Про доверие, психологов и оригами

Арс просыпается с ноющей болью в руке. Стресс, что он переживал в последнее время, был слишком сильным и остался горьким послевкусием на языке, всё тело находилось на грани катастрофы: рука болела; желудок болезненно ныл, так как не получал никакой пищи уже, наверно, дня три-четыре; неприятно жгла желчь от голода уже у самого горла; во рту было слишком сухо, ведь Арс эти дни почти и не пил. Из-за этого всего он не чувствует себя хоть немного отдохнувшим, но Арс понимает, что, как только он поест и выпьет чашку кофе, ему значительно полегчает и даже морально станет лучше. Чего нельзя сказать о Шасте. Он сейчас спит, но такое ощущение, что даже во сне умудряется о чём-то думать, Арс подмечал это раньше, словно бы во сне даже Антон умудряется что-то анализировать, но тогда он спихнул это на то, что просто привык у Шаста такое лицо видеть всё время, вот воображение и дорисовывает, сейчас Арс понимает, что, нет, не дорисовывает. И если мозг Антона умудряется шевелить шестерёнками даже во время сна, то когда он вообще отдыхает? А как вообще возможно что-то обдумывать во время сна? Арс не знает этого, но ему очень хочется, чтобы Шаст перестал так много думать. Он точно может сказать, что Шаст думал минимально в тот момент, когда… В ту самую ночь. Он мог только чувствовать, как с Арсом хорошо и его сердцу, и его телу. Но даже тогда Арс видел, что Шаст умудряется отвлекаться на что-то, пропускать какие-то действия Арса через осмысление, но большую часть времени Антон просто получал физическое удовольствие. Но Арс не может постоянно что-то с ним делать в сексуальном плане, лишь бы Шаст только не думал о слишком многом в один момент. В таком случае, каким образом сбавить то напряжение, что висит у Антона в мыслях, как уменьшить груз и ответственность, что Шаст на себя взвалил? Арс бы мог устроить им ещё один день только для них двоих, а потом снова устроить Шасту потрясающую ночь. Но Арсений чувствует себя физически неважно, уверен, что и Антон сейчас не в лучшей физической форме, и Арсу хочется провести этот день дома. Арс пишет Серёже о том, что Шаст приехал к нему, обещает потом всё ему рассказать, что вообще за конфликт успел у них случиться и как они с ним справились, а может ещё и не совсем справились, потому что это однозначно подбило доверие Шаста. Арсений бы мог сказать, что они оба получили по заслугам. Что Шаст так-то тоже оформил тот проклятый запрос у Арса за спиной, только вот Антон потом никак не отнекивался от этого, едва об этом зашла речь, он признался, извинился перед Арсом и тут же начал работать с полученными сведениями. А Арс? Он промолчал об этом раз, второй, третий. Потом, когда Шаст стал гораздо большим, чем игра, он снова умолчал об этом уже из страха, что Антон не поймёт его верно, что не сможет провести грань, увидеть различия между старыми поступками Арса и тем, что он чувствует сейчас, боялся Шаста разочаровать, потерять его. Хоть эти страхи и были на пустом месте и Арсу стоило бы это понять раньше, он ведь видел, как Шаст его любит, как дорожит им, Арс понимал, что Шаст единственный, кто видел его насквозь и при этом не отказывался от этой его стороны, Шаст бы смог Арса услышать и понять, если бы Арсений сам заговорил об этом, если бы признался и извинился. Но нет же, надо было дотянуть всё до того момента, когда Шаст узнал об этом сам, когда был от Арса далеко и был предоставлен лишь этой внезапно открывшейся информации, своим комплексам и страхам, лишь своим мыслям. Но даже так Шаст пришёл с ним говорить, пришёл его слушать, он был зол, но что-то Арсу подсказывает, что это уже была злость контролируемая, притупленная, и если бы Шаст пришёл к нему сразу, когда узнал, что Арс разрешил открыть архивы, а потом просто играл жертву, чтобы вызвать в Шасте чувство вины, если бы Шаст пришёл к нему сразу, его злость была бы куда сильнее, тогда всё могло бы закончиться куда хуже и для них по отдельности, и для их совместных отношений с Шастом. Арс чётко помнит тот момент, когда Антон врезал Серёже. Вполне возможно, что лицо Арса не миновала бы та же участь, если бы Шаст не решил отстраниться на время, если бы не дал себе остыть. Даже в этом решении, даже решив игнорировать Арса какое-то время, избегать его, Антоном двигала подсознательная забота об Арсении. Это пугает и восхищает одновременно. Пугает, потому что заставляет задуматься: а насколько тогда Шасту вообще тяжело справляться со злостью и агрессией, на что он способен, когда находится в состоянии абсолютного гнева? И восхищает, потому что даже будучи в этом состоянии полной злости и надломленного доверия, Шаст смог принять осознанное решение: не общаться с Арсом какое-то время, вернуться к нему в тот момент, когда будет готов его слушать. Только Арс не совсем понимает причину столь острой злости, то есть, понимает, но ему кажется, что это не всё. Шаста разозлил не только факт того, что Арс хотел им манипулировать, Шаста разозлило не только это, ведь он знал уже изначальные планы Арса на него, что им собирались воспользоваться и давить на чувство вины, Шаста взбесило не только молчание Арса потом. Тут было что-то ещё, что Арс пока не видит, что пока не знает о Шасте. Но что-то есть, и Арс чувствует это отчётливо. Шаст пока крепко спит и, как кажется Арсу, просыпаться собирается ещё совсем нескоро, оно и хорошо: он слишком мало спит, у него постоянные бессонницы и, даже когда он спит, он о чём-то думает, что продолжает его изматывать. Но всё-таки сон, какой бы он ни был, лучше, чем отсутствие сна вовсе, поэтому Арсений решает Антона не тревожить, не будит его сейчас, выползает очень осторожно из кровати, прикрывая Шаста одеялом, чтобы ничего не торчало, что очень трудно с ростом Антона, то рука, то нога, что-нибудь да торчит. Арс только улыбается с этого, думает, надо заказать какое-нибудь одеяло подлиннее, чтобы можно было накрыть Шаста с головой и ничего не торчало, тогда они будут легко под одним одеялом помещаться и у Антона не будут мёрзнуть ноги. Всё-таки, думает Арс, это всё для него очень необычно, вот так вот продумывать покупку одеяла, какие-то бытовые моменты, чтобы просто обеспечить человеку комфорт. Арс хочет, чтобы Шасту было хорошо здесь, чисто на житейском, бытовом уровне, чтобы он мог накрыться как следует, чтобы они помещались в ванной вдвоём, как Шаст хотел, чтобы Антон не бился головой на кухне о низко висящую вытяжку, когда заваривает кофе. Арсу хочется, чтобы Шасту было удобно, уютно и комфортно, чтобы ему было хорошо, и от осознания этого: того, что Арс способен на искреннюю заботу о ком-то, что может думать о чьём-то комфорте, просто потому что хочет человека им обеспечить — Арсу и самому становится хорошо. Он ведь не такой плохой человек, получается, если вот так думает о ком-то. Арсу не нужно одеваться, ведь он не раздевался вчера вечером и спал в домашней одежде, он вдруг вспоминает, что заснул-то в первый раз он буквально у Шаста на коленях, когда они сидели на диване в гостиной. Арс даже впадает в недолгий ступор: а как он оказался в спальне, он точно не просыпался и не переходил туда, выходит, остался только один вариант: его туда перенёс Шаст. Так тепло становится от этой мысли, Арс бы хотел посмотреть на это со стороны, он в этот момент жалеет, что у него дома нет камер, хоть и отмахивается от этой мысли тут же, потому что ставить камеры наблюдения в своём доме — это нездорово, параноидально. Но он бы хотел только для того, чтобы увидеть, как вообще Шаст с этим справлялся. Арс