Про доверие, психологов и оригами

Арса трясёт, он пытается понять, что он мог сделать не так, но явно же что-то сказал, что-то не то написал, потому что Шаст не стал бы игнорировать его целенаправленно на ровном месте. Арс пишет, Шаст появляется в сети, но в переписку даже не заходит, Арс звонит, но ему не отвечают, не сбрасывают вызов, но и не поднимают. Арсений пролистывает переписку, переслушивает последние голосовые, чем из этого он мог Шаста как-то задеть? Ничем. Чем обусловлено его молчание? Арс не знает, но ему очень страшно, потому что такого никогда не было раньше, потому что Арс никогда не любил человека, потому что он не знает, что значит переживать смятение от того, что тебя игнорируют, не знает, что значит бояться потерять, не знает этот холодный испуг, когда пытаешься просчитать, что сделал не так. Арс не знал этого всего и предпочёл бы не знать, но он вспоминает всё хорошее и понимает, что оно того стоит. Шаст, время с ним, его любовь стоит всех волнений и переживаний за него. Но что Арсу делать, если окажется, что единственная любовь, что была им обретена, будет безвозвратно утеряна? Арс умрёт в ту же секунду. Чем это тогда отличается от обычной зависимости, от болезненной привязанности, от стокгольмского синдрома? Арс может ответить на этот вопрос: при всём этом тебя просто ломает, когда человека нет рядом, когда он покидает тебя, ты можешь попсиховать, поплакать или даже поистерить пару дней, недель или месяцев, пару лет, если сильно хочешь, но если потеряешь настоящую любовь, по ней ты будешь тосковать всю свою оставшуюся жизнь. Лебеди умирают от одиночества и чувства утраты после смерти своей любви. Собаки отказываются от еды в ожидании своего человека, умирают от голода, не дождавшись. Арс думает, что если Шаст его оставит, с ним будет так же, Арс не перенесёт потери человека, который единственный смог увидеть весь мрак в груди и при этом полюбить его, остаться рядом, увидеть в нём что-то хорошее вопреки всему и при этом всём он действительно захотел, сам захотел быть рядом с Арсом, выбрал любить его. Первое время Арс скидывает это на то, что Шаст занят, что учит билеты к экзаменам, что не хочет отвлекаться, к пятнице он не выдерживает, спрашивает у Серёжи и Оксаны. Серёжа говорит, что с Шастом переписывались буквально вчера, Серый извинился за те резкие слова, Шаст извинился за то, что ударил, он общался немного сухо, отрывисто, односложными фразами, не пропитанными эмоциями, как это часто чувствовалось даже в сообщениях Антона, ни мата, ни подъёбов, ни какой-то шутки, которая разрядила бы до конца ситуацию, но Серый бы сказал, что Антон устал. Оксана говорит, что Шаст писал ей сегодня утром, что сдал последний экзамен, получил сертификат, тоже говорит, что он был какой-то словно сам не свой, вроде, сдал, должен радоваться со своими коронными фразами о том, какой он фартовый на экзаменах и как он разнёс комиссию в пух и прах, но, нет, он написал кратко и по делу, даже селфи радостного себя и сертификата не прислал, как обещал Окс. Арсом овладевает настоящая паника, если у Шаста всё нормально на учёбе и он общается с остальными, значит, он игнорирует только Арсения, значит, всё-таки Шаст не хочет никак общаться, общаться именно с ним. Арс не понимает, что мог сделать не так, судорожно вспоминает всё то, что говорил, писал, присылал Шасту последнее время, что он мог сделать не так, но, как ни старается, ничего найти не может. Он уже наизусть выучил каждое слово в переписке за момент отъезда Шаста, каждое слово в голосовых, потому что перечитывал и переслушивал их по сто раз на дню, пытаясь найти свою ошибку, но всё безрезультатно. Либо Арс совершенно не понимает людей, что в целом правда (но он понимает Шаста!), либо дело было не в переписке? А в чём тогда? Они общались пару раз по телефону, но эти разговоры были довольно короткие, потому что они были либо слишком уставшие, либо им надо было куда-то бежать. И последний их разговор, Арс абсолютно в этом уверен, не содержал ничего такого, что Шаста могло бы зацепить и обидеть. Если задуматься, Шаст был уже какой-то приунывший в то утро, когда Арс отвозил его в аэропорт, может, уже тогда что-то было не так? Может, Арс сделал что-то неправильно ещё раньше? В тот день, что они провели вместе? Нет, всё было идеально, Арс и в этом уверен на все сто процентов, тогда в чём дело? В ночи, что была после этого дня? Но им ведь было хорошо или Арс ошибается? Что если Шасту было хорошо физически, но не эмоционально, что если у него опять начались какие-то заскоки на тему своей профессиональности и он начал грызть себя: как так получилось, что он буквально спит со своим клиентом? Или, может, Шаст в целом испытывал не лучшее ощущение в кровати с Арсом, может, с девушками ему было лучше и он сейчас разочарован… Что если Арс не оправдал его надежд в сексуальном плане? Или же наоборот удовлетворил их и Шасту Арс теперь не нужен? Нет-нет-нет, это абсолютно точно бред, Шаст ведь его любит, он столько раз это говорил и показывал, он Арса любит и он не воспользуется им, он обещал. Шаст любит его. Любит ведь? Серёжа с Оксаной наблюдают за этим со стороны с общим беспокойством, вопросы Арса о том, общался ли Шаст с кем-нибудь из них, чётко дают понять, что у Арса с Шастом что-то нехорошо, что-то случилось и судя по смятению Арсения, по его потерянному и испуганному лицу, он сам понятия не имеет, что у них произошло. Серёжа с Оксаной знают Арса почти всю свою жизнь, Серёжа уж точно, он знал Арса с переезда в Питер, со средней школы, точнее, даже немного раньше, с третьего класса. Семья Арса тогда переехала временно в Санкт-Петербург из Омска по причине повышения отца Арсения, они знали, что через несколько лет вернутся в Омск, Арсений же уже тогда говорил, что в Омск не вернётся. Они с Серёжей нашли друг друга весьма странно, просто Серёжа всегда был рядом, даже не по собственной воле, просто так почему-то всегда получалось. Арсений ему уже тогда казался каким-то влиятельным и магическим персонажем, который может получить то, что захочет, просто построив глазки, Серёжу это бесило иногда, он начинал чувствовать себя неполноценным на фоне этого ребёнка, но вместо того, чтобы с Арсом враждовать, он решил с ним дружить, таскался за ним везде следом, Арс первое время от него отмахивался всячески, словно от какой-то проказы, а потом привык, потом начал с Серёжей и разговаривать, потом начал втягивать его в разные авантюры и когда Серёжа вёлся на любое его предложение, насколько бы безумным оно ни было, Арс понял, что хочет быть с этим человеком, где угодно, потому что он выбирает Арса просто потому что. Без всяких веских причин, всегда, когда Арс спрашивал: зачем ты за мной идёшь, зачем ты записался, куда я записался, почему ты постоянно за мной таскаешься, почему ты прислушиваешься к моему мнению — ответ был всегда один: «Хочу». И Арса это привязало к нему в ответ, словно он нашёл единственного человека, у которого нет причины быть рядом с ним, а он просто хочет. И Арс был от этого в восторге. Боже, они были такими мальчишками тогда, а словно ничего и не поменялось особо… Серёжа помнит момент, когда на втором семестре первого курса Арса конкретно так накрыло. Он не хотел учиться здесь, его направила семья, которая постоянно вытирала ноги о желания и мечты Арса, которая постоянно топтала его душу и сердце. И на втором семестре после почти месяца апатии Арс не выдержал, просто бил всё, что попадалось под руку, плакал, кричал, это была настоящая истерика. И Серёжа был тогда с ним, хоть Арс и приказывал ему убраться, даже угрожал ему, на что Серёжа сказал ему: «Ты можешь сказать мне сделать что угодно и я сделаю, Арс, но оставить тебя, когда тебе плохо, хоть убей меня — это я не выполню». Арс тогда разозлился ещё сильнее, спросил, неужто бы Серёжа сделал прям всё, его переполняла злоба и яд, и он не верил никому вокруг себя, в том числе и Серёже, не верил, что тот правда сделает что угодно и сказал, что, если так, пусть Серый сбреет себе половину волос на голове, это был просто бессмысленный выплеск злобы и обиды на всех и вся в своей жизни, это было тем, что пришло Арсу первым в голову в тот момент. А Серёжа не колебался ни секунды. Достал электробритву и сбрил себе затылок прямо у Арса на глазах, без сожалений, без раздумий без колебаний. Арс был тогда в полном шоке и первым, что он сказал в тот момент было: «Боже, что же ты наделал, Серёж?». Он бы сделал для Арса что