крысиный яд… Они ездили в деревню, а кот съел потравленную мышь, когда его привезли к нам, было уже слишком поздно, крысиный яд выводится в первые сутки, а потом уже… Нет никакого смысла, — вздыхает тяжело доктор. — Бруно видел смерть своего друга. Мучительную смерть… Когда его привезли к нам, он был сухим как щепка, кости да кожа. Ничего не ел, началось обезвоживание, глаза были воспалившиеся, заплывшие. Мы долго приводили его в норму. И приводим до сих пор. Мне кажется… Он увидел в Графе того своего друга. Поэтому и вылизывал его, когда Граф отсыпался после операции, поэтому и играется с ним сейчас. Это так грустно, если подумать… Они ведь совсем как люди. И переживают всё так же. — Это, правда, ужасная история, — говорит тихо Арс, наблюдая за Бруно, который взбирается на Графа, кусая ему несильно макушку. — Но он и сейчас не выглядит… То есть, он всё ещё очень худой. — Да, — кивает доктор. — Бруно, оставь его ухо в покое! Да, у него всё ещё дефицит массы тела. — Почему так? — Его очень сильно изматывает чувство пережитой потери, чувство утраты забирает очень много сил. — Стойте, — хмурится Арс, — они ведь действительно как люди… А у человека может не набираться вес из-за грызущего чувства утраты? — Конечно, — хлопает глазами доктор. — Это же банальная картина, когда человек начинает терять вес на фоне стресса, а утрата — это очень серьёзный стресс. — Но… Если человека не стало уже очень давно, как долго человек может переживать утрату? — Арсений Сергеевич, я не психиатр, я ветеринар, — неловко улыбается врач, смотря на Арса немного виновато. — Я не знаю. Хотя… Я знал одну женщину, которая всю свою жизнь носила траур по сестре, что умерла в детстве. Мне кажется, особенно тяжелы утраты, когда теряют члена семьи и по причине болезни. Это долгая и мучительная смерть, которая изматывает и мучает не только умирающего, но и всех его близких. Всё очень относительно. Этот визит дал Арсу серьёзную пищу для размышлений. Он уже говорил Шасту, сам думал о том, что у Антона могут быть проблемы с набором веса из-за эмоциональной составляющей, он много работает, вся его работа состоит из эмоций других людей, негативных в большей степени, а Шасту надо это всё слушать, понимать и работать с этим. Плюс ко всему, у Шаста достаточно было стрессов собственных в последнее время: расставание с Ирой, эмоциональные качели с Арсом, суд с Андреем, негодование Димы, оскорбление от Серёжи. У Шаста было слишком много переживаний в последнее время. И так было всегда, у Шаста постоянно в жизни было что-то, что дёргало из стороны в сторону его нервную систему. Если верить словам Иры, Шаст ведь ждёт после каждой радости какого-то пиздеца, получается, в его жизни так постоянно было, то есть, Шаста постоянно качало из положительного в негативное эмоциональное поле, и это гораздо хуже, чем если ты стабильно находишься в одном или во втором. А если к этому добавить мысль, на которую навёл Арса их разговор с ветеринаром, если добавить ко всему этому, что, вероятно, Шаст всё ещё переживает потерю отца, не смирился с этим… Получается полный пиздец. — Ух ты, его Высочество соизволило выйти на работу к обеду, — язвит гадко Серёжа, когда Арс заходит к нему в кабинет по приезде на работу. — Серёж… — Я не хочу с тобой говорить, — отрезает Матвиенко. — Ни с тобой, ни с Шастуном. Я не знаю, кому из вас можно верить, не знаю, кого из вас посылать нахер, поэтому пошлю обоих, — злится Серёжа. — Не очень разумно, Серёж, — старается говорить мягко Арсений. — И правильным было бы ни посылать никого. — Не говори мне о правильном, Арс, — рычит Серёжа. — Я всю жизнь прожил по твоему «правильному», постоянно за тобой шёл, а единственный раз, когда думал, что тебя надо было спасать против твоей воли, выходит, что? Спасать-то надо было не тебя! Или ты не согласен, Арс? Или всё-таки я должен послать нахер Шастуна? А, не, хер я правду узнаю, пошли нахер оба. — Что там происходит? — спрашивает Ира, реагируя на шум в кабинете у Серёжи. — Попов и Матвиенко опять что-то не поделили, — со смехом отвечает сотрудник офиса, Ира смотрит