улыбается себе под нос, представляя эту картину, надеется, что этот несчастный романтик не потянул себе что-нибудь и не надорвал, потому что Арсу крайне не хотелось бы, чтобы у Шаста болела спина или вылезла грыжа из-за внезапной серьёзной нагрузки. И вот опять, думает Арс, он думает о благополучии Шаста, о его здоровье, думает о том, чего Шасту могла стоить забота об Арсении. Арс раньше не думал о таком, ему было плевать, чем люди жертвовали ради него, ради того, чтобы быть рядом с ним. Он считал, что у всех есть мозги, они могут сами трезво оценить свои потери и возможности и понять, стоит ли оно того, а потом уже жертвовать этим ради Арса. А если у кого-то не хватает мозгов взвесить всё, это уже проблемы не Арсения. Так Арс всегда думал, а сейчас… Боже, лишь бы у Шаста не прихватило от этого спину. Арс беспокоится о нём. Такого у него тоже раньше с людьми не было. Когда Арс был рядом со своей семьёй, не считая сестры, беспокоиться Арсу приходилось в первую очередь о себе: о своём психическом и физическом здоровье и целостности. С Серёжей Арс никогда не волновался, потому что Серёжа, если и вляпывался во что-то, вляпывался вместе с Арсом, и все последствия они переживали вместе. Арс впервые испытал беспокойство и волнение за Окс, когда на неё напал Андрей, до этого никогда не было ничего такого, чтобы с Оксаной что-то случилось, да и значила она раньше для Арса недостаточно много. А вот за Шаста Арс волновался постоянно, он не знает, насколько это хорошо. То, что Шаста постоянно так колбасит в эмоциональном плане, что отражается и на физическом его состоянии… Арс вздыхает тяжело, он понимает, что всё станет хорошо, стоит только разобраться с проблемами Шаста, хотя бы начать, а там уже распутывать этот огромный клубок по нитке. Только вот у Арса опыт общения с людьми на равных — нулевой, уровень знания, как вести себя в своей, по сути, первой любви — и подавно. Арсений, в отличие от Шаста, не имеет никакого психологического образования, он не знает, как оно там всё устроено в человеческих головах. И как разбираться в голове Шаста, у которого там всё очень сложно и запутанно, Арс тоже понятия не имеет. Но Антон ведь ему поможет? Поможет разобраться со своей собственной головой, как бы это ни звучало. Арс понимает, что впервые готовит на полном автопилоте, обычно, как только он начинал готовить, он так концентрировался на этом деле, что в голове не оставалось ни единой мысли, сейчас же, понимает Арс, он даже не заметил, как замариновал мясо и поставил его на балкон, не заметил и как начал чистить картошку. Арс на секунду пугается, что из-за того, что слишком погрузился в мысли, мог не замечать и шума, который сопровождал готовку, мог разбудить Шаста, заглядывает тихонько в спальню, но Антон спит всё также крепко, но при этом и напряжённо. Арс занавешивает тихо шторы, чтобы в комнате было максимально темно, насколько это возможно при дневном освещении. Антон ещё не собирается просыпаться и подавно, так что Арсений возвращается на кухню, прикрывая дверь спальни плотно, чтобы точно Шаста не разбудить. И снова Арс сравнивает себя сейчас и то, как он поступал раньше. Так беспокоиться о чьём-то сне, о чьём-то отдыхе… Арс помнит, как уходил от спящих партнёров после совместной ночи: закрыть тихонечко входную дверь — нет, что вы. Хлопнуть ей так, чтобы спящий точно проснулся и понял, что Арс свалил. Обозначить свой уход, так сказать. А сейчас Арс движется со скоростью улитки, открывает духовку, наверно, минуту, лишь бы это было как можно тише, вытягивает противень, чтобы он, не дай Бог, не громыхнул или не скрипнул. А когда ставит картошку с мясом в духовку и всё-таки грохает противень, готов расшибиться лбом об эту самую духовку. Сердце подпрыгивает в горло, стучит испуганно, лишь бы не разбудил, лишь бы не разбудил! Арс прислушивается к тишине в квартире, которую прерывает только гудение духовки, успокаивает собственное взволнованное дыхание. Вроде, не разбудил. Когда Арс заваривает себе кофе на кухне, Шаст обнимает его уже привычно со спины, но Арсений аж подпрыгивает, заряжая макушкой Шасту в нос. — Блять, Арс, — фырчит Шаст, тут же отходя, держась за нос. — Прости-прости, — Арс достаёт из морозилки лёд, заворачивает его в полотенце, тут же прикладывает к переносице. — Я совсем не слышал тебя, как же ты всё-таки тихо ходишь. Прости, пожалуйста, сильно болит? — Когда ты так смотришь, совсем не болит, — улыбается Шаст, а противоречиво его словам из носа кровь течь начинает. — Блять… — Ну, пиздец, — негодует Арс, отрывая несколько квадратиков бумажного полотенца, чуть смачивает их холодной водой, протягивает Шасту, чтобы тот приложил пока к носу. — Отлично начал день, — ругается на себя Арс, открывая верхний ящик на кухне, доставая оттуда коробку и пакетик с медикаментами, сворачивает на скорую руку Шасту тампон из ваты, промачивает его перекисью. — Молодец, ничего не скажешь… — Арс, всё нормально, — успокаивает Шаст, перенимая ватку, засовывает её в нос, выкидывая меж тем заляпанное кровью бумажное полотенце и откладывая в сторону лёд. — Подумаешь, чуть-чуть покапает и перестанет. Арса это вообще не переубеждает. Надо было так умудриться, ну, испугался он внезапного прикосновения со спины, можно было как-то вздрогнуть, а не заряжать своей башкой в нос Шасту. Арсу бы себя оправдать, но в случае Шаста ему хочется брать на себя всю ответственность. И снова — нестандартно для Арса, в новинку: брать ответственность перед другим человеком, не подчинением или управлением, просто быть ответственным за него, потому что он дорог, потому что так хочется, потому что он слишком важен. А ещё он понимает, что, скорее всего, всё-таки разбудил Шаста тогда, когда громыхнул противнем, просто Шаст какое-то время ещё лежал в кровати. — Мне звонил Дима, разбудил звонком, — говорит Шаст, опровергая мысли Арса. — Спрашивал, всё ли с тобой в порядке, ты как-то хреново оборвал с ним последний разговор, — блять, выходит всё-таки Антона разбудили из-за него. — Он волнуется, Арс. — Да, я понял, — вздыхает Арс тяжело, усаживая Шаста за стол в гостиной. — Я напишу ему, что всё в порядке, — Арс сразу же берёт в руки телефон, извиняется перед Димой за то, как закончил их прошлый разговор, извиняется, что заставил волноваться. Дима читает сообщения сразу же, и в его ответе Арсений прямо-таки чувствует облегчённый выдох: он говорит, что рад, что с Арсом сейчас всё в порядке, просит его разговаривать с ним, если что-то будет не так, если будет накатывать, всё-таки, где бы сейчас Поз ни был, он взял на себя эту ответственность: быть их «семейным» психологом. Арс ему искренне благодарен и за его беспокойство о нём, и за поддержку, что он готов им оказать в любое время, оказать Арсу, для Арсения это правда стало многого стоить, как будто он только сейчас осознаёт полную цену вот этой человеческой поддержки и небезразличия. — Он такой хороший, — с улыбкой говорит Арс, просматривая последнее сообщение от Димы, где он пишет, что ему надо бежать работать, но если у Арса что-то случится, пусть звонит, Дима всегда на связи. — Мне начинать ревновать? — вздёргивает бровь Шаст, что при его нынешнем виде с разбитым носом выглядит крайне трагично. — То ты хвалишь внешность Поза, то он хороший, — как бы Шаст ни пытался придать своему лицу серьёзный вид, Арс видит в его глазах озорные искорки, что даёт понять, что Шаст просто шутит, отчего у Арса сразу на душе легко становится. Он терпеть не мог, когда его кто-то ревновал, так как видел в этом какую-то попытку