угодно, а избавиться от половины волос, ради Бога, чем бы дитятко ни тешилось. Оксана же знала Арса со времён учёбы в институте, ей не понадобилось много времени, чтобы понять, что из себя представляют Попов и Матвиенко, ей достаточно для этого было увидеть всего одну ситуацию, когда произошёл конфликт с другим курсом. Серёжа начал защищать Арса, а тот разозлился на него больше, чем на того человека, с которым он конфликтовал, из-за чего поссорился ещё и с Серёжей. А потом, через пару, когда он поругался с Серёжей, Окс случайно услышала, как в аудитории, что всегда была пустой посреди столь же пустого коридора, на этаже, где была только бухгалтерия в другом крыле, кто-то разговаривал: Арс ругал сам себя за то, что не может получить помощь от близкого человека. Друг, верный пёс, что терпит к себе свинское отношение и всё прощает. И мальчишка, что доверяет лишь пустым комнатам и холодным стенам. Вот какие они были. И каждый из них: Оксана и Серёжа — помнят, каким был Шаст, когда они с ним познакомились. Серёжа — через Поза, с которым уже давно имел дружбу, общался по переписке с Шастом, когда тот искал жильё в Питере, так как скоро будет проходить практику, а у Серого было много связей и хороших знакомых риэлторов. И Серёжа был почти что гидом, когда Шаст приехал в Питер в первый раз, ещё до заселения, они гуляли и Серёжа в Шаста буквально сразу влюбился, ну, как в товарища, короче говоря, он был им очарован. Или так ещё хуже? Он был от Шаста в восторге, этот пацан, хоть и был зелёным на вид, внутри был на самом деле взрослее многих Серёжиных ровесников, мудрость и пережитый опыт, ответственность не по годам. Серёже он сразу понравился своей живостью, яркостью и, нет смысла скрывать, дураковатостью и неугомонностью. Антон был воплощением выражения «шило в жопе», и Серёже это, к сожалению, нравилось. Эта дурашливость в Шасте и сейчас иногда играет, но всё-таки он стал в разы спокойнее и собраннее, а может, игривость и озорство переменились в нём на пассивную агрессию. Сложно сказать. Сложно вообще что-то говорить однозначно, когда говоришь о Шасте, но что Серёжа ещё мог точно сказать, что Шаст перестал вспыхивать как спичка, как это было в старые времена. Тогда Шаст мог врезать кому-то (собственно, прямо как на прошлой неделе врезал Серёже), мог облить ведром говна человека, если тот высказывался негативно в сторону Шаста. В общем и целом, да, Шаст стал куда спокойнее. Оксана же познакомилась с Антоном в коридорах лечебницы, когда туда уже госпитализировали Арса. Она тоже застала Шаста неугомонным и шебутным, но оно и понятно: во времени, когда с ним познакомился Серёжа, и когда познакомилась Окс, разбежка всего в пару месяцев. Несмотря на то, что их видимо ничего не связывало, они продолжали с Шастом общаться, словно было в нём что-то притягивающие, Шаст был магнитом. Ему всегда можно было выговориться и получить дельный совет, ему всегда можно было по приколу пожаловаться на что-то и он либо пошутит так, что у тебя на несколько дней улучшится незыблемо настроение, либо же станет очень серьёзным и скажет, как себя в этой ситуации вести. В общем, Шаст был человек-бриллиант. И что Серёже, что Оксане, было тяжело принять факт того, насколько два их друга вплелись в жизнь один одного, хоть именно они это вплетение и организовали, отправив Арса на сеанс к Шасту, но никто из них не думал, что это обернётся вот так, что это обернётся тем, что эти двое умудрятся влюбиться друг в друга, не просто влюбиться, а полюбить, вступят в отношения и будут серьёзно к этому относиться. Оксана узнала об этом от Серёжи, сначала она подумала, что это какая-то шутка, анекдот из разряда пёс женился на кошке. Или эта сказка с лисой и волком, «битый не битого везёт». Окс думала, что это невозможно, спросила у Шастуна и тот ответил прямо, ничего не скрывая, Оксана настояла на встрече тут же. Она не понимала, как такое могло случиться, почему, а главное зачем, но, увидев Шаста, она убедилась в том, что он полностью в своём уме, что он не одурманен Арсом, Шаст в себе. Оксана не знала, что у Антона в голове, но была уверена, что поймёт, и поняла. Но что сейчас происходит между этими двумя, а главное на почве чего, ни Окс, ни Серёжа понятия не имели. Арс с Шастом договаривались, что тот прилетит в Москву и приедет сразу к Арсу. Арс ждёт, пропитываясь тревогой и страхом, весь вечер пятницы. Шаст не приезжает. Весь следующий день Арс, словно заболевший пёс, скрутившись на диване, лежит недвижимо у себя в квартире, прислушиваясь к каждому звуку, шороху, шагу на лестничной площадке. Дёргается чуть, когда шаги приближаются к его двери, но потом вновь тишина: соседи. У Арса каждый раз обрывается сердце, он вздрагивает от болезненного озноба, прошибающего спину, снова укладывается, как и лежал. Ему не хочется ни пить, ни есть — заболевший пёс, который не может дождаться возвращения своего человека. Человека, который, видимо, возвращаться и не собирается. Может ли это быть как-то связано с тем, что Арс сказал Андрею в суде? Но ведь никто кроме Арса и Андрея не увидел и не услышал, что Арс ему сказал. Может ли быть, что Арс прошёл своё последнее испытание на прочность, и Шаст решил, что здесь его работа закончена? Но даже если так, даже если Шаст не нужен Арсу больше как психолог, разве это причина бросать его как человека? Арс ничего не понимает. Под воскресенье Арс не выдерживает, едет к Шасту, поднявшись на этаж, Арс сразу понимает, что Шаста тут не было, соседи делают ремонт, всё в штукатурке: пол, ручки дверей — на полу нет следов, ведущих в квартиру Шаста, на ручке — осевшая белая пыль, нет отпечатков руки. Арс всё равно стучит в дверь в надежде, звонит, но ему никто не открывает, со стороны двери — гробовая тишина. Арсу слишком больно. Арс никогда не любил, это совсем не похоже на то, когда его кто-то отшивал, это не похоже на то, когда забрали Андрея, эта боль не сравнится со всем этим вместе взятым, этот страх не стоит рядом со страхом перед собственным детством. Арса лихорадит, он не может спать, рука периодически вспыхивает болью, Арс помнит о том, что Шаст говорил, что эта боль в большем проценте случаев проявляется как психосоматическая: когда Арс переживает стресс, когда думает о чём-то плохом или пугающем — Арсу надо только отвлечь свои мысли, увести их в сторону, чтобы не было больно. Не волноваться сейчас о том, что Антон не выходит на связь, что не отвечает на его звонки и сообщения, он общается с другими, а значит, физически с ним всё нормально: жив и здоров — а это главное. Так что сейчас Арсу надо сконцентрироваться на чём-то другом, он пытается играть в города сам с собой, но все города кончаются на «к» и он быстро начинает раздражаться. Арс бы поскладывал оригами, может, выучил бы какое-то новое, что символизировало его теперешнее состояние, но Шаст не хотел, чтобы Арс больше их складывал, ведь это говорило о том, что он не отпускал Лию, возвращал свою психику в то время, Арс не хотел стирать тот прогресс, которого они достигли в работе с Шастом. Шастом, которого сейчас нет, от которого и надо отвлечь мысли, которого надо выбросить из головы, а Арс только и может, что думать о нём и почему он исчез, почему Арсения бросил, почему начал его игнорировать, избегать, Арс думает только о том, что он мог сделать не так. Всё ведь было так хорошо, им с Антоном было хорошо. Почему он не вернулся к нему? Что делать с этой бесконечной болью, что возрастает с каждым часом в собственной груди и так ужасно резонирует в руке? — Дима, привет, — едва шевелит губами Арс на третий день ожидания Шаста. — Привет, Арсений, — слышится спокойный голос с мобильного, Дима зажимает телефон между ухом и плечом, пытается засунуть папку на верхнюю полку архива. — Прости, я сейчас на работе… — Я не займу много времени, — обещает Арс, теребя нервно пальцами край своей домашней майки, он разглядывает шрам на руке и ему кажется, что он меняет цвета: когда боль вспыхивает, рука словно чернеет, когда чуть ослабевает — белеет. — Я просто хотел спросить, не видел ли ты Шаста… — Шаста? — удивляется Поз. — Нет, когда я приехал в Питер, он уже уехал, — Дима прикидывает в голове, к чему этот вопрос вообще, догадывается, что у этих несчастных опять начались какие-то проблемы, ровно в тот момент, когда он уехал. Блестяще. Он понимает, что это не то, что ему бы хотелось обсуждать по телефону, тем более, сейчас он не видит лица Арсения, его глаз, что выдавали его с головой, как