встревоженно на Оксану, а у той на лице — одна только злость. — Оксана, не надо… — говорит нерешительно Ира вслед Окс, которая, чуть ли не топая, пошла в сторону кабинета. — Всю мою жизнь, — пыхтит зло Оксана. — Всю мою чёртову жизнь! — Зайка, дай, пожалуйста, поговорить, — просит Арс, замечая Оксану в дверях, но не замечая уровень её раздражения. — Закрой дверь с другой стороны, Окс, — фырчит Серёжа. — Ой, зря, — кривится Ира, замирая у двери Серёжиного кабинета, что захлопнулась у неё перед лицом. Ира слышит, как за дверью что-то гремит, кажется, Серёжа за что-то быстро извиняется, Арсений оправдывается, а Окс кричит. Ира перешагивает с ноги на ногу, топчась у дверей, улыбается мило каждому, кто проходит мимо кабинета. — Два конченых придурка! — рычит Оксана, что Ира слышит особенно отчётливо. — Всю жизнь на вас потратила! А вы с каждым днём всё тупее и упёртее, два барана!!! Два безнадёжных идиота! Почему за двадцать лет дружбы вы не научились друг с другом обсуждать проблемы?! — Это Арсению Сергеевичу? — улыбается Ира, забирая у одной их сотрудницы стопку документов. — Я передам, — говорит она, разворачивая девушку от кабинета, забрав у неё бумаги перед этим. — Все живы? — спрашивает тихо Ира, заглядывая в кабинет, когда шум стихает. У Арса вид, словно на его глазах минимум убили человека, Ира как-то подсознательно догадывается, что это реакция по большей мере на крики Оксаны, Арсений не переносит повышение голоса на него, пугается, как маленький ребёнок. Серёжа выглядит так, словно Оксана тягала его за волосы по всему кабинету. — Это тебе, — оставляет Ира бумаги на столе перед Арсом. — Это мне, — забирает она за руку Оксану, выводя из кабинета. — Скучаю по тем временам, когда она мирила нас, тихонько поговорив с каждым по отдельности, — вздыхает тяжело Арс. — Ира на неё плохо влияет, — прикрывает ладонью лицо Серёжа. — Плохо ли? — не соглашается Арс. — Серёж… — Мне всё равно придётся тебя слушать, я понял, — отмахивается Матвиенко. — Давай тогда хотя бы после работы. — У меня? — предлагает Арс. — Выпивка за твой счёт, — Арс только улыбается немного грустно, они с Серёжей часто ссорились после появления Андрея, Окс их постоянно мирила, точнее, она заставляла одного выслушать, а второго выговориться, а без неё как-то у них самих прийти к этому не удавалось. Вечер они действительно проводят у Арса дома, Арс говорит, что в тот момент он был всё тем же манипулятивным мудаком, который использовал людей, который подчинял их себе, но, как и сказал Шаст, то, что он был таким с Андреем, не отменяет того, что натворил сам Андрей. В тюрьме он оказался не просто так, это было его сознательное решение пойти грабить банк, а вот остаться с Арсом — уже не совсем. Серёже сложно слушать это всё, по крайней мере, потому что это разрывает всю картину мира, в котором Серёжа жил последнее время. Когда Серый спрашивает, прав ли во всех своих словах был Шаст, Арс только тяжко кивает, опуская глаза в пол. Серёжа прячет лицо в ладонях, вспоминает резкие слова, что сказал Шасту в тот день, дотрагивается пальцами до синяка на скуле и не чувствует прежнего раздражения, только сожаление за свои слова и даже жалость к Шасту. — Он всегда оказывается прав, всегда говорит правду, несёт её, как блядский Прометей — огонь! А по факту… Чем мы все ему отплачиваем? — вздыхает тяжело Серёжа. — Ты хоть поговорил с ним или он поехал обратно на учёбу в таком же напряжении? — Нет, — качает головой Арс. — Я поехал к нему в ту же ночь, сказал всё, что думал. Сказал, что я искренен в своём желании быть с ним, хоть я и видел, как ему было сложно мне поверить… Я всё равно рад, что у нас всё хорошо. Вчера мы провели прекрасный день вместе. — Ты превращаешься во влюблённую девочку-подростка у меня на глазах, — кривится Серёжа, наблюдая, как от одного упоминания Шаста у Арса начинают алеть щёки и гореть глаза. — И охуительную ночь, — усмехается Арс. — О, нет, верни влюблённую девочку, — просит Серёжа, потирая нервно затылок. — Я не хочу знать таких деталей. — С утра, — не обращает никакого внимания Арс на его