контроля или ограничения свободы, что на самом деле и происходит при неадекватной ревности. Но Шаст, может, и ревнивый, но точно не ревнует его всерьёз к Диме, подшучивает только. — Дурак ты, Шаст, — фыркает Арс, целует Шаста в макушку, Арсений хочет вернуться на кухню, чтобы заварить до конца свой кофе и Шасту, но Антон перехватывает Арса за руку, снова притягивая к себе, усаживает его к себе на колени и целует Арса долго в губы, обвивая руками. — М, мятная зубная паста, — улыбается Арс. — Когда ты успел сходить в ванную? Боже, я правда тебя совсем не слышал, — снова у Арса в голосе слишком много раскаяния, Шасту это не нравится, из-за чего он показательно надувается, что выглядит смешно с этим торчащим из носа куском ваты. — Подожди, а чем ты чистил зубы? — хмурится Арс. — Э, пастой? И щёткой? — Какой щёткой? — хлопает глазами Арс. — Своей щёткой, Арс, — смеётся Шаст хрипло. — У тебя в квартире уже давно куча моей одежды, моя косметичка с запасной щёткой и бритвой, там вон, — Шаст указывает на полку возле дивана, — лежит два моих учебника. На кухне стоит моя термокружка, — Шаст указывает на кухню. — На диване мой плед, который я возил у себя в рюкзаке. Арс, тут уже всё обросло моими вещами. — Я и не заметил, — улыбается Арс без капли грусти, даже с радостью. — Арс, я тут подумал… — Шаст прочищает горло. — Ты опять курил, — расстраивается Арс, чувствуя от Шаста старый запах табака. И судя по тому, как у Шаста хрипит голос, курил он эти несколько дней, что приходил в себя от злости на Арса, очень много. — Да… А ты чуть не вколол морфин без острой надобности, — говорит Шаст, не оставаясь в долгу. — Мы друг друга стоим, не так ли? — Мне было больно, Шаст… — говорит Арс без обвинения. — Психосоматика или что ещё — не знаю, но рука болела адски. Я смог применить твои советы против дрожи в руке, чтобы вколоть, но не смог воспользоваться твоим советом, чтобы сконцентрироваться, чтобы отвлечься от боли. — Я хочу избавить тебя от этого, — вздыхает Антон, — но что мне делать, если ты сам от этого избавляться не хочешь? — говорит Шаст со скорбью, указывая пальцем при своих словах на коробку с медикаментами. — Я не хочу избавляться от морфина? Ты это серьёзно, Шаст? — негодует Арсений. — Ты думаешь, я не хочу? Думаешь, я бы не променял эту херню на что угодно, если бы только было обезболивающее, способное устранить ту боль, что я испытываю, когда руку сводит? — Арс встаёт с колен Шаста, не смотрит ему в глаза, качает головой неверяще. — Если бы у меня был выбор, Шаст, я бы… — Он есть, — перебивает его Антон, смотря резко в глаза, вставая со своего места, Арсу всё ещё не по себе, что кто-то может смотреть на него сверху, а Шаст выше него на целую голову, Арс не привык чувствовать себя слабее, хотя он же сильнее Шаста физически, его преимущества в росте не делают его сильнее. Стоп, почему Арс вообще думает об этом? Почему готовится от Шаста получить, почему видит в нём угрозу? Шаст ведь ему не навредит. Но это чувство… — Я не ударю тебя, Арс, — говорит расстроенно Антон, замечая в глазах Арса мимолётный, но всё же испуг, Арс почувствовал в нём угрозу из-за того, что накалился градус в общении и из-за того, что Шаст встал. Они все только раненые дети и не больше. Шаст опускается обратно на стул с тяжёлым вздохом. — Арс, послушай меня, — Шаст трёт устало пальцами глаза, пытается собрать в кучу мысли. — У тебя есть выбор. Всегда есть, Арс. И я не говорю о выборе: колоть или терпеть адскую боль. Я говорю о том, что ты можешь либо колоть и продолжать жить жизнью жертвы, что не может справиться со своей болью. Но только давай говорить честно… — О, ты это обожаешь, — язвит Арс, но Шаст никак не реагирует, потому что он знает эту сторону Арса, ядовитую сторону, но это лишь скорлупа, за которой он пытается спрятаться. — Да, — отвечает Шаст абсолютно спокойно и ровно. — Так вот. Говоря открыто, ты принимаешь не только для того, чтобы избавиться от боли в руке, но и чтобы избавиться от того, что эту боль вызывает, от боли вот тут, — Шаст показывает на голову, — и боли вот здесь, — показывает на сердце. — Арс, мы можем сколько угодно говорить, что морфин — это лекарство, медикамент, но, если честно, ты же сам прекрасно знаешь, что это наркотик. Да, боль уходит, но… Приходит и забвение, эйфория, потом ломка. Это наркотическое вещество, Арс… Прошу, давай хотя бы попытаемся найти альтернативы, попытаемся найти способы справляться с болью иначе, уберём эту дрянь из твоего дома… — Шаст, хватит, — говорит Арс твёрдо и Шаст теряется весь, не понимает, чем сейчас эта решительность Арса обоснована. Это настолько сильное нежелание даже пытаться? Настолько слабая вера в себя? — Просто, Шаст, хотя бы один день, один день, прошу тебя, давай ты не будешь думать обо мне, в смысле, давай ты не будешь так много думать, — говорит Арс, а Шаста эти слова в тупик ставят, стоп, Арс не разворачивает Шаста в его рвении избавиться от морфина, он просто хочет, чтобы Шаст перестал так много сил тратить на постоянные проблемы других людей? — Морфин, шрамы, что угодно, но не сейчас, давай… Чёрт, Шаст, просто отдохни, хоть день! Сколько можно? Какой бы разговор я ни начал, ты постоянно свернёшь всё в какой-то анализ, советы и помощь. Шаст, просто отдохни, пожалуйста, перестань постоянно пытаться помочь. Ты говоришь о том, что моя проблема в том, что я пытаюсь быть лучшим во всём, но твоя проблема ничуть не лучше: ты пытаешься быть лучшим для всех, Шаст! И как по мне, это ещё хуже! — у Антона в этот момент только сердце дребезжать в груди начинает, словно оно было кусочком хрусталя и билось сейчас со звоном о рёбра изнутри, если Арс создаст волну чуть сильнее, хрусталь может и разбиться. — Тебе не надо постоянно что-то находить во мне, Шаст. Ну, по крайней мере, не всегда. Хоть иногда ты можешь просто, я не знаю, смотреть на меня и видеть просто, чёрт, я не знаю, как это сказать, видеть просто человека, а не совокупность мыслительных процессов, травм и расстройств, одетых в кожу. Шаст, блять, всего один день, я хочу, чтобы ты отдохнул, пожалуйста, — Шаст видит, как у Арса при этих словах слёзы почему-то наворачиваются. — Я не знаю, почему мне так страшно, я никогда не был так обеспокоен тем, чтобы не разбудить случайно, мне было плевать на курильщиков, мне было плевать на всех, кто не следит за своим здоровьем сам, кто не питается нормально, мне всегда было плевать! А единственный человек, за которого я боюсь, сам на себя плюёт! Тебе сказали, что ты можешь словить целый букет болезней от ещё одной сигареты, а ты выкурил явно не одну! Я не знаю, почему мне так страшно, но я боюсь за тебя, а я вообще никогда ни за кого не боялся, кроме себя! — Шаст видит, как у Арса дрожат слёзы на глазах, как импульсивно он жестикулирует, слышит как сбивается окончательно его дыхание и за секунду понимает, что у Арса может в любой момент сейчас начаться паническая атака. — Я не знаю, что вообще со мной будет, если с тобой что-то случится! Ты пропал всего на пару дней, а я уже думал, что умру! Я не знаю, что это, меня это пугает, это страшнее, чем стокгольмский синдром, это страшнее всего, что было! — Арс утирает нервно влагу под носом ладонью, но Шасту даже слово не даёт вставить. — Я не могу понять, что я должен делать, я пытаюсь быть заботливым, внимательным, но ты не спишь, ты плохо ешь, опять куришь, у тебя сбиты в кровь костяшки, а как подумаю, что это всё моя вина, мне просто хочется… — Арс не договаривает, но что бы там ни было, Шаст понимает, что ничего хорошего Арс с