правило, Арсений умел контролировать свой голос и дыхание идеально, и пытаться узнать у него, что случилось, что произошло, по телефонному разговору, так же бессмысленно, если бы Дима делал это через бумажные письма и голубиную почту. — А ты… Ты когда с ним в последний раз общался? — спрашивает Арс, он всё также почти не шевелится, сил слишком мало, в груди слишком больно. Дима снова чертыхается про себя, вопрос говорящий сам за себя: Шаст с Арсом оборвал общение, только вот по какой причине, Позу остаётся только догадываться. Шаст обрывал общение с людьми только в том случае, когда злился на них безгранично, такое началось, когда Шаст начал кое-как справляться со своим гневом: чтобы никак не вывалить на человека всю свою злость, чтобы не разгромить его ей, Шаст отстранялся от человека на время, чтобы отдышаться, чтобы не навредить. И если это действительно так, а Дима не видит другой причины, Арсений Шаста конкретно так чем-то разозлил. — В среду, сразу после суда, — говорит Дима, слышит как оживляется на том конце Арсений. — Я сказал ему, что повезу нашего общего друга в лечебницу имени Кащенко. А Шаст сказал, что как раз туда и едет. — Что? — Арс подходит к раковине, пытается налить себе воды, надо хоть что-то выпить, иначе начнётся обезвоживание. Он немного теряется от слов Димы, на кой чёрт Шасту понадобилось ехать в лечебницу, что он там забыл? — Ну, он сказал, что хочет повидаться со старым нашим главврачом, поговорить с ним, — у Арса подгибаются колени, осознание приходит слишком быстро, режет сухостью по горлу, не давая вымолвить ни слова в ответ. Он говорил с главврачом, Шаст знает… Шаст знает всё. — Арсений, ты в порядке? — обеспокоенно спрашивает Дима, слыша звон разбившегося стекла. — Просто кружка выскользнула… — едва слышно говорит Арсений, пытаясь унять дрожь в руке. — Арсений… Я слышу, что ты врёшь. Что случилось? — настаивает Позов. Очевидно, Арсений каким-то образом понял, чем обусловлено игнорирование Шаста, чем обоснована его злость, он знает, что именно могло вызвать такую реакцию у Антона и это связано как-то с лечебницей, связано с разговором Шаста и Владислава Георгиевича в тот день. — В чём проблема? — Я ненавижу себя, — последнее, что слышит Дима, прежде чем вызов сбрасывают. Это самое худшее, что может услышать психиатр от своего пациента, пусть и бывшего, перед долгими гудками, свидетельствующими о завершённом звонке. Дима терпеть не может это чувство: резкий страх за жизнь своего подопечного, своего пациента. Психическое здоровье — да, жизнь — нет. А именно так очень часто звучат последние слова людей в подвешенном эмоциональном состоянии перед тем, как их находят в петле или с перерезанными венами в ванне. Поза трясёт, липкий ужас заволакивает лёгкие, Дима набирает как можно быстрее Шаста и надеется только на то, что тот сейчас в чёртовой Москве. Арсу никогда не было так тошно и больно, он понимает, что произошло, понимает, что Шаст узнал, понимает, какие выводы сделал, и эти выводы абсолютно точны, но это всё больше не так, в теперешнем времени это не актуально. Арс не хочет Шастом манипулировать, контролировать его через чувство вины, как собирался, как хотел поступить с Антоном поначалу, он был так внимателен с Арсом в тот день, когда ему болела рука, когда была ломка, Шаст был таким заботливым и тёплым, а у Арса начало ломаться что-то внутри с того дня, он начал чувствовать зарождающуюся любовь к этому человеку, самую настоящую, ещё совсем нерешительную и напуганную, но это точно уже тогда была любовь. Он потом так жалел о том, что поступил так, но остановиться играть неведение, чтобы скинуть со своих плеч ответственность, не мог. Если изначально Арс хотел заставить чувствовать Шаста вину за то, что он узнал всё у него за спиной, чтобы потом этим чувством вины им и помыкать, то потом Арс отнекивался от этого из страха, что придётся открыть Шасту эту свою сторону, это был испуг, что Шаст поймёт, какой он на самом деле и тогда не захочет иметь ничего общего с таким человеком. Арсу было страшно показать почерневшее сердце, но Шаст всё равно его увидел, и остался с ним, а сейчас он так ужасно узнал о том, что Арс пытался спрятать, сделал соответствующий вывод, понял, что Арс собирался с ним сделать то же, что сделал и с Андреем. И эти выводы были верными. Но не сейчас. Сейчас Арс не хочет с Шастом так поступить, не хочет его поглотить, не хочет им управлять, Арс хочет Шаста только любить и чтобы его любили в ответ. Только дело ведь в том, что доверие, Арс лучше всех это знает, слишком хрупкая вещь. Сколько раз он испытывал доверие Шаста? Сколько раз наносил по нему удары? А сейчас… Возможно, для доверия Шаста к нему этот удар был решающим. Шаст однозначно показал, что с Арсением не хочет сейчас пересекаться, не хочет его ни видеть, ни слышать. Боль в груди резко переходит в руку, за секунду, а потом вспыхивает резко по всему телу, потом снова концентрируется в руке, жжёт пульсирающим огнём. Слишком больно. Арс ничего не слышит, кроме треснувшего в пальцах стекла ампулы морфина. Арс ничего не видит, кроме тонкого шприца, в который набирает медленно лекарство. Арс ничего не чувствует, кроме запаха спирта, которым он обрабатывает предплечье. Раньше у него не получалось колоть самому себе из-за трясущихся рук во время боли и страха, Шаст научил его с этим справляться. Руки не дрожат, пальцы держат шприц твёрдо. Арс не слышит ничего, в том числе звука ворочающихся в замке ключей. Арс не видит ничего, в том числе вспыхнувшего в прихожей света. Арс не чувствует ничего, в том числе родной запах одеколона, осквернённый старым привкусом табака. — Что ты, блять, творишь?! — вот этот громкий рык Арс слышит отчётливо, поднимает испуганно глаза к Шасту, который стоит перед ним в неснятой куртке. Видимо, Арс уже успел вколоть себе и у него галлюцинации. Шаст отбрасывает шприц в раковину, хватает Арса за подбородок, пригибая его к свету над плитой, наблюдает за реакцией зрачков на свет — в норме, значит, Шаст успел. — Какого хуя ты творишь, Арс?! — орёт Шаст, отпуская резко лицо Арсения. — Ты совсем ёбнулся?! Морфином завтракаешь, да?! Охуенно просто! Шаст очень злится. Шаст кричит. И это пугает, Арса это действительно пугает, эти повышенные тона, эта интонация и взгляд, полный неодобрения и порицания, он чувствует, словно его ругают как в детстве, словно он снова сделал что-то не то, оказался недостаточно хорош в чём-то. Арса пугает это всё, но он так рад видеть Шаста, пусть злится, пусть кричит, что угодно, только пусть опять не исчезает. — Ты меня слышишь вообще?! Какого хуя это было?! Арсу сейчас плевать, что эту ругань могут услышать соседи, плевать, что и кто может подумать. Пусть Шаст ругается в полный голос, пусть злится на Арса, потому что у него есть все основания для этого. Только пусть не исчезает. Пожалуйста, ради всего святого, пусть больше никуда не исчезает. — Арс, блять! — Я думал, ты не вернёшься, — едва шевелит губами Арс, голос сипит, из глаз слёзы литься начинают. Если душу можно представить чем-то материальным, то она, кажется, только что у Арса порвалась в клочья. Вроде, Арс и чувствует облегчение, но оно всё ещё очень кроткое, нерешительное, гораздо сильнее него в собственной груди Арсений ощущает сейчас сильную боль и страх. Шаст второй раз видит, как Арс плачет и это всё так же хреново, всё так же больно, всё так же рвёт ему сердце, и эти слова… Шаста переполняет злоба, но он прислушивается к совету человека, который всегда делает советы верные. После получения сертификата Шаст полетел в Воронеж, рассказал бабушке всё так, чтобы не открыть каких-то лишних деталей, но достаточно, чтобы описать ясно картину. Бабушка слушала его очень внимательно, спрашивала иногда что-то, уточняя для себя детали, а потом сказала, что Шасту, как бы сложно, как бы больно ни было, как бы сейчас ни хромало доверие к этому человеку, надо этого человека выслушать. И он будет с Антоном предельно честен в каждом своём слове в этот раз. Она сказала, что с такими людьми нельзя делать вывод самому, что с ними слишком сложно, они слишком переменчивы и эту переменчивость невозможно логически учесть. Только поговорив с Арсом, Шаст сможет понять всё: разойтись с этим человеком навсегда или же дать ему ещё один шанс и попытаться возродить доверие к нему. Шаста бесит то, что он сам не может прийти к выводу, что, как бы там ни было, как бы Антону ни казалось, он обязан выслушать человека. Как психолог