слова. — Я проводил его до аэропорта, он выглядел немного нервным, из-за экзаменов, скорее всего… — Да и не только, думаю, у Шаста всегда в голове слишком много всего, — пожимает плечами Серёжа. — Спорим, он умудряется думать об экзаменах, о тебе, о своих клиентах, о семье и о собственных чувствах одновременно? — Не буду спорить, — вздыхает Арс. — Он правда слишком много думает. Хоть именно это и дало ему увидеть во мне то, что ты во мне не замечал, что не замечал Дима. Но… Если он думает что-то о моём отношении к нему, я бы предпочёл, чтобы он спрашивал, потому что тут он слишком часто приходит не к тем выводам… — Потому что это личное, Арс, — говорит серьёзно Серёжа. — С личным всегда так. Собственные страхи, сомнения, неуверенность всегда будут склонять не в ту сторону. — Угу… Да, я понимаю. — Арс. Завтра Андрей пройдёт комиссию психологического здоровья, что ты думаешь? — Думаю, что Шаст окажется во всём прав, — усмехается невесело. — Как это повлияет на всех остальных? — Под остальными ты подразумеваешь всех, кто был в зале суда в тот день? — хмурится Арс, смотря на Серёжу, тот только кивает. — Не знаю, — вздыхает Арс тяжело. — Но могу предположить. Если Андрея отправят в психиатрическую, рад будет только Шаст, только он понял необходимость этого… Нам с тобой и Оксаной было бы гораздо спокойнее, если бы его отправили в тюрьму, но мы тоже скоро сможем… Сможем понять Шаста, принять это его решение, хотя мы с Окс, кажется, уже и приняли, только ты злишься на это. Все считают его виноватым в чём-то, ты его винишь за то, что со мной стало, Окс винит за нападение, Марго за Лию… Мне кажется, Поза это тоже стороной не обойдёт… Он выглядел, не знаю, как объяснить, Шаст выглядит так, когда кто-то ставит под сомнение его профессиональность. — Да, я тоже заметил, — кивает Серёжа. — Словно Антон тем, что смог увидеть в тебе, оскорбил Диму, словно его обидело то, что он сам не увидел всей картины правильно… — Думаешь, у них испортятся из-за этого отношения? — Нет, — мотает головой Серёжа. — Этих двоих друг против друга ничто не сможет настроить. Они оба слишком ценят свою дружбу, скорее, Дима попытается как-то исправить свой косяк… — И я даже знаю, как… — говорит вдруг Арс, показывая Серёже пришедшее недавно от Шаста сообщение. «Поз будет завтра в комиссии». — Твою мать, — вздыхает Серёжа. — Ничем хорошим это не пахнет. — Брось, так даже лучше, может, для Димы это второй шанс увидеть всю картину целиком… Они рассуждают до конца дня о том, как всё, что произойдёт в ближайшем будущем, как это отразится на каждом из них, забывая абсолютно тот момент, на который обратил внимание Шаст, впрочем, как и всегда: обратил внимание на то, что никто не заметил. Все почему-то забыли о том, что Андрей явно пересекался с Ирой, которая тоже могла иметь своё мнение касательно этого человека и иметь своё отношение ко всему случившемуся. Но про Иру никто не помнил. Следующий вечер они с Серёжей так же проводят вместе, сидя дома у Арса, Серёжа убеждается в том, что весь психологический прогресс, что Арс показывал последнее время, не был фиктивным, что он действительно пришёл в себя, как оказалось, его надо было спасать не от подчинения другому человеку, а от жажды подчинять себе, но это если вдаваться в подробности, не так важно по итогу, потому что это желание того, чтобы другой человек был тобой одержим, которое обострилось на фоне образовавшегося стокгольмского синдрома в банке, было ещё хуже, чем классический вариант болезни. Сейчас Арс правда и раскаивается за всё, что было раньше, и ищет пути искупления для себя, старается быть более внимательным и отзывчивым к окружающим его людям. Серёжа действительно успокаивается: Шаст делает всё правильно, какие бы он ни выбирал способы. Арс правда становится более приятным человеком и если это замечает Серёжа, который и так в нём души не чает, то этот прогресс более чем налицо. Шаст правда хорошо на Арса влияет, а может, в целом та любовь, что они с Антоном нашли — Серёжа точно не знает. В среду перед судом Арсений находит на коридоре сидящую в немом