собой сделать не хочет. Антон видит, как Арс прикрывает глаза, чуть закидывая голову назад, пытается отдышаться. Шаст только подходит к нему, аккуратно обнимает за плечи, прижимаясь к Арсению. — И даже сейчас ты меня успокаиваешь… — Нет, Арс, — мотает головой Шаст. — Сейчас я прошу успокоить меня. — Как же, — фыркает Арс, отодвигаясь от Шаста, оставляя только руки у него на поясе, а потом видит в глазах Антона: то, что он только что сказал, было правдой, он говорил это серьёзно. — Правда? Шаст ничего не отвечает, прикрывает глаза, ластится к Арсу лицом, как кот мордочкой, потирается щекой о щёку Арса, останавливается, устраивая лоб у Арса на плече. — У тебя так шея затечёт, — говорит с мягкой улыбкой Арс, проводя трепетно пальцами по шее Шаста. — У меня что-то горит в духовке? — Вроде нет, — принюхивается Шаст. — Значит, это от тебя сигаретами… Шаст, — Арсений поднимает к себе лицо Антона, заставляет посмотреть себе в глаза. — Это не какой-то ультиматум или приказ, но, пожалуйста, не кури больше, тебе нельзя, предельно запрещено, Шаст. — Угу… — Ни одной сигареты больше, не дышать дымом возле курильщиков, ничего. — Угу. — Я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо, — говорит Арс, держа Шаста аккуратно за шею, он вкладывает в эти слова столько чувств, что Антон может без раздумий сказать, что вот в этих словах Арса любви гораздо больше, чем во многих «я люблю тебя», что Антон слышал от своих бывших. И если Арс будет вот так на него смотреть, словно Шаст самое дорогое и ценное, что у него есть, Антон будет прощать ему что угодно. Сейчас Шаст остыл и понял причину своей обострённой злобы на Арса. Дело было не столько в том, что это был Арсений, не в том, что именно произошло, но и в этом тоже, конечно, тут нельзя этого отрицать, но ещё больше Шаста задело то, что он опять оказался последним, кто узнал. Шаст ненавидел всей душой это чувство, слишком сильный триггер, это чувство смятения и беспомощности — слишком яркое воспоминание, которое жжёт Шаста раскалённым железом по обнажённым нервам. Если бы только Арс открывал ему всё сам и по собственному желанию, не важно, как страшно, как открывать что-то и не хочется, несмотря на то, как страшно разочаровать, показаться слабым или двуличным… — Арс, — Шаст ластится лицом к ладоням Арса, что гладят бережно по щекам, очерчивают контуры черепа пальцы. — Ты такой сложный, пиздец какой сложный. Но я так люблю тебя. — Я тоже, — тихо говорит Арс, это два слова, которые он может сказать, это всё ещё не полноценная фраза, которую он не может пока осилить, но это половина от неё, это ещё один шаг через себя. — Тоже себя любишь? Вот это самооценка, всё ещё поражаюсь, — улыбается Шаст, не показывая, насколько его эти слова взволновали, ведь это будет мешать Арсу сказать эту фразу целиком, подшучивает, чтобы сбавить в Арсе напряжение, что заметно проявилось даже от этих слов. — Я пытался, — фырчит Арс, отходя от Шаста обратно к кухонной столешнице, чтобы наконец довести до ума свой кофе и заварить кофе Шасту. — Спасибо, — говорит Шаст, снова обнимая Арса со спины. — Только не бей макушкой, пожалуйста. — Я случайно, — бухтит Арс, снова задумываясь о том, какого чёрта Шаст благодарит за всё. Как Арсу кажется, за такие слова, за слова о любви не благодарят, и Антону не стоило бы, потому что он этих слов заслуживает, если кому-то и стоило благодарить за любовь, так это Арсу со всеми его косяками и проблемами, хотя, может, если Арс думает так, у Шаста в голове происходит ровно тоже самое? Может, он думает, что ему тоже надо благодарить за то, что кто-то любит его с таким сложным характером, правдой, что он говорит напролом, но… Шаст ведь благодарит постоянно, и не только за любовь. Если постоянные извинения Арса обусловлены теми сожалениями, что он несёт в себе изо дня в день, может ли так же быть обусловлена вечная благодарность Шаста чем-то? Но чем? У Арса есть предположение, которое имеет более чем веское обоснование: у Шаста реальные проблемы с самооценкой. Его благодарность за всё, как будто он считает, что не достоин того, что получает, как будто все люди своей помощью, вниманием и заботой делают ему какое-то одолжение, одаривают его этим, как будто он этого не заслуживает по праву, и вызывает эти бесконечные «спасибо» по поводу и без. Помнится, они с Шастом уже не раз затрагивали эту тему, даже Серёжа это подмечал: Арс постоянно извиняется, а Шаст постоянно благодарит. У Арса — груз из чувства вины и желания избавиться от ответственности, у Антона — мысли о том, что он не заслужил всё то, что он получает. Они правда друг друга стоят, один другого краше. Но сегодня, Арс уже пообещал себе это, они будут с Шастом обсуждать именно его проблемы и то, что, чёрт возьми, происходит у него в душе, потому что там происходит явно что-то нехорошее, что-то тёмное, что-то же грызёт Антона изо дня в день, что-то надламывает его, изматывает, не даёт спать по ночам, не даёт нормально набираться весу. — С двумя ложками сахара, — пытается улыбнуться Арс, но всё-таки кривится, из-за чего Шаст искренне смеётся, передразнивая выражения лица Арсения. — Покривляйся — будешь вообще чёрный пить, — бубнит Арс. — Ты не станешь так издеваться надо мной, — продолжает смеяться Шаст. — Знаешь, почему? — мурлычет Шаст, покрывая Арсу сзади шею поцелуями, когда он стоит возле холодильника, пытаясь найти, куда поставил молоко. — Потому что над тобой уже жизнь поиздевалась, — бурчит Арс, прекрасно понимая, на что Шаст намекал. Конечно, Арс не станет над ним издеваться, делать что-то против его воли, потому что любит его, но он всё ещё не может избавиться от боли при этих словах, вот и прячется за язвительностью по привычке. Арсений поворачивается к Шасту, который делает крайне возмущённо-удивлённый вид, держась за сердце. — Иди уже за стол, — смеётся Арс, пока Шаст продолжает отыгрывать свою чрезвычайную обиду. — Никуда я не пойду, — Шаст достаёт из носа ватку, выбрасывает в урну под раковиной, обмывает нос от присохшей крови, после чего уходит на диван в гостиной, бухается на него, показательно поворачиваясь к Арсу спиной. — Я с тобой не разговариваю. Я с тобой не дружу. Я на тебя о-би-жен. — Да-а-а? — улыбается Арс, вытягивая вторую часть дивана, раскладывая его. — Сильно обижен? — Арс подползает к Шасту впритык, прикасаясь к нему всей поверхностью тела, прижимаясь грудью к спине Антона. — Очень, — решительно говорит Шаст. — Ну, думаю, оно и к лучшему… — Это ещё почему? — Антон разворачивается к Арсу, у него косятся глаза от того, как близко находится лицо Арсения, он не может сфокусировать взгляд на его глазах, отодвигается немного, чтобы лучше видеть. Арс с тёплой улыбкой смотрит за тем, как Шаст бегает глазами по его лицу, он похож на любопытного зверька, который пытается понять, кто перед ним и можно ли ему верить. — Потому что, я думаю, нет ничего плохого в том, чтобы позволить себе хоть когда-то на кого-то обидеться, — у Шаста такой взгляд, Арс даже вспоминает лемуров, которых видел однажды в зоопарке, такие озорные, любопытные, но при этом очень осторожные. Шаст сейчас — вылитый лемур. — Я понимаю, что в твою работу входит холодно реагировать на то, что ты можешь услышать в свой адрес, что работа и помогла научиться тебе справляться со своими эмоциями, но тебе не кажется, что это всё больше начинает быть похожим на подавление? Ты давишь в себе эмоции, Шаст, поэтому и не высыпаешься, поэтому и вес не набирается, потому что слишком много сил тратится на сдерживание того, что у тебя внутри. — Ты