Шаст прекрасно это знает и понимает. Как человек… Шасту пришлось приложить очень много сил, чтобы приехать сюда. А ещё этот звонок Димы пару минут назад — Шаст уже остыл до нужной кондиции, но испуг Поза, вид Арса со шприцем в руке, осознание происходящего и того, как Арс поступил тогда и как чуть не поступил только что — всё это заставляет его злиться заново, но теперь эта злость ещё и отравлена жутким беспокойством, которое показывает себя раздражением, которое трясёт всё его тело. Сейчас Шаст и без слов понимает всё, видит состояние Арса, его лицо и понимает. Это действительно был поступок «старого» Арса, его желание и его решение, потому что Арс сейчас разбит одной лишь мыслью, что Антон к нему не вернётся, потому что он плачет из-за этого. И это не игра, не манипуляция — Антон чувствует это отчётливо: его могут подводить его мысли и предположения, его доводы и решения, но чуйка — чутьё Шаста не подводило никогда. — Мне так жаль, Шаст, — шепчет сбито Арс, прижимаясь к Шасту всем телом, вжимаясь пальцами в его плечи. — Прости меня, пожалуйста, прости. Шаст вдыхает полной грудью через нос, прикрывает глаза, успокаивает бурю внутри, он не знает, насколько Арса напугало его отсутствие всё это время, насколько был велик ужас, что Шаст не вернётся, раз ему было так больно, раз он был готов вколоть себе морфин, лишь бы эту боль не чувствовать, раз он сейчас плачет, обнимая Антона и рассыпаясь перед ним в извинениях. А ведь Шаст ещё и не сказал толком ничего, но Арс догадался, что именно он узнал, значит ли это, что это было единственным, что Арс скрывал и что могло Антона разозлить. Если так, то это утешает, ведь это будет означать, что больше Арсу от Шаста нечего скрывать из того, что касается их личных отношений. Эти непрекращающиеся извинения, что выплёскиваются судорожно из Арса, Шаста рвут на части. Он был так зол на Арсения, он был так зол, что им хотели воспользоваться ровно так же, как и всеми остальными, Шаст был в ярости от одной лишь мысли, что всё, что было, могло оказаться фальшью. Но именно эти злость и ярость и не дали ему увидеть картину ясно сразу. Ему понадобилось несколько дней, чтобы прийти в себя, чтобы отдышаться. Если бы Антон приехал к Арсу сразу, не факт, что Арс сейчас был бы с целым носом, так что да, лучше так, может, Арс и извёлся, но, по крайней мере, Шаст не навредит ему на эмоциях физически. Вот отчиму Шаста так не повезло. После последнего экзамена Антон полетел из Санкт-Петербурга первым рейсом в Воронеж, ему не хотелось возвращаться в Москву, где Арс, на которого он был крайне зол, не хотел возвращаться в квартиру, которая напоминала бы о времени с этим человеком. В Питере Антон тоже оставаться не хотел, потому что таким образом Дима бы понял, что что-то случилось, иначе бы Шаст полетел домой сразу же, а чтобы Поз понимал, не хотелось. Поэтому Шаст полетел домой, в Воронеж, из-за того, что он не предупредил никого о том, что приедет, дома был отчим. А Шаст изначально был в ярости. Очень херовое сочетание, которое ожидаемо вылилось в конфликт просто по причине того, что Антоша был не в настроении. Сейчас ему дико стыдно за себя и своё поведение, чего он ждал, приехав домой без предупреждения? Они с мамой договаривались, что этого человека он не хочет видеть, когда приезжает домой, но она ведь не могла узнать магическим образом, что Антон приедет. Да и пора уже пересматривать этот жалкий ультиматум маленького обиженного мальчика. Мама живёт дальше и она нашла себе человека, какого чёрта он выгоняет её человека из их дома, когда приезжает? Потому что это его дом? Потому что это был их дом с папой? Очень по-взрослому. В общем, обернулся данный визит для носа отчима целой трагедией, потому что Шаст его ему разбил, при всём этом он даже не повысил на Антона голос, не ударил в ответ — он хороший человек, а Шаст становится конченным эгоистом и мудаком, едва ли его чем-то накрывает. Шасту было бы спокойнее, если бы этот человек дал ему сдачи, хоть чуточку менее паршиво было, но нет, отчим только пытался его успокоить и извинялся, хотя совершенно не должен был. — Арс, — Шаст поднимает лицо Арсения к себе, держа за щёки, пальцами больно шевелить из-за слипшейся высохшей крови на разбитых костяшках. — Перестань извиняться и лучше расскажи, какого хрена ты так сделал и почему до сих пор не рассказал? Арс смотрит заплаканными глазами так жалобно, что у Антона лицо начинает нервозно дёргаться. Что ему с этим человеком делать? Шаст не понимает. Арс не мог стать другим человеком за два месяца, но Антон уверен в этом, то, что у них сейчас, это не фикция, не иллюзия и не манипуляция, Арс любит его, что самое страшное, по-настоящему любит, но он явно не знает, как с этим быть. У Арсения, когда он пришёл к нему, были проблемы в доверии, это было обозначено главной причиной его прихода. Потом оказалось, что главным пиздецом в его жизни была пережитая в банке трагедия, созерцание своими глазами убийства человека, привязанность к своему захватчику. Арс переживал утрату, справлялся с посттравматическим, укрывая у себя преступника, который, как оказалось позже, вне условий опасных для жизни превратился из захватчика в жертву, которую Арс себе подчинил, чтобы доказать самому себе, что никто и ничто не способно его больше напугать или раздавить, Арс взял Андрея под контроль словно бы в отместку, что у Андрея был какой-то контроль над ним. Потом об этом узнала Оксана и Серёжа, Андрея посадили, а Арса отправили в психиатрическую, где ему поставили депрессию (которая у него была на фоне того, что его госпитализировали), деперсонализацию (Шасту бы поставить этот момент под сомнение, он уже подумывал о том, что Арс может привирать о том, что не помнит первое время в лечебнице, но Антон отметает это, понимая, что сам уже становится с Арсом параноиком и ставит под сомнение каждое его слово), потом было поставлено посттравматическое, которое у Арса было действительно сильным на тот момент времени. Ну и конечно, стокгольмский синдром, ведь он укрывал у себя преступника. И никого, кроме Шаста не волновал тот момент, что за человек из себя Арс и что для него совершенно не свойственна такая привязанность, подчинённость человеку, только Шаст смог увидеть, кто кого подчинил на самом деле. Только Шаст увидел, насколько на самом деле густа тьма в этом человеке. И тем не менее, Антон к нему тянется, непонятно почему, зачем и как, по каким причинам не только сердце Шаста, но и его разум выбрали Арса, ведь это было сознательное и взвешенное решение, осознание того, что Арс ему нужен. Может, здесь и находит место та теория про то, что мы хотим для себя человека, который оголяет наши травмы, активирует триггеры, может, что-то во всём этом откликается в Шасте личной болью, поэтому его и тянет так к Арсу? Шаст понимает, что снова ушёл в своих размышлениях слишком далеко, сейчас ему надо постараться выслушать Арсения, что тот скажет, как будет оправдывать этот поступок, объяснять его и молчание в будущем после него. Как Арс вообще будет говорить об этом всём, сможет ли говорить об этом. Блять… Он ведь правда пытался вколоть… — Арс, — снова зовёт Шаст. Арс не отводит от него глаз, смотрит прямо, но не так, когда собирается врать, скорее, так, словно хочет Шасту всего себя отдать без остатка. — Ты будешь сегодня говорить или мне делать выводы самому? — Арс качает резко головой, зажмуриваясь сильно, но так ничего и не говорит. Шаст видит, как тяжело он сглатывает, как сжимает губы до белой полоски. Антон уже видел такую картину и не раз: психогенный мутизм. Приплыли. — Не можешь говорить? — Шасту никак не отвечают, Арс тупит в глаза в пол и Антон только убеждается в своём предположении. Психогенный мутизм — потеря речи на фоне стресса, это происходит как на постоянно, когда человек полностью утрачивает способность говорить, как правило после острой психологической травмы, или же эпизодически, когда человек «теряет дар речи» только на момент вхождения в стадию повышенной тревожности. Это же может быть вызвано… Шасту не надо перечислять себе причины возможные, он более чем уверен, что знает верный вариант. С учётом того, что он уже знает о семье Арса по типу: сор из избы не выносят, никто не должен знать, что происходит дома, и при этом его хлестали ремнём до оставшихся по сей день шрамов — Шаст может сделать только один вывод: во время ругани и избиения Арса заставляли молчать. Чтобы не слышали соседи, чтобы никто ничего не