напряжении Марго, идеальная осанка, лицо без лишней эмоции — она была словно живая каменная статуя, Арсу даже показалось, что она не дышит. — Марго, — зовёт тихо Арсений. — Да? — она совершенно не меняется в лице, когда встречается с Арсом глазами, отчего он начинает думать, что она не в себе, не узнала его, потому что реакция была абсолютно нулевая. — Что ты хотел, Арсений? — Я… — Арс теряется от какого-то гробового спокойствия на её лице. — Я хотел отдать Вам кое-что… — Мне ничего не нужно от тебя, — качает она головой, Марго говорит это без злости, без ярости, совершенно спокойно, только немного отчаяние просачивается, это то «мне от тебя ничего не нужно», когда в виду имеют «то, что мне нужно, ты не сможешь мне дать». — Это не от меня, — качает головой Арс, присаживаясь рядом с ней на скамье. Он достаёт из кармана разводное кольцо: на одном конце — рыбка, на другом — лилия. — Думаю, это не должно было быть у меня всё это время… Марго забирает дрожащими пальцами у Арса кольцо, сжимает его крепко, пока плечи начинает трясти. — Она надела его мне на мизинец в банке… Когда боль сводила с ума. Она дала это мне, когда боль, злость, гордость и жажда мести заволакивали меня с головой, грозясь погубить, — говорит тихо Арс, — надела и меня отпустило, словно… Я подумал, вдруг оно какое-то волшебное и поможет и Вам… Арс смотрит, как Марго трясёт в тихих рыданиях, как слёзы падают на её руки, на пальцы, сжимающие ободок кольца. — Он не навредил ей, Марго, он постоянно её защищал от остальных… Я и то больше проявлял к ней недоброжелательности, чем он… Ему было так же больно её потерять. Тот, кто убил Лию, никогда не выберется из тюрьмы, его жизнь сейчас хуже смерти, у него нет ни свободы, ни возможностей, ничего. Лия бы не хотела, чтобы Андрей жил так же… Марго прислоняется виском к плечу Арса, надевает кольцо Лии себе на мизинец. — Надеюсь, оно правда волшебное, — шепчет Марго. — Ты не делаешь больше оригами? — Нет… Уже какое-то время… — Я хочу тоже отдать тебе кое-что, — говорит Марго, достаёт что-то из пиджака, протягивает Арсу. — Боже… — Арс не верит своим глазам: помятый журавлик из бланка пенсионного фонда, тот самый, его первый, что Лия помогала ему складывать, когда рука еле двигалась. — Я забрала его из улик тогда… Как некий артефакт. Всё хотела передать тебе… Как память о том, что с болью можно справиться, не причиняя боль другим. — Спасибо, — у Арса на лице расплывается дрожащая улыбка, он глотает слёзы, но несколько слезинок срываются с ресниц. — Я искала тебя какое-то время… Хотела передать это. — Так Вы за этим меня искали? — удивляется Арсений. — Да, — кивает женщина. — А Шастун тебе всё-таки это рассказал. — Мы думали, Вы хотели найти через меня Андрея… — Я приехала сюда не за ним, — мотает головой Марго. — Я искала тебя, чтобы отдать это, чтобы ещё раз попросить прощения за то, что запретила тебе посещать могилу Лии. Она и тебе успела стать близкой, я не имела права так говорить… Когда я возвращалась в банк с новыми вестями, с бутылками воды для людей, с едой, Лия всегда подбегала ко мне и начинала рассказывать про тебя и Андрея, как он помогает, как тебе становится хуже. Я думала… У меня такая сильная малышка, какой бы ещё ребёнок смог так спокойно находиться в той ситуации?.. И так умереть… — Мне жаль, Марго… — Да, я знаю, — кивает Маргарита. — И я хочу, чтобы ты помнил об этом, чтобы помнил это чувство. Оно помогает остаться человеком. — Вы не желаете Андрею какой-то изощрённой мести? — Желаю, — смотрит Марго прямо Арсу в глаза. — Но она бы не захотела, чтобы я стала таким человеком, — говорит со слезящимися глазами Марго, переплетаясь с Арсом мизинцами, как была переплетена лилия и рыбка на кольце. Суд ожидаемо делает заключение в сторону высказывания Шаста, комиссия по психологическому здоровью дала неутешительные сведения, Андрея необходимо было госпитализировать по целому перечню причин, одной из которых был уже озвученный Шастом лимский синдром. — Андрей! — окликает Арсений, когда Андрея уже собираются вывести из зала. Кристина дёргает нервно за рукав, чтобы