решил провести мне сеанс? — улыбается Шаст как-то грустно. — Нет, Шаст, я не психолог, я не знаю, как оно всё устроено, как правильно спрашивать, что говорить, для меня твои ответы будут значить лишь то, что ты сказал, я не смогу составить их в какой-то анамнез, психологический портрет, я просто хочу поговорить с тобой, послушать тебя. — Хочешь поменяться местами, то есть? — нерешительно спрашивает Шаст. — Нет, — хмурится резко Арс. — Я же сказал, у меня нет должного образования, чтобы быть твоим психологом, Шаст. Я хочу, чтобы ты мне выговорился, потому что… Людям ведь это надо? — Надо, — кивает Шаст нерешительно, не может поверить в то, что кто-то наконец решил выслушать его проблемы. — Но можно ведь прожить и без этого, ты знаешь это на своём опыте, — зачем-то говорит Шаст, отступает назад в самый последний момент. — Ты ведь не выговаривался никому ни о том, что было в семье, ни о шрамах на спине, ни о ругани. — Шаст, — говорит Арсений почти сурово, видит, чувствует, что Шаст словно пытается перевести всё равно стрелки обсуждения на прошлое Арса. — Я не выговаривался людям. Но я выговаривался. Дома, когда никого не было, в пустых комнатах, в лесу, коту. Я всегда говорил, а ты, что-то мне подсказывает, вообще не выпускаешь наружу то, что у тебя в голове происходит. — Ну, почему? Я же говорю выводы, к которым прихожу, ты видишь мои решения… — Уже постфактум, — отрезает Арс, — а когда у тебя в голове происходит какая-то борьба, она остаётся у тебя внутри до тех пор, пока ты не примешь решение, пока не справишься с этим сам. А справляться ведь можно не одному. Меня правда удивляет, что я должен это говорить человеку с психологическим образованием, — у Арса брови взлетают, и Шаст не сдерживает робкой улыбки. — И что ты хочешь услышать? — спрашивает Шаст совсем тихо. — Всё, — без промедления отвечает Арс. — Всё, что ты готов мне доверить. — А если я готов доверить тебе абсолютно всё, Арс? — Значит, и расскажешь всё, — кивает Арсений. — Но сначала мы попьём кофе и поедим. — Как скажешь, — Арс прижимается губами к губам Шаста. — Точно будешь говорить честно? — щурится подозрительно Арс, не веря, что Шаст так легко согласился обсудить то, что происходит в его голове. — Не имею привычки переводить тему, отвлекать внимание и рассказывать придуманные истории, чтобы заговорить зубы, — улыбается Шаст. — Это ты на кого намекаешь? — супится Арс, вставая с кровати. — Даже не знаю, — смеётся Антон тихо. Арс ему ничего на это не отвечает, только вздыхает тяжко, едва сдерживая себя от того, чтобы закатить глаза. Не рассказывал он Шасту никаких выдуманных историй, не было такого, а нет, было. Чёрт, он сразу понимал, что Арс ему рассказывает настоящее, а что привирает, и тем не менее Арсу напрямую раньше этого не говорил, да и сейчас нельзя сказать, что сказал прямо. Арсу становится действительно грустно, вот Шаст видит его так хорошо, а Арс на такое не способен, ему слишком много остаётся непонятным, закрытым, Арсений не может сказать, что знает Антона хоть на половину того, как Шаст знает Арсения. По факту, если собрать в голове, что Арс о Шасте вообще знает, вроде, и достаточно: Арс знает, какой Шаст человек, знает, как он ставит в приоритет правду, которую открывает для себя и не важно, через что придётся пройти ему и его близким, он эту правду до всех донесёт, как сказал Серёжа, как Прометей — пронёс для людей огонь. Шаст потерял отца в подростковом возрасте, он умер от болезни, разновидности деменции, для Шаста это было сильным ударом. Он был единственным ребёнком в семье, а долгое время и единственным мужчиной, Антон брал на себя слишком большую ответственность перед мамой и бабушкой. Арс знает, что Шаст из Воронежа, что его мама вышла повторно замуж и у Шаста есть сводная сестра, о которой он почти ничего не знает, Шасту неприятно, очевидно, понимать, что мама снова вышла замуж после смерти отца, но он старается это принять. У Шаста, судя по его рассказам, очень умная, рассудительная и понимающая бабушка. В детстве у Антона умер пёс, насколько Арс понял, когда тот ещё был щенком, из-за какой-то болезни, и это Шаст тоже всё ещё помнит, всё ещё переживает. Арс знает, что в школе Шаст занимался всеми видами спорта, какие там только были, видимо, когда он ещё не начал тратить все силы на подавление своих чувств и эмоций, он был фактически гиперактивным, его переполняла энергия, которую он не знал, куда девать. Арс помнил и о том, что по встрече с ним Шаст старался играть абсолютного натурала, хоть, как и оказалось потом, он своей бисексуальности не отрицает, признаёт её для себя, но прячет от других, что явно так же обусловлено чем-то из прошлого. Арс знает, что Антон выучился на психолога и был направлен на практику, точно не без помощи Димы, в лечебницу имени Кащенко, где они пересекались не единожды, сами того не зная. Арсений вдруг понимает, что не так уж мало о Шасте он и знает, просто оно разбросано сильно во времени и пространстве, не структурировано должным образом в его голове, но какие-то разговоры, мимолётные откровения Шаста дают понять очень многое из его жизни, а Арсений обращал внимание на всё это, слушал всегда Антона внимательно, что бы он ни говорил. Арсу даже становится как-то неожиданно приятно, ему было страшно от мысли, что только Шаст умудряется его узнавать, а по факту Арс точно так же много узнавал о Шасте. Арсений знает, что Шаст мечтает научиться играть на гитаре, хочет слетать посмотреть другую страну, у него аллергия на рис, он не разбирается в вине, он обожает свои кольца, браслеты и цепочки, у него очаровательная родинка на кончике носа и волосы, которые точно завьются в кудряшки, если он их отрастит длиннее. Арс знает столько важного и масштабного, и ничуть не меньше знает всякой ерунды и пустяков, которые тоже о Шасте что-то говорят. — Я рад, что знаю тебя, — говорит шёпотом Арс, прижимаясь к груди Шаста объятиями. Антон не знает, что Арс имеет в виду, что вкладывает в эти слова, но говорит, что тоже рад знать Арса. Только вот понял он всё-таки не так, Шаст вложил в эти слова смысл «я счастлив был встретить тебя», в то время как Арс говорил со значением «я счастлив понимать, что за человек передо мной». Только вот, какие бы смыслы они ни вкладывали, суть одна: они счастливы быть сейчас друг с другом. Арс обжигается о духовку, когда достаёт противень с картошкой и мясом, ругается и шипит тихо, негодует на себя, потому что стал слишком несобранным, неуклюжим на кухне: то обжигается, то режется, то посуду бьёт. — Знаешь, почему это происходит? — говорит Шаст, Арсений всерьёз думает, что сейчас Антон будет ему рассказывать про то, как до мозга доходит боль при травмировании кожи, но он говорит сейчас о другом: — Ты обжёгся, потому что задумался и делаешь всё неосознанно, а задумываешься, потому что… — Шаст резко замолкает, когда Арс тычет в него лопаткой, щуря опасно глаза. — Я обжёгся, потому что духовка была горячей, — говорит Арс с расстановкой. — Духовка была горячей, потому что её нагрело электричество. Я сейчас отпизжу тебя этой лопаткой, потому что ты слишком много думаешь, хоть я и попросил перестать. Отпизжу, потому что злюсь, что ты не можешь выключить свой анализ хоть на один день. Злюсь, потому что хочу, чтобы ты, одарёныш, хоть день отдохнул, — рычит Арс, при каждом слове стукая Шаста несильно чистой лопаткой. — Всё ясно? — сквозь зубы шипит Арс. — Как ты сказал тогда? Если продолжите говорить со мной в таком тоне, я встану перед Вами на колени в однозначных целях, — усмехается