знал. В моменты особенной боли и стресса Арса заставляли молчать. — Мы все просто раненые дети… — говорит шёпотом Шаст, прижимая макушку Арса к своему плечу. — Успокаивайся, всё хорошо… Я тебя не брошу, никуда не уйду, — шепчет успокаивающе Шаст, думая, что фактически именно это он и сделал в пятницу: бросил Арса одного, стоило написать хоть на пару слов сообщения, чего ему стоило напечатать «дома дела, приеду не сегодня» или что-то такое. Чего бы это ему стоило? А вот Арсу это явно стоило нервов. Хотя, конечно, Шаст понимает, почему он это не написал, почему вообще не открывал переписку с Арсением последние дни: слишком была велика злость на него за этот проклятый поступок, слишком сильно горела ярость в груди. Игнорировать Арса было не столько действием, обоснованным обидой, сколько осознанным решением отстраниться от него на время, чтобы не усугубить ситуацию, потому что Шаста бы прорвало, он бы начал писать всё, что об этом думает, начал бы катить на Арса такую бочку, которая его бы задавила, а Арс бы даже не смог никак оправдаться, потому что ссоры по переписке не позволяют увидеть лицо, слёзы, не дают почувствовать пальцы, вжимающиеся в плечи, услышать интонацию, полную расскаяния. Начни Антон разбираться с Арсением по переписке, ничего хорошего бы из этого не вышло, а с учётом обострившейся у Шаста паранойи в сторону слов и поступков Арса, ему бы ещё и начало казаться, что это всё какое-то огромное представление. А сейчас Шаст видит его лицо, ощущает его дрожь и понимает, что всё не так, он для Арса не игра. Сколько ещё раз Шасту придётся проходить через эти сомнения? Сколько ещё раз Арсу придётся доказать, что у него к Шасту действительно чувства, и с ним всё по-другому? — Я рядом, — говорит Шаст едва слышно, он доводит аккуратно Арса за руку к дивану в гостиной, усаживает его к себе на колени, обнимая двумя руками, даёт полностью на себя навалиться, прикоснуться всей поверхностью тела, как бы говоря: «Да, я здесь, я от тебя никуда не уйду, ты можешь опереться на меня, можешь рассчитывать и доверять. Как бы я зол на тебя ни был, я всё равно к тебе вернусь». Шаста самого пугает это. Пугает осознание того, что пока Арс его любит, чтобы он ни сотворил, Антон будет к нему возвращаться, будет помогать со всем справиться. — Арс, ну же, тише… Может, хочешь чего-нибудь? Воды, лечь? — Арс всё ещё молчит, плотно поджав губы, никак не реагирует на слова Шаста, значит, ещё не успокоился, значит, ещё не может говорить. Но, Шаст знает это, во время приступа мутизма люди не перестают слышать, воспринимать происходящее вокруг, они просто замыкаются внутри себя, перестают видимо реагировать, но Арс его слышит, он воспринимает каждое слово и действие Шаста, просто его нервная система сейчас блокирует каждое его движение и голос в целях самозащиты. А раз Арсений слышит, значит, с ним надо говорить. — Всё хорошо, Арс, — повторяет Шаст, валясь спиной на спинку дивана, прижимая голову Арса к своей груди. Накрывает их пледом, заворачивая Арса плотно. Интересный трюк, когда человек сам себя во что-то укутывает или кто-то его накрывает, создаётся чувство безопасности. Прятаться под одеялом от ночных монстров, укутывать пострадавшего в плед, пока он переживает шок. Это что-то вроде обмана собственного сознания, логически ты понимаешь, что ткань не способна избавить тебя от стресса или же одеяло не защитило бы тебя от монстра, если бы он существовал и хотел напасть, но пока твоё тело «скрыто» от внешнего мира, ты чувствуешь себя в безопасности. Словно ты создаёшь какой-то магический кокон вокруг себя, что должен уберечь от любых бед и повреждений. Шасту снова, как и на их последнем сеансе с Арсом, в этот момент, когда он плачет и уязвим, хочется сказать, что Антон его любит. Но его снова останавливает разум, нельзя говорить такое в тот момент, когда человек находится в таком обострённом состоянии. Если Шаст будет говорить, что любит, каждый раз, когда Арса будет накрывать или когда он будет сомневаться в чём-то, Шаст рискует развить в нём тревожный тип привязанности. Это значит, что ему будет необходимо постоянно слышать от Шаста слова о любви, он будет жизненно нуждаться в подтверждении чувств Антона, ему будет необходимо только его внимание и чтобы внимание Шаста принадлежало только ему одному. Это нездоровая привязанность, что и следует из названия «тревожный тип привязанности». Шаст понимает, что, к сожалению, в последнее время люди стали слишком романтизировать это. «Ой, он хочет, чтобы я была только его, это так романтично». «Моя малышка расстраивается до слёз, если я не сказал ей, что люблю, перед сном». «Я хочу, чтобы он смотрел только на меня». Нет… Так быть не должно, в этом нет ничего милого, романтичного или сексуального. Это такая же болезнь, как и все прочие. И развивать это в Арсе Шаст не намерен. — Знаешь, — начинает Шаст, перебирая пальцами тёмные волосы на чёлке, — во время учёбы у нас было интересное творческое задание, — говорит Антон, открывая отвлечённую тему, не связанную ни с поступком Арса, ни с его теперешним состоянием. — Нам надо было придумать собственную психологическую классификацию людей, — Шаст улыбается мягко, когда Арс смотрит наконец ему в глаза, чуть поворачивая голову. — Можно было классифицировать по какому-то отдельному критерию или в общем. Как разделили людей по их поведению на темпераменты или как поделили на интровертов, экстравертов и амбивертов по взаимодействию с обществом, — Шаст чувствует, как становится легче дышать, когда Арс подползает чуть ближе, как смотрит уже осознанно, словно маленький зверёк, который всё ещё напуган, но уже начинает понимать, что ему тут не навредят. — Я поделил людей по принципу, м, как я тогда это сформулировал… По тому, как они ведут себя в определённых жизненных ситуациях? Или в стрессовых ситуациях? Точно не помню уже. Но в общем суть понятна, как ведёт себя тот или иной человек в какой-то ситуации, — Шаст гладит по волосам, ему сейчас кажется, что Арс совершенно не ощущается им как человек старше на восемь лет. Арс слаб и нуждается в защите и помощи… Шаст понимает, что у него самого модель поведения по жизни: старший сын и единственный мужчина в семье. Он всегда должен был быть сильным и ответственным, всегда должен был помогать тем, кто был старше него, но нуждался в его помощи. Сейчас Антон начинает догадываться, какой триггер в нём оголил Арс: чувство, что ты должен защитить человека, который сам не справляется, ответственность за всех своих ближних, комплекс старшего брата… — Так вот, — Шаст чуть мотает головой, избавляясь от лишних мыслей. — Я разделил людей на четыре группы. «Сердце». «Разум». «Интеллект». И «Хамелеоны». «Сердца» принимают решения, что следует из названия, сердцем, они руководствуются эмоциями, я так чувствую, поэтому я поступаю так, меня это злит, поэтому я бью, меня это радует, поэтому я смеюсь и поддерживаю это. «Сердца» могут быть очень сильными или очень ранимыми, обидчивыми, но так или иначе все их решения строятся на чувствах, ими управляют эмоции. Лучший пример «Сердца» — Серёжа. Ему понравилась твоя идея с фирмой, он увидел, что ты хочешь куда-то двигаться — обрадовался так, начал поддерживать и финансировать, даже не задумываясь, окупится ли это. Он не боится, что может выкинуть деньги впустую, ему плевать на это, главное — радость за тебя. Он отправил тебя в психиатрическую, уверенный, что так правильно, но едва увидел, как тебе там плохо, рвался тебя забрать оттуда, не думая о том, какие могут быть последствия. «Сердце», — кивает заключительное Шаст, отмечая, что Арс слушает его уже очень собрано и внимательно. — «Разум». Это люди исключительно расчётливые, в отличие от «Сердец» они вообще не обращают внимания на свои эмоции, логика и тактика — их главные друзья. Им не важно, что они или другие будут чувствовать, главное — выгода и последствия. Это Ира. Она может разорвать собственное сердце в клочья, остаться с человеком, который только что ей нагрубил, если будет стоять задача за этим человеком присматривать, она сама растопчет свои чувства, лишь бы исправно достигнуть поставленной цели, — Шаст облизывает быстро пересохшие губы, продолжает гладить рукой Арса по спине, чувствуя как тот уже полностью расслабился. — «Интеллект». Они сами выбирают, чем руководствоваться в какой ситуации: сердцем или разумом. Они могут как осознанно пойти на поводу у эмоций, так и принять на основе этих эмоций абсолютно сбалансированное решение. Они аналитики, рассматривают ситуацию и сами выбирают, где прочувствовать сожаление, а где наоборот остаться твёрдым и рациональным. Это Поз. Он может быть как очень чутким, так и абсолютно непрошибаемым, но в любом из случаев это будет осознанное решение и, как всегда показывает практика, оно будет верным. И последние… «Хамелеоны», — Шаст вздыхает немного прерывисто, — это группа людей, которых нельзя причислить ни к кому из вышеперечисленных. Они слишком непостоянны, переменчивы. Они могут сегодня принять логичное решение, а завтра разбить витрину магазина, потому что поссорились с продавцом, могут проанализировать поведение человека, заставить его работать на себя, а потом выкинуть просто по причине того, что он им наскучил. Это… Нестабильные психологически личности с различными расстройствами или травмами, со сломанной моделью поведения в обществе или с повышенным уровнем тревожности. Они могут начать чувствовать страх, сидя в компании друзей, но при этом оказаться мертвенно спокойными при захвате террористами… — Я уже понял, кого ты отнёс к «Хамелеонам», Шаст, — сипит Арс, заглядывая Антону в глаза. — Не ходи кругами… — Да, — вздыхает тяжело Шаст. — Ты «Хамелеон», Арс… Более рассудительный чем большинство из них, но всё же… Ты не веришь тем, кто с тобой всю жизнь, но впускаешь в свой дом преступника, ты зажатый в себе и неуверенный, но флиртуешь с едва знакомыми людьми… Изначально я называл эту группу людей по-другому. Сначала я назвал их «Лицемерами», но подумал, что это как-то оскорбительно, но этимология этого слова: лицемер — «примерять лица» — подходила очень хорошо… — Считаешь меня лицемером? — грустно спрашивает Арс, опуская снова глаза. — Не в том смысле, в котором это слово используется в речи, — качает головой Шаст, поднимая лицо Арса обратно к себе за подбородок. — Мне просто иногда кажется, что ты сам не можешь определиться, какой ты, кто ты такой. Ты пытаешься прикрыться надменностью, дерзостью и ядом, но это не настоящий ты, Арс. Со мной рядом ты настоящий. Просто твоё прошлое слишком хорошо научило тебя прятать себя настоящего от чужих глаз. Но я хочу, чтобы ты понял, Арс, что его прятать не надо, он прекрасен, гораздо прекраснее того, которого ты стремишься показать всем. Серёжа это знает, я это знаю. Поверь мне, как только ты перестанешь играть эту роль, тебе самому станет легче, к тебе потянутся люди, к тебе станут лучше относиться. Честность и доверие, Арс. Я понимаю, как сложно в это поверить, когда всё детство тебе внушали обратное, когда говорили, что такой, какой ты есть, ты никому не нужен, Арс. Понимаю, как тяжело поверить, когда всё детство только и делали, что заставляли молчать и прятать настоящие мысли и желания. Но, Арс, ты уже вырос, ты уже не маленький мальчик, ты можешь всё переосмыслить, взвесить заново, и если ты это сделаешь, скажи, Арс, кому ты предпочтёшь верить: мне или тем, кто бил тебя так, что шрамы на спине остались?.. Арс отстраняется резко от груди Шаста, смотрит на него снова напуганно, пока рука неосознанно тянется к пояснице, пытаясь прикрыть шрамы, которых сейчас и так не видно. Антон видит, как у Арса затряслась губа, как побелело лицо, только вздыхает тяжело, здесь, дома, Шаст может эти тяжёлые вздохи не прятать, потому что тут он с Арсом не психолог, тут он его любимый человек и может, даже должен, показать Арсу, что на самом деле чувствует по этому поводу, показать, как тяжело и больно это воспринимается самим Антоном, потому что это банальное сострадание, которое Арсений должен видеть, которое он заслуживает, не жалость, а сострадание. — Когда ты..? — С утра прошлого понедельника, — отвечает Шаст, зная, что Арс собирается спросить. — Когда ты спал. Прости… Я заметил, как ты прятал поясницу и просто… Прости, Арс… — Не извиняйся, всё нормально, — мотает головой Арс и Шаст в этот момент понимает, что Арс правда полностью отказался от мысли или идеи Шаста подчинить, потому что он не хочет, чтобы Антон испытывал перед ним хоть минимальное чувство вины, потому что раньше Арс бы воспользовался этим, осознанно или нет, но воспользовался бы, надавил бы на Шаста, воззвал бы к совести, снова бы устроил проповедь на тему того, что Антон лезет в его личное без его согласия. Этого всего больше нет… Арс готов Шасту прощать и его любопытство, и бестактность в чём-то, и молчание с игнорированием. — Когда мы ехали в аэропорт… Ты из-за этого был какой-то мрачный? — Угу, — кивает Шаст, замечает долгий облегченный выдох. — А ты о чём думал? — Сначала скинул на волнение за учёбу, а потом, когда ты перестал отвечать мне, я вспомнил, что ты был тихим уже с того дня и я подумал… Подумал, что может что-то в той ночи было не так, может, тебе не понравилось что-то, я что-то сделал не то… — Что? Нет, Боже, Арс, нет, — Шаст мотает резко головой из стороны в сторону, из-за чего завивающаяся прядка у него на чёлке забавно качается из стороны в сторону, Арс не сдерживается и целует её. — В той ночи всё было хорошо, более чем… — добавляет Шаст, чуть краснея и опуская глаза, сглатывает тяжело. На самом деле ему сейчас и неловко говорить что-то вроде: охуенная была та ночь — но с другой стороны, его молчание заставляло Арса копаться не там, где надо, и по итогу он мог и всерьёз загнаться по этому поводу… — Арс, та ночь, — Шаст прочищает нервно горло, — я не хочу звучать пафосно и банально, но… — Была лучшей в твоей жизни? — усмехается Арс, видит, как проявляется ярче румянец, Шаст только кивает нерешительно. — Да, в моей тоже… И дело было в том, что я был с тобой, я никогда не чувствовал столько… Именно психологически, столько эмоций. Никогда не чувствовал, что меня… — Любят? — договаривает за Арса Шаст, тот ничего не отвечает, только прячет от Антона грустные глаза. — Боже, Арс… — Шаст снова не сдерживает тяжёлого вздоха. — Как бы мне тебя обнять, чтобы ты был ещё ближе? — с улыбкой спрашивает Шаст, пока Арс улыбается ему всё ещё слишком нерешительно. — Арс… Объясни мне всё, пожалуйста, скажи мне всё как есть… Я люблю тебя, но я хочу знать, что… Что происходит ко мне с твоей стороны, Арс? — Ты ведь знаешь, — дрожащими губами говорит Арс, — я не могу сказать эти слова… Если бы ты знал, как я хочу их сказать, Шаст… — Я не требую от тебя этих слов, Арс, я хочу услышать, почему ты сделал так, как сделал? Почему потом продолжал делать вид, что тебе не приходил запрос? Почему потом молчал об этом? — Я хотел сказать, Шаст, правда хотел, — Шаст слышит, каким раскаянием и сожалением пропитано каждое слово, сколько в Арсе боли. — И ты понимаешь, почему я сделал так изначально, понимаешь ведь? — нерешительно спрашивает Арс, на что Антон кивает с тяжёлым вздохом. — Я… Думал это прекрасная возможность: заставить тебя чувствовать вину, чтобы это чувство в тебе использовать для того, чтобы ты остался, чтобы всегда оставался рядом… А потом ты показал, что можешь быть рядом просто потому, что хочешь быть рядом, и это меня… Это было для меня так незнакомо, никто, кроме Серёжи и Окс, не оставался со мной рядом просто так, не из чувства вины, не из-за того, что я мог дать что-то, что от меня хотели получить. Тебе ничего от меня не было нужно и ты не чувствовал себя виноватым, когда приехал той ночью, когда рука болела, ты просто приехал помочь… Остался, потому что был нужен, потому что хотел помочь, потому что быть рядом хотел. Для меня это было неизвестно, Шаст, никто из едва знакомых, чужих людей не проявлял ко мне заботы в такой мере. Когда ты просидел со мной ночь, потому что я был простужен, не шло ни в какое сравнение с этим, потому что… Потому что тогда я думал, что ты остался, потому что не хотел подвести Серёжу, оставив его друга с температурой, не хотел нести ответственность, если со мной что-то произойдёт. А тот раз, когда ты приехал ко мне посреди ночи, вколол морфин, а потом остался, помог справиться с ломкой, как всегда оказывался рядом, когда со мной что-то случалось, а потом снова уходил, не прося ничего взамен ни за свою помощь, ни за своё внимание. И при этом всём нас с тобой не связывали годы, как это в случае Оксаны и Серёжи, нас с тобой ничего почти не связывало… Но ты всегда оказывался рядом, всегда, — Арс вздыхает судорожно, пока пальцы Шаста гладят бережно по лопаткам, успокаивая. Сам Шаст молчит, слушает внимательно. Арсений не чувствует в нём сейчас злости или досады, только сочувствие тому, что Арс, видимо, правда не имеет понятия, что значит чувствовать заботу о себе. Арс постоянно заботился о людях, чтобы от них что-то получить, потому что именно то же самое и происходило в его сторону от этих же людей. — Я поступил с тобой так, потому что всегда так поступал, Шаст. Ты мне нравился, и я хотел тебя себе. У меня не получалось получить тебя флиртом или намёками на то, что я мог бы… Доставить тебе удовольствие, назовём это так. Поэтому я прибег ко второму способу, к чувству вины. Но потом всё ведь изменилось, ты знаешь, как всё изменилось, Шаст. И я не могу сказать, что я изменился, потому что я всё ещё пытаюсь манипулировать людьми, я всё ещё… Нельзя стать другим человеком за несколько дней, но я правда пытаюсь измениться, Шаст. И я сожалею о том, что хотел с тобой сделать, как хотел сломить тебя… Мне так жаль, Шаст… Я только и делаю, что извиняюсь перед всеми своими близкими в последнее время, потому что понял, что я вообще наделал, что вообще натворил с собой, со своей жизнью и с ними. Я просил прощения у Серёжи, потому что правда виноват перед ним, но не смог вовремя рассказать ему то, что было на самом деле с Андреем, что привело к тому, что он… Едва ли верит мне сейчас… Я попросил прощения у Оксаны, но по факту принизил её значимость для всего, что происходило, и, получается, обидел её ещё сильнее. Я извинился перед тобой и признался во всём, что к тебе чувствую, но не нашёл в себе сил рассказать об этом, из-за чего ты узнал это сам и теперь, как и Серёжа, не можешь понять, чему верить… Я всё делаю неправильно… Я только и делаю что лажаю из раза в раз. Я будто… Я же совсем не понимаю людей, что хорошо ко мне относятся, и не умею с ними общаться, Шаст. — Мы научимся, — говорит решительно Шаст. — Арс, — Шаст снова берёт в ладони его лицо, смотрит долго Арсу в глаза. — Ты сможешь стать таким человеком, которым сам хочешь быть. Я тебе обещаю это. — Ты не можешь это обещать, Шаст, — улыбается Арс грустно. — Спасибо, конечно, но ты же понимаешь, что это просто… Нельзя просто взять и перекроить человека. — Я и не собираюсь, — мотает головой Шаст. — Я не собираюсь перекраивать, менять тебя, переделывать, Арс. Ты не понимаешь, тебе не нужно становиться другим человеком. Это не весь ты, Арс. Это часть в тебе, которая не… Это не твоя личность, это защитный механизм. — Я не понимаю… — Твоя попытка взять всех и вся рядом с собой под контроль — это не черта характера, это не то, что ты из себя представляешь, ты не тиран или диктатор. В твоём случае, Арс, это не твоя истинная сторона, это защитный механизм, это барьер, который твоя психика выстроила вокруг твоей настоящей личности, чтобы её защитить. И именно этот барьер и надо разрушить, — говорит Шаст решительно. — Сломать защитный механизм? — скептично спрашивает Арсений. — Звучит не очень хорошо, Шаст, не очень… Безопасно. — Ты говоришь это психологу, который толкал тебя с крыши. — Я уже и забыл об этой части нашего прошлого, — вздыхает Арс. — Да, может, это и в твоём духе как психолога, но разве ты со мной сейчас проводишь сеанс?.. — Никак нет, — вздыхает Шаст. — Знаешь, как бы сделал Антон Андреевич, чтобы разрушить этот барьер? Предположения? — ведёт бровью Шаст. — Полагаю, он бы постоянно разбивал любую мою попытку отшутиться, перевести тему или вызвать чувство вины вдребезги? — хмыкает Арс. — Показывал бы всем своим видом, что как бы высокомерно я себя не вёл, на него это никакого впечатления не производит. — М? Ты так хорошо его знаешь, — мурлычет Шаст с довольным тёплым смехом. — Но… Ты верно подметил, Арс, мы не на терапии, и эту скорлупу с тебя буду снимать я. Просто я. Постепенно, чтобы не было больно, чтобы ты сам хотел от неё избавиться. Тут можешь представить, как я буду это делать, что будет моим главным вспомогательным инструментом? — Твоя любовь, — говорит Арс прижимаясь к Шасту всем телом, устраивая свою голову у него на груди, он свернулся у Шаста на коленях как огромный кот и Антону щемит сердце от того, какой Арс с ним настоящий, живой, уязвимый. — Твоё внимание, твоя забота. Твоя человечность и доброта. И это всё… По-твоему, я заслуживаю? — Более чем, — фыркает Шаст, поправляя на Арсе плед, целует немного торопливо в макушку. — Ты заслуживаешь гораздо больше, Арс. Перестань вспоминать слова тех, кто говорил тебе обратное. — Ты лучшее, что могло прийти в мою жизнь, — говорит Арс совсем тихо, для Шаста эти слова от Арсения звучат откровеннее признаний в любви. Шаст чувствует, как Арс немного обмякает, слышит как его голос слабеет, кажется, он засыпает. Сколько он не спал до прихода Шаста? Насколько сильно себя измучил? — И ты единственный, кто может меня сломать… Научи меня не бояться этого. Научи доверять. — Ты уже доверяешь мне, Арс, — вздыхает Шаст. Антон чувствует, как окончательно расслабилось тело Арса — уснул. Шаст в этот момент рассчитывает, будут ли в нём силы перенести Арса на кровать или не стоит даже пытаться. Всё-таки на попытку решается: берёт Арса аккуратно под колени и лопатки, встаёт с дивана с очень тяжёлым «ых» и далеко не с первого раза. Шаст подумал: смог ведь Арса удержать тогда на крыше, значит и в более благополучных условиях его вес выдержит, но вот снова: руки слабнут, спина ноет ужасно, когда Антон пытается наклониться к кровати, чтобы аккуратно положить тело Арса на кровать, а не бросить. Получается хреново, у Шаста подгибаются ноги, он валится на одно колено, ударяясь больно об пол, отчего на коленке точно останется синяк, но тело Арса всё-таки умудряется положить на кровать относительно аккуратно. Синяк на колене, ноющая поясница, болящие руки — вот вам и романтика. Всё-таки Шасту надо начать хоть как-то заниматься, они с Арсом будто чёртовы Инь и Янь: один с поплывшей психикой, но с охуенным и сильным телом, второй — с никаким телом и… Можно ли сказать, что у Шаста психика не поплывшая? Она сильная и прочная — это однозначно, но здоровой даже сам Шаст её назвать не может. Хотелось бы сказать, что он просто такой человек: сложный, ставящий в приоритет правду, несмотря на последствия, идущий напролом, что часто выходит ему боком. Шаст говорил не только об Арсе, когда рассказывал о «Хамелеонах», нет, Шаст точно такой же. Он понял это ещё во время студенчества, когда сам придумывал эту классификацию. Чувствовать сострадание к человеку, сознательно портящему свою жизнь — кричать на маму, которая ни в чём не виновата. Впускать в свой дом жить едва знакомых людей — прогонять из дома нового маминого мужа. Говорить любимому человеку о том, что всегда к нему вернётся, о том, что ему можно доверять — быть готовым разорвать его после одной ошибки, стирать кулаки в кровь об стену со злости. Они оба «Хамелеоны» и в этом нет абсолютно ничего хорошего. Если Шаст способен сделать Арса хорошим человеком… Можно ли рассчитывать на то, что Арс сможет сделать то же и с ним? Есть ли вероятность того, что Арс чувствует в нём всё так же, как Шаст чувствует всё в нём? Шасту кажется, что так и есть, именно это и давало первое время Арсу преимущества в помыкании Шастом, он почувствовал, что у Антона нехватка заботы, и принялся его ей осыпать. Арс увидел, насколько Шаст во многих моментах человек азартный, и принялся его распалять. Сколько ещё всего Арсений успел в Шасте увидеть? А главное, как он теперь, став с Шастом настоящим собой, будет с этим взаимодействовать, решит ли Арсений разобрать с Шастом не только свои проблемы и травмы, но и травмы Шаста? Арсений наблюдает за ним постоянно, Шаст это чувствует, как чувствует наблюдения Димы, когда у Антона начинается бессонница, как чувствует на себе изучающий взгляд Иры, когда им начинает овладевать злость, как чувствует внимательный анализ каждого его слова, когда говорит с бабушкой. Только Арс наблюдает за ним постоянно: он ведёт счёт часам, которые Шаст спит за ночь, наблюдает за бессонницей и как Шаст проводит время в ней, Арс анализирует раздражение Шаста, его мимолётные вспышки злости, Арс слушает внимательно все его рассказы про семью, учёбу и детство, он следил за физическим состоянием Шаста, когда Антон ждал пиздеца с возвращением Андрея. Арс постоянно за ним наблюдает и не скрывает этого, он упоминает это в разговорах, говорит, что просыпался, когда Шаст вылазил из кровати ночью во время очередной бессонницы, оправдывал раздражение Шаста усталостью, приводил его в норму принятием ванны, ужином и массажем. Арс наблюдает и даёт увидеть, что он это делает, не скрывает факта своих наблюдений за Шастом, реагирует на это какими-то действиями и заботой. Арс думает о нём, в том плане, что он осмысливает поведение Шаста, анализирует его поступки и тоже приходит к каким-то выводам, которые с Шастом не обсуждает, а просто пытается сделать своими поступками и заботой его жизнь лучше, но Шасту хотелось бы, чтобы с ним поговорили о нём. Это очень логично и банально, но… Забавный парадокс, когда работаешь психологом, все твои друзья даже в жизни начинают проецировать своё отношение к тебе, как к психологу: они выговариваются тебе, просят совета, ждут помощи и поддержки. Но почему-то никто не спрашивает: а что у тебя на душе? И Шаста это утомляет, он действительно от этого начинает уставать. Он заботится о состоянии Арса, но чувствует, что ещё немного, и ему понадобится, чтобы кто-то позаботился о нём — эмоциональное выгорание. Шаст постоянно отмалчивался, пока внутри скапливалось слишком много всего, со всем этим ещё и продолжал вести сеансы, выслушивал проблемы других людей, потом, после работы, слушал проблемы своих людей: мама, которая звонит и жалуется на соседей, бабушка звонит, чтобы рассказать, как подняли цены, Дима, рассказывающий о том, что он чертовски устал, Ира, которая ничего не говорила, но это было ещё хуже. А в голове у самого Шаста в это время с выслушиванием и осознанием чужих проблем ещё и свои: комплексы по поводу своей внешности, чувство ответственности, что давит на горло острым каблуком, проблемы со сном и постоянная усталость, страхи о том, что он не будет никому нужен, если не будет помогать, попытки найти смысл своего существования в этом мире, светлые солнечные сны с папой, в конце которых Шаст задыхается от ужаса и просыпается весь в слезах. Шаст чувствует, что выгорает, и если вовремя это не остановить, у него снова начнётся апатия ко всем и вся. Апатия, граничащая с депрессивным состоянием, снова лишит его какой-либо мотивации, он будет просто лежать неделю в квартире, завернувшись с головой в плед и пытаться хоть что-то почувствовать, кроме звенящей пустоты. Антон понимает, что, приди он к Диме или Ире, скажи им, что ему плохо, они бы его выслушали, они бы не дали ему выгореть, но Шаст никогда не скажет, что ему плохо, не станет жаловаться, потому что в его семье ему надо было быть самым сильным всю жизнь и теперь, когда у него другая семья в виде Димы, Иры, Арса и Серёжи, он не может показать слабину перед ними, он должен быть сильным теперь для них, быть для них опорой. Лучше не думать о том, что случается с опорой, когда её подмывает слишком долго, что случается с опорой, когда её подрубают топором или когда не следят за её целостностью. — Шаст? — Антон чуть дёргается, поворачиваясь к Арсу, что лежал позади его спины на кровати, а Шаст так и остался сидеть на полу, оперевшись на бок матраца поясницей. — Что такое? Болит что-то? — спрашивает Шаст со всем переполняющим его трепетом. — Нет, — тихо отвечает Арс, слышит облегчённый выдох. — А тебе? — Нет, — качает головой Шаст, улыбаясь. — Чего ты проснулся? — Почему ты не спишь? — Арс приподнимается на локтях, чтобы посмотреть на электронные часы, стоящие на комоде. Скоро уже будет светать, Шаст даже не ложился. — Иди сюда, — зовёт к себе Арс, отодвигаясь на вторую половину кровати, приподнимая одеяло. Шаст скидывает с себя кое-как лишнюю одежду, закарабкивается к Арсу под руку, тот обнимает его, накрывая одеялом, словно крылом. — Чего ты не спишь, солнце? — Думал, — односложно отвечает Шаст. Как давно его никто не называл вот так вот мило и по-детски? Мама его так никогда не называла, только называла по имени в уменьшительно-ласкательной форме, бабушка — тоже, лишь иногда могла назвать Антона «котёнком» или «лягушонком», когда тот приходил с улицы весь холодный и замёрзший. Ира обращалась к нему либо по полному имени, либо, когда её накрывало нежностью к Шасту, «Тошей», но «солнцем» Антона не называл никто. — Ты слишком много думаешь, Шаст, — Арс улыбается ему бесконечно мягко, целует в висок. — Причём о слишком многом в одну секунду. Поэтому и не можешь уснуть. Давай хоть немного расслабим тебе мозги. Переключим их на одну работу. — На какую? — Шаст обнимает Арса одной рукой, залезая пальцами под майку, проводит медленно по пояснице, отчего Арс вздрагивает, но тут же, видимо, через усилие заставляет себя расслабиться, выдыхает медленно, успокаивается окончательно, пока пальцы Шаста проходятся медленно по рельефу старых шрамов. Арс хочет показать этим, что готов доверить Шасту любую свою боль, каждую свою травму, что Шасту больше не надо от него скрывать то, что он мог об Арсе что-то узнать, пусть только спросит прямо, и Арс расскажет всё до последней капли. Но не сейчас. Сейчас Арс видит, чувствует как никогда ясно, что Шаст устал: от чужой боли, от чужих воспоминаний. Арс чувствует, что сейчас Шасту надо просто отдохнуть, а потом, когда он наберётся сил, когда выспится и отдохнёт, Арс расскажет ему и об этих шрамах, и об отце, и о матери. Арс расскажет всё, но только в тот момент, когда почувствует, что Шаст будет готов услышать это, когда это не будет тем, что Шаста может перегрузить и сломать окончательно. — Сыграем в «слова», — говорит Арс, снова целуя Шаста в висок, словно пытаясь через поцелуй забрать все лишние мысли. — Только говорить слова надо не какие-то лёгкие, типа «яблоко», «обезьяна», а сложные, замудрённые. — Я точно не усну, — смеётся тихо Шаст. — Ты уснёшь, пока будешь пытаться придумать слово, — улыбается Арс. — Давай. Экстравагантность. — Тенденциозность. — Ух ты, неплохо, — посмеивается Арс. — Тратта. — Трата — это не сложное слово, — хмурится Шаст. — А если с двумя «т»? — улыбается Арс. — Трат-та? — Арс только кивает. — И что это? — хмурится Шаст, впервые слыша это слово при написании двух «т». — Это переводной вексель, — объясняет Арсений, обволакивая Шаста двумя руками и ногой. — Угу, — хмурится Шаст, начиная думать слово на «а». — Агогика. — Отступление от музыкального темпа в композиции, — хмыкает Арс. — Хорошо. Агенда. — Что это? — снова не понимает Шаст, он начинает чувствовать себя немного туповатым на фоне такого лексического запаса Арса, хотя он, вроде, и не отстаёт, тоже называет сложные слова, хотя Арс слова, что он называет, знает, в отличие от Шаста, который только и спрашивает значение то одного, то другого слова. — Агенда — перечень вопросов, которые должны быть подняты на совещании, — словно ребёнку, объясняет с улыбкой Арсений. — Уверен, никто это так не называет, — хмыкает Шаст. — Амброзия. — Ястык, — не задумываясь отвечает Арс, зарываясь пальцами в волосы Шаста, они немного отросли и приятно ощущались между пальцев: мягкие такие. — А это..? — Икра осетровых и частиковых рыб в плёнке, — снова объясняет Арс. — Арс, — зовёт Шаст сквозь зевок. — М? — Откуда ты знаешь столько странных слов? — бубнит уже сонно Шаст, но, несмотря на подступающий сон, слушает Арса очень внимательно, умудряется запоминать каждое его слово, не пропускает ничего мимо ушей. — Расскажу в другой раз, — улыбается Арсений, гладя успокаивающе одной рукой Шаста по плечам. Это правда не совсем весёлая история, Арс бы хотел рассказать Шасту что-то вроде: «Я был очень любознательным ребёнком, Шаст. Изучал всё, до чего мог дотянуться». Но это было не совсем так, если у Арса и была тяга к учёбе и к познанию нового, люди, что оставили на нём шрамы, убили в Арсе и эту любознательность, и эту тягу, превратив её в идиотское наказание. — Не хочу сейчас тебя тревожить. Ястык, Шаст. — Конвергентность, — бубнит отрывисто Шаст. — Транспарентность, — шепчет Арс. — Т… Треволнение… — Евангелист, — Арс чувствует как Шаст расслабляется, как перестают двигаться его пальцы на пояснице. — Слишком много на «т»… Ещё и придумать что-то сложное… — Шаст замолкает на несколько минут, а потом, уже очевидно сквозь сон, говорит едва слышно: — Ты. Арс только вздыхает тяжело, убеждается, что накрыл Шаста как следует, и засыпает вслед за ним, обещая, что завтра, как бы он сам себя не чувствовал, он обсудит с Шастом вероятную причину и его бессонницы, и путаницы в голове, и недобора веса. Арс думает, что этот разговор не пойдёт с первого раза, что Шаст будет отнекиваться и пытаться скрыть от Арса, от самого себя всё то, что происходит у него в голове и сердце. Арсений не знает, что Шаст только и ждёт, что кто-то наконец поговорит с ним. Но это всё будет завтра. А сейчас Арс обнимает Шаста всем телом, успокаивает бурю внутри, что всё ещё не утихла из-за произошедшего за последнее время, и наконец засыпает.