Арс сел, чтобы ничего не говорил, потому что, все знают, всё сказанное в суде может быть использовано против вас. Но Арс и не говорит ничего вслух, он лишь шевелит губами, произнося эту фразу без единого звука, но уверенный на все сто процентов, что его поймут, Андрей всегда понимал его по одному лишь движению губ. И Андрей понимает. Фраза, которую, он думал, никогда не услышит, которую он не ждал уже давно, врезается прямо в сердце, глаза начинают щипать. «Мне очень жаль». У Андрея на лице — дрожащая улыбка, глаза блестят от подступивших слёз, дыхание спирает, он только кивает Арсу на прощание, уходя вслед за охраной, и несмотря на то, что руки его скованы наручниками, он чувствует как главная цепь и кандалы наконец покидают его тело, разбиваются, освобождая душу. — Ты уверен? — спрашивает в трубке голос Шаста, он явно не согласен с решением, что принял его собеседник. — Да, Шаст, — отвечает твёрдо Дима. — Это было моё дело, которое я не довёл до конца. Я направлю его в нашу лечебку, восстановлюсь там как психиатр и буду его лечить. — Не уверен, что это хорошая идея, — продолжает мяться Шаст. — Это становится для тебя какой-то личной потребностью… — Не тебе мне о таком говорить, ты продолжаешь сеансы у Арсения, — отрезает Поз, и Шаст молчит, ведь ему нечем это крыть. — Ладно… Я приеду в Питер через пару дней, мы с тобой разминёмся, к сожалению. Я говорю это тебе, не потому что прошу твоего разрешения или совета, Шаст, я уже всё решил. Но я должен предупредить тебя и Арсения, ведь это говорит о том, что сеансов у нас в ближайшее время не будет. — Думаю, у нас всё более чем хорошо сейчас, — улыбается Шаст. — Даже в психотерапии не нуждаемся. — Что, неужто ты при этом даже не ждёшь чего-то плохого? — спрашивает аккуратно Поз. — Не поверишь, но нет, не жду, и от этого так охуенно, Дим, — смеётся Шаст в трубку. — Ой, тут автобус подъехал нужный, я поехал. Созвонимся позже, Поз! Шаст сбрасывает быстро звонок, запрыгивает в автобус, в котором и так было слишком много людей, он жалеет, что не взял всё-таки такси, решил ехать на общественном транспорте, чтобы вспомнить в полную меру, как добирался туда, куда сейчас едет, в реальных красках. Какое-то расстояние от остановки после трёх пересадок Шасту приходится пройтись пешком, он останавливается возле знакомого здания. Что ж, хотите анекдот? Какой псих будет стоять и радоваться, глядя на здание психлечебницы? Психолог или психиатр. Парам-пам-пам. Что ж, Шаст думает, это именно то, о чём говорил Арс, когда говорил, что Антон безнадёжен. Каламбуры и шутки подобного рода… Ему надо держаться от них подальше. — Антошка! — радуется главврач, завидев Шаста на входе в свой кабинет. — Ну, что же ты как не родненький! Садись-садись! — Владислав Георгиевич хлопает ладонью по столу, призывая Шаста сесть напротив. — Чай, кофе, потанцуем? — смеётся мужчина. — Спасибо, не нужно, я просто рад Вас видеть, — улыбается искренне Шаст. — Ой, всё такой же ты приятный человечек, — смеётся он, — меня это радует, а то, знаешь, говорят, Москва портит людей. — Я вспоминаю Воронеж, как только хочу начать портиться, — смеётся тихо Антон. — Нет, Москва меня не испортит, может, только я её чуть-чуть. — Уверен, ты её только подлечишь, — смеётся доктор. — Столько нарциссов, твои любимчики, — подмигивает Владислав Георгиевич. — О нет, лучше сразу закиньте меня к шизофреникам, — вздыхает тяжело Шаст, на что главврач только смеётся во весь голос. — У меня, кстати, есть новость… — Ну-ка, ну-ка, — мужчина подставляет под подбородок сложенные руки, смотрит на Шаста прямо, всем своим видом показывая, что слушает его очень внимательно. — Помните случай со стокгольмским синдромом, когда я сюда прибыл? — Конечно, мой мальчик, и ещё, насколько я понял, вы с этим человечком нашлись в Москве, ты оформлял на него запрос. — Да, — кивает Шаст. — Именно он. Так вот. Сюда собирается вернуться Дима Позов и привезти с собой, так сказать, того самого преступника, который был катализатором стокгольмского синдрома у Арсения. — Да ладно, — присвистывает Владислав Георгиевич. — Безумие какое-то. Димку я всегда рад у себя и держать, и прикрыть, и на работу взять, и покормить, — смеётся с последнего доктор. — Но преступник, эх… — Да, я понимаю, — улыбается немного жалостливо Шаст. — Видите ли… Если бы я не открыл рот, его бы просто отправили в тюрьму, а так получается, я снова доставил Вам проблем. — Не говори глупостей, — отмахивается доктор, хмурясь. — Все люди должны получать то, что должны получить. Заточение или лечение. Тут ведь большая разница. Легко просто закрыть человека подальше, а отправить его на лечение, э-э-э, тут надо стержень иметь. — Спасибо, — кивает Шаст. — И не только за эти слова, Вы много делаете для меня в последнее время… — Боже, ну, Антош, какое много, что я делаю? Принимаю больных на лечение? Так это моя работка! Прикрыл Димку? Так такого человечка я бы ценой своей жизни защищал! — Да, но не только это, — говорит Шаст, пока в груди вдруг расползается липкая тревога, только непонятно отчего: интуиция. — Вы ведь ещё помогли мне с Арсением, помните? — А что я там помог? — хмурится доктор, не понимая. — Ты же отказался от моей помощи, Антош. Ты же всё делал через официальный запросик, через архивы. — Но… Ведь если бы всё было именно так, именно через официальные пути, — отчего-то дрожащим голосом говорит Шаст. — Арсению должен был отправляться запрос на открытие для меня архива, а провернулось всё тихо… — Что? Нет, — качает озадаченно головой Владислав Георгиевич. — Ты сказал, что хочешь сделать запрос официально, мы и сделали. Мы отправляли запрос на открытие тебе архива Арсению Сергеевичу. И пришло разрешение. Он дал добро, мы сложили бумаги и… Антош, ты в порядке? — прерывается доктор, замечая болезненную бледность на чужом лице. — Простите, мне надо подышать, — говорит оторвано Шаст, вылетая пулей из кабинета. Он получил запрос! Он не просто знал о том, что Шаст на него копал, он дал на это добро! А потом зачем-то начал играть незнающего, зачем-то делал вид, что на Шаста злится, мол, тот провернул всё у него за спиной! А ведь он в тот день и правда как-то слишком быстро понял, что Антон всё о нём узнал, словно прочитал его мысли, его настроение, но вот в чём было дело! Но зачем, зачем Арсу нужно было это делать? Для чего это всё? А потом Шаст вспоминает, что он первым почувствовал, когда Арс спросил, всё ли Антон про него узнал. Шаст почувствовал вину. И Арс знал, что именно это будет чувствовать Шаст, он знал, что на это можно надавить, что этим можно управлять, что это хороший рычаг. Арс знал это, потому что всегда так делал, потому что всегда управлял людьми через чувство вины перед собой! Андреем! Серёжей! А теперь и им! Вот оно, Шаст перестал ждать пиздеца, поверил в хорошее без последствий и тем самым лишил себя эмоциональной подушки безопасности, потому что сейчас его разносит горечью и злостью так, как уже много лет не разносило. Шаст не знает, во что верить, кому верить, его просто застилает злобой и обидой, гнев застилает глаза как и много лет назад, неконтролируемо и опасно. Шаст ударяет в стену раз за разом, пока на ней не остаются кровавые следы от сбитой кожи на костяшках, рычит что-то несвязное. Почему он позволил себе довериться человеку, который только и делал по жизни, что о чужие чувства и доверие ноги вытирал? Почему он позволил себе думать, что он какой-то особенный? С чего вообще Шаст так легко поверил в слова Арса после всего, что увидел в нём? Злость и отчаяние заволакивают собой слишком плотно, в душе не остаётся ничего светлого. Доверие — не то, чего заслуживает человек, который только и делает, что пользуется другими. А на что он вообще рассчитывал, видя как на самом деле всё устроено в душе этого человека? У Шаста «бракованное» сознание, оно очень быстро стирает всё хорошее, оно оставляет в памяти только боль и злость, потому что с ними он знает, как справляться, всё светлое выцветает по щелчку пальцев. Всё хорошее меркнет, когда находится в непроглядной тьме. — Здравствуйте, — говорит Шаст, едва контролируя свой голос и дыхание от переполняющего его гнева. — Пачку сигарет, пожалуйста…