Шаст, наблюдая за тем, как краснеет Арс. — До конца жизни мне это припоминать будешь? — бурчит Арс, накладывая еду по тарелкам с противня. — Шаст, серьёзно, отключи мозги, просто смотри на всё по-другому. Чувствуй запахи, слушай звуки, ощущай прикосновения, смотри на красоту… — На тебя? — улыбается Антон, тут же получая едва ощутимый щелбан в лоб. — Просто расслабься, не думай: «О, эта ваза похожа на ту, что Арс разбил о чью-то голову». Посмотри на то, какой на ней выжжен узор, какие цвета выбрал мастер, какая интересная форма. Ешь, не задумываясь о том, что раньше такая еда была мечтой, о том, что не можешь набрать вес, не думай, просто чувствуй вкус, распробуй как следует, прочувствуй аромат. Проходясь пальцами по моим шрамам, не пытайся выстроить в голове историю, как я их получил, а просто обрати внимание на их текстуру, на то, как они ощущаются тактильно, — последнее Арсу даётся особенно тяжело, но он всё-таки договаривает это вслух. — Не думай, Шаст, хотя бы сегодня не думай о причинах моих поступков, не пытайся найти всему объяснение и всё проанализировать. Хорошо? — Арс подходит к Шасту, сидящему за столом, останавливается между его ног, притягивая макушку Шаста к себе, оставляет на ней лёгкий поцелуй. Шаст кивает и в ту же секунду Арс накрывает его губы поцелуем, словно поощряя за эту попытку оставить мысли вне этих стен. — Арс, бля, — выдыхает Шаст довольно, едва прожевав. — Это охуенно, — хвалит блюдо Шаст. — Слишком охуенно. Женись на мне. — Хм, ну, во-первых, — делает крайне важный вид Арс, — выходи замуж, а не женись. Женятся на девушках. За мужчин выходят замуж или я чего-то о тебе не знаю, Шаст? — усмехается Арс, а Шаст только щурится на него, изгибая губы в ухмылке. — Не осуждайте женщину за член, — говорит нараспев Шаст, словно собирается читать какой-то стих, тут же прыская со смеху. — Жениться, выходить замуж — премия душнила года достаё-о-отся… Арсению Попову! — Придурок, — фыркает Арс со смеху. — Какая разница, суть одна и та же. — Русский язык, Шаст, правила и всё такое, когда женятся, когда выходят замуж, когда одевают, когда надевают, когда «блять», когда «блядь», — ухмыляется довольно Арс, наблюдая за тем, как Шаст едва сдерживает себя, чтобы не закатить глаза. — То, что «типа» пишется через «а». — В смысле, через «а»? Нет такого правила, это же просто сленговое слово, и про блять и блядь нет никаких таких правил, — хмурится Шаст. — Ну, может, оно и придуманное, но, по сути, все правила такие: «блять», когда в роли междометия, возгласа типа «ой», «блин», а «блядь», когда оскорбление, то есть «шлюха», «потаскуха». А вот «типа» пишется через «а» по реальному правилу: что-то типа чего-то. Какого типа? Вот такого типа, от слова «тип», группа. Что-то типа чего-то. Через «а». Это частица, сформировавшаяся через существительное родительного падежа. — Продлёнка у Арсения Сергеевича, блин, — кисло усмехается Шаст. — Знаешь, сколько у меня было по русскому в старшей школе? Э, ты не хочешь это знать, — качает головой Шаст. — Мы сильно поругались с училкой в средней школе, я перестал учить правила, ходить к ней на уроки, прогуливал, думал, что так ей мщу, а по факту делал хуже только себе. Испортил аттестат, чуть не завалил ЕГЭ, не разбираюсь теперь вот в этом всём, — Шаст делает неопределённый жест рукой в сторону Арса, очевидно имея в виду его последние объяснения правописания. — Слава Богу, сейчас в телефонах есть автоисправление, да и… На самом деле я же достаточно много читаю и многие слова я пишу чисто интуитивно, потому что при чтении запомнил, как они пишутся, знаки препинания ставлю как чувствую, а все эти правила, — Шаст поднимает вверх ладони, показывая, что сдаётся. — Это не для меня. — А из-за чего с учителем поссорились? — склоняет голову вбок Арс. — М-м-м, из-за того, что я путался в словах… — В смысле? — хмурится Арс, не понимая, каким образом из-за этого можно было поссориться. — Ну, смотри, меня вызывают к доске, я начинаю волноваться, я ни черта не могу ответить, потому что у меня начинается эта херня с путаницей в словах и мыслях, я пишу на доске какой-то бессвязный бред… — Это было уже тогда? — Арс… Эта путаница в голове при волнении началась ещё в десятом классе. Я удивляюсь, что вы с Позом умудрились в этом увидеть зарождающуюся болезнь Пика, это так… Какой-то сдвиг произошёл. — В шестнадцать? — щурится Арс, Шаст прикидывает что-то в голове и кивает. — После смерти отца, да? — Антон опускает глаза резко. — Шаст, не знаю, какой именно сдвиг, но ты ведь понимаешь, на почве чего он произошёл? — Не надо скидывать все возможные проблемы на утрату, — качает головой Шаст. — А ты как будто пытаешься сделать вид, что от этой утраты ни одна из твоих проблем, — Арс разглядывает внимательно Шаста, хмурясь, тот качает головой, словно опровергая что-то в своих мыслях. — Потому что ни одна моя проблема не связана со смертью папы, — говорит Шаст совсем тихо. — Ты сейчас сказал почти слово в слово, что я сказал тебе на первом сеансе: «Ни одна моя проблема не идёт из семьи», — Шаст поднимает на него глаза почти испуганно. — И если в моём случае это было почти осознанной ложью, что это в твоём случае, Шаст? — Правда, — говорит Антон, чертыхаясь про себя, потому что снова повторил слова Арсения, когда они играли в ассоциации и именно этим словом Арс обозначил семью. — Почему ты не хочешь думать о том, что тебе может быть до сих пор плохо из-за чувства потери? Твои бессонницы и иногда кошмары, твой недобор в весе и нервозность, Шаст, почему ты..? — Арс вдруг замолкает и Шаст смотрит на него в тревожном ожидании, Арс только что резко что-то понял, а может, только предположил и явно решается сейчас на какой-то вопрос. — Шаст, ты же не думаешь, что если признаешь то, что тебя подавляет утрата, ты же не думаешь, что в таком случае ты словно бы обвинишь отца во всех своих бедах? — Он не виноват, — говорит Шаст слишком уж твёрдо, и Арс с настоящим ужасом понимает, что оказался прав. — Конечно, не виноват, — в изумлении говорит Арс. — Шаст, он умер от болезни, конечно, он не виноват ни в том, что его не стало, ни в том, что ты остался без него, ни в том, что это тебя мучает. — Меня это не мучает, — ведёт плечами Шаст. — То есть, блять, Арс, конечно, мне пиздец грустно, но… Уже почти пятнадцать лет прошло, у меня было время принять его смерть, пережить утрату, я не убиваюсь… Я не… Шаст прячет лицо, опустив его, трясёт нервозно ногой, кусает губы, хрустит пальцами по очереди, перебирает кольца. Блять, и это у Арса повышенная тревожность? Это что вообще такое? — Что произошло, что ты начал думать, что едва покажешь свои переживания, что все будут обвинять отца? — хмурится Арс, пытаясь заглянуть Антону в глаза. — Ничего, не было ничего такого, Арс, — качает головой Шаст, падая спиной назад, обрушиваясь на спинку стула. — Я не понимаю, что именно ты увидел, но тебе, видимо, показалось. — Ты говорил, что будешь со мной честным, — говорит Арс с небольшим, но всё же укором. Антон ничего не отвечает, кусает губы раздражёно, всё так же трясёт ногой под столом, скрещивает руки на груди, словно пытается прикрыться. У него очень напряжённый взгляд, который Арс видит, несмотря на то, что глаза Шаста опущены. Да, Арс хотел, чтобы Антон отдохнул, но отдых будет возможен для Шаста только тогда, когда он снимет хотя бы какую-то часть груза со своих плеч. А тема, что они затронули, была очень тяжёлой и массивной, это снимет не какую-то часть груза, это снимет большую его долю. — Шаст, кто-то обвинил отца в твоём состоянии? — Все, — выпаливает Шаст, тут же сжимая губы в плотную линию, смотрит на Арса прямо с отчаянием. — Все, Арс. Школа. Наш друг семьи. Мамины подружки. Все, кроме мамы и бабушки, Арс, — качает головой Шаст, смотря Арсу прямо в глаза. У Антона ходят напряжённо желваки под кожей, глаза слишком напряжены, словно в них сдерживают силой слёзы, дыхание скачет. — Но… Почему? — теряется Арс. — Как такое может быть? Я не понимаю… Он ведь… Нельзя винить человека в том, что он умер от болезни… Шаст… Я не понимаю, в этом нет смысла. — Смотри, — Шаст вздыхает тяжело, прикрывая глаза, молчит какое-то время, а потом снова смотрит на Арса. — Пересядем на диван, ладно? — Конечно, как тебе удобнее, — говорит Арс совсем тихо, всё ещё глубоко поражённый. Шаст пересаживается на диван и, как только Арс садится рядом с ним, укладывается головой ему на колени. Арс поначалу теряется ещё сильнее, а потом понимает, что для этого Антон и попросил пересесть, он хотел лечь к Арсу на колени, и от понимания этого желания близости, от этого доверия, которое Шаст умудряется к Арсу хранить, несмотря на то, как он его подводит из раза в раз, Арсению становится как никогда приятно. Это совсем другое чувство, нежели когда подчиняешь себе кого-то, оно ничем не отравлено, это радость от того, что ты нужен своему человеку, от того, что он тебе верит, хочет быть рядом и хочет открываться тебе. Арсу хочется сказать, как он Шаста любит, какие чувства его переполняют сейчас, но язык, словно онемевший, отказывается двигаться, едва Арс осознаёт фразу, что хочет произнести вслух. — Так… Почему его обвинили, Шаст? — Арс зарывается пальцами в волосы, а Шаст ластится к руке так, словно только этого и ждал, и Арсений снова не может сдержать мягкой улыбки. — Стоит, наверно, начать с того, что я сам долгое время не понимал, точнее, не знал, почему так, я думал, что папа… Узнал о своей болезни, когда она начала давать о себе знать уже на поведенческом уровне: вспышки агрессии, неконтролируемость желаний, — говорит Шаст, прикрывая глаза. — Но это было не совсем так, я узнал об этом уже после его смерти… От него же. — От папы? — хмурится Арс. — Угу, он написал письмо мне, когда узнал, что болен, и после его смерти папин адвокат отдал мне это письмо, — Арс видит, как тяжело ходит кадык у Шаста на шее в нервных глотках, как он теребит кольца, расковыривает корочку ссохшейся крови на костяшках, Арс кладёт одну свою ладонь поверх рук Шаста, чтобы не травмировал ещё сильнее кожу, чтобы не расковыривал, не мешал срастаться, а второй всё так же продолжает гладить по волосам. — Оказывается, всё началось намного раньше, ну, по крайней мере, раньше, чем узнал я — точно. — В каком смысле? — хмурится Арс. — Я узнал последним в семье, — вздыхает тяжело Шаст, он перехватывает кисть Арса, очерчивает её пальцами, повторяет линии на внутренней стороне ладони, проводя по ним кончиком пальца. — Но, как оказалось, мама с бабушкой узнали тоже далеко не сразу. У папы как-то начались сильные головные боли, бессонницы, он пошёл к врачу, а врач направил его на томографию. Когда папа вернулся домой, он был… Немного растерянный, но мы все скинули это на усталость. Он сказал, что врачи ничего не нашли, так, — Шаст делает неопределённый жест ладонью, — плохая проходимость сосудов, поменьше нагрузок, побольше свежего воздуха. Так он нам сказал. А как оказалось, у него уже тогда нашли видоизменения в мозге, я бы хотел рассказать об этом более подробно, но я не медик, Арс, — снова Антон вздыхает, а Арс думает о том, что, будь даже Шаст медиком, он бы не хотел об этом рассказывать. — В общем, у него уже тогда нашли деменцию, не могли только разобраться на том этапе, какого она вида… Только вот, что точно знали, что не лечится, приводит к слабоумию, а потом… Шаст прерывается, пытается достать ногами плед, укрыть себя, что-то холодом откуда-то подуло, может, окно открыто? Арс помогает Шасту накрыться, расправляет на нём плед, закручивая так, чтобы не торчали ноги. Шаст подсовывает одну руку под бедро Арса, обнимая ногу, прикрывает глаза. — Шаст, — зовёт Арс совсем тихо, пропуская сквозь пальцы чёлку. — Да-да, я не сплю, просто отдышаться, — шепчет Шаст. — Дыши, — эти слова звучат как просьба, почти как мольба. Арсу всё ещё странно осознавать, что кто-то может вот так вот прямо что-то рассказывать. Он привык к этому от Серёжи, но больше ни от кого… Никто Арсу не был так открыт, никто не был так честен с ним. — Шаст, тебе необязательно рассказывать всё и сразу… — Да чего уж там. Начал — заканчивай. Сказал «а» — говори и «б». И так далее, — Шаст вдруг закашливается сильно, Арсу от звучания этого кашля не по себе становится. — Блять, снова-здорово, — хрипит Шаст, поджимая колени к груди, скручиваясь на диване. — Шаст… Пожалуйста, ни одной сигареты больше, — говорит Арс едва слышно дрожащим голосом. — Знаю-знаю, прости, Арс, — Арсу не по себе от этих извинений. — Всё нормально, — и от того, как Антон отмахивается от проблем с собственным здоровьем тоже не по себе. — Так вот… Папа узнал гораздо раньше, чем кто-либо, но он решил, что… Решил: пока может быть рядом с семьёй, пока болезнь не начала ещё забирать всё по крупицам, он будет с нами. Он стал так много времени проводить со мной, знаешь, это было так странно, мне надо было обратить внимание на это, стоило понять, что что-то не так, а я… Я ничего не понял, — у Шаста слезятся заметно глаза, он поджимает губы, пряча тяжёлые вздохи. Может ли быть, что сейчас Шаст так много думает, пытается заметить всё и сразу, анализирует даже то, что не надо, потому что не смог увидеть странность в поведении отца и сделать соответствующий вывод? Шаст винит себя в этом? Или даже, скорее, не винит, а жалеет о том, что не смог оказаться внимательным в нужной степени, когда было нужно? Арс впервые чувствует настоящую боль за другого человека, не злость, не отчаяние, а боль и сожаление. — Знаешь, я даже отмахивался от него, — усмехается Шаст горько, быстро стирая влагу под глазами, Арс перехватывает его руки, качает головой, когда Антон смотрит на него: Шасту не надо прятать от Арса, ни от кого свои слёзы, не сейчас, когда рассказывает такое, когда рассказывает то, что по сей день грудь разрывает изнутри. — Я не понимал, не знал, что это наше последнее время, а он не говорил, не мог сказать прямо. Просто пытался вытянуть меня на совместные прогулки, звал смотреть фильмы на DVD, пытался понять мои интересы… А я… Выбирал прогулки с друзьями, с девушкой, гулянки у кого-то на квартире, ну, как и любой подросток… Мелкий кретин… — Шаст, — Арс пытается Антона одёрнуть от этой беспочвенной вины, Шаст сам подчеркнул то, что был как и все подростки, что… Чёрт, а ведь правда, Шаст был как и все подростки, занятия всеми видами спорта в школе, выпивка у кого-то из друзей — Антон был обычным подростком, вот почему на нём такой груз ответственности, слишком большое чувство вины, слишком резко пришлось повзрослеть. — Он всё просил сыграть с ним в шахматы, а я постоянно говорил «на выходных». На выходных, пап… Так и не сыграл с ним, — качает головой Шаст, Арс с разрывающимся сердцем смотрит, как с ресниц Шаста срываются крупные слёзы, слышит, как давит ему горло чувство вины. — Вот и откладываю теперь свои желания, к чёрту, поставил их уже достаточно превыше чужих, откладывал постоянно, а потом поздно было, блять, — Шаст прикрывает резко ладонями глаза, Арсу больно дышать. Если он так себя чувствует при этой истории, каково сейчас Шасту? — А потом он ушёл из семьи, как-то так… Внезапно, знаешь, — говорит Антон, отдышавшись, — сказал маме, что любит другую женщину, что… Не любит её больше, а я и поверил. Видел ведь, как он на неё смотрит, как превозносит её над всем, а всё равно на слово поверил, своими мозгами не хотел ведь думать, — кусает нервно губы Шаст. — Он просто хотел уйти из квартиры, боялся нам навредить, потому что уже начал вспыхивать неконтролируемой злобой… А рассказать нам… Не мог. А я поверил, что он просто хочет уйти от нас, злился на него, игнорировал, отсекал все попытки общения… А потом так… Всё… Я злился на него, но всё равно его любил, так разрывался из-за этого, — Шаст садится на диване, вытирает уголком пледа лицо, в глаза не смотрит. — Чёрт… Ты просил не думать сегодня, отдыхать, а я тут… — Ты и не думаешь, Шаст, — говорит Арс успокаивающе, вытирает большими пальцами оставшуюся влагу под глазами, держа Шаста за лицо. — Ты вспоминаешь, это воспроизведение того, что было, ты ничего не анализируешь, только… Чувствуешь. — Я иногда так хотел бы ничего не чувствовать, Арс, — говорит Антон абсолютно честно. Он пытается даже сейчас хоть как-то контролировать себя, свой голос и бурю в груди, но она слишком сильная, зря Арс её поднял. — Так ведь было бы намного проще. — Разве? — спрашивает Арс, прекрасно понимая на самом деле это желание, но так начинаешь думать только в моменты особенно острой боли, но боль ведь не единственное чувство. — Ты перегорал когда-нибудь так, что переставал абсолютно что-либо чувствовать? — Арс дожидается нерешительного кивка. — И разве это было проще? Разве было лучше? Шаст, я вообще не в курсе, что сказал бы в этом случае психолог и как это надо всё говорить, но я буду опираться на то, что чувствую сам. Вот даже чувствую к тебе: это сложно, страшно для меня и признавать свою зависимость в каком-то роде, а я понимаю, что я от тебя в какой-то степени зависим, Шаст, и принять это тоже трудно для меня, и ответственность за тебя чувствовать тоже трудно и страшно, но, несмотря на это, знаешь, что я ещё чувствую? Что эти ответственность и забота делают меня лучше, то, что я чувствую к тебе, делает меня лучше, как бы слащаво это ни звучало, — качает головой Арс. — Ты ведь не хочешь перестать чувствовать то, что ты ко мне чувствуешь? Не хочешь перестать радоваться от победы или удивляться сюрпризам? Шаст, ты и сам должен это понимать, нельзя прожить жизнь без боли и грусти, но будет в твоей жизни больше этого или чего-то светлого, зависит ведь от тебя или я не прав? — спрашивает без скепсиса, а с действительным сомнением Арс, показывая снова, что ничего в теме человеческих чувств не понимает толком. — Прав, — улыбается Шаст грустно, приваливаясь виском к плечу Арса. — Я могу тебе как-то помочь с этим? С той болью, которую ты хочешь перестать чувствовать? — спрашивает Арс совсем нерешительно, вертя на пальце чёрное кольцо. — Ты уже помогаешь мне, Арс, — Шаст подползает ближе, обнимает Арса двумя руками, пытаясь при этом удобно устроиться на диване, в итоге кладёт их с Арсом, пряча лицо у него в груди. — Ты первый, кому я так много об этом рассказал. — Что? — Арс хмурится тут же, отодвигается, поднимая лицо Шаста к себе. — В смысле? А Дима? Ира? — Ира, знаешь, немного не по родительской теме, — хмыкает Шаст невесело. — Она сирота, и такие темы она избегает. — Я не знал… — А Поз пытался как-то заговорить, я на него наорал, он больше не пытался… — Чего наорал? — Тогда ещё слишком тяжело было, — вздыхает отрывисто Шаст. — Сейчас немного легче. А, может, я просто загнал это поглубже… Не знаю, Арс. — Я так и не понял, почему твоего отца обвиняли… — Потому что он знал всё раньше всех и скрывал, — поджимает губы Шаст. — Потому что вместо того, чтобы хотя бы попытаться лечиться, замедлить развитие болезни, он начал готовиться к смерти. Потому что вместо того, чтобы облегчить другим свой уход, он ещё сильнее привязал их к себе, — Шаст пожимает плечами как-то нервно. — Куча причин и ни одной здравой. — Вот, ты же сам это понимаешь, «ни одной здравой», это всё бред, Шаст, ты же знаешь, что он ни в чём не виноват, особенно в том, что умер. Как и ты не будешь виноват, если дашь себе пережить эту боль целиком, не будешь показывать всем, какой ты сильный и как со всем справляешься. Шаст, пожалуйста… — Как? — спрашивает Антон со всем переполняющим его отчаянием, Арс же его вопроса вообще не понимает, смотрит, сведя брови к переносице. — Как я могу просто пережить какую-то свою боль, думать о себе со своей жизнью, со своей работой? Просто как, Арс? — Шаст едва ли не задыхается, не замолкая ни на секунду. — Как я могу просто дать слабину со всеми теми людьми, за которых я в ответе? И это даже если взять только работу, своих клиентов. Мне просто свалить в отпуск, делать, что мне хочется, переживать свою травму, которой скоро пятнадцать лет будет, просто оставить их всех на целый месяц, чтобы успокоиться? У меня три клиента с постоянным вредом себе, два режутся, один ожоги оставляет, неделя без терапии и кто их знает, что они вообще вытворить с собой могут? — Арс понимает, что Шаст в обычном своём состоянии никогда бы об этом не заговорил, потому что он не имеет права рассказывать кому-либо что-либо о клиентах, и он всегда очень строго это соблюдал. Насколько же серьёзно его сейчас разнесло, что он даже не задумывается о том, что выдаёт конфиденциальную информацию? — Одна женщина с начинающимся расстройством пищевого поведения, не может ничего есть из-за мужика-еблана, который назвал её жирной прямо на семейном застолье! — Шаст встаёт с дивана, и Арс порывается вслед за ним по инерции, садится, но не пытается Шаста удержать, не пытается схватить его за руку и усадить обратно на диван, успокоить, когда Антон принимается нервно ходить взад-вперёд по гостиной. Нет, Арс целенаправленно его не останавливает, потому что Шасту надо говорить всё то, что он думает, а думает он, видимо, слишком много. Арс боялся, что Шаст думает слишком много о нём, но всё гораздо хуже, он абсолютно так же слишком много думает о каждом человеке в своём окружении, о каждом своём клиенте. Как вообще можно было всё это в себе держать? А главное, сколько бы Шаст молчал дальше, если бы Арс не заговорил с ним сейчас? — Одна с попыткой суицида в подростковом возрасте пытается получить от меня направление к психиатру, чтобы ей выписали снотворное, потому что она херово спит, а я смотрю на неё и вижу, что она выпилиться планирует! Девочка, которая готова была притворяться психопаткой с голосами в голове, лишь бы родители её заметили! Мужчина, у которого умерла дочь! Как я вообще могу подумать о себе, когда..! — Шаст замолкает резко, присаживается на тумбочку под телевизором, прикрывает глаза, сложив ладони у лица в молитвенном жесте. Арс буквально слышит, как Шаст сейчас выравнивает дыхание, как вдыхает размеренно и глубоко. Блять, нет, он только начал выговариваться, на кой чёрт он себя успокаивает, зачем опять давит всё это в себе?! Нет уж, Арс с таким раскладом не согласен. — Ну, убьёт кто-то из них себя и что? — дёргает бровью Арс, а Шаст смотрит на него такими выпученными глазами, что кажется сейчас из орбит вывалятся. — Что с того, Шаст? Почему именно ты должен спасать тех, кто сам не может со своей жизнью справиться? — спрашивает Арс с напущенным безразличием. Арсений слишком хорошо умеет манипулировать людьми, слишком хорошо понимает, что надо говорить и делать, чтобы заставить в себя влюбиться или же для того, чтобы вывести кого-то из себя. И сейчас Арсу нужно именно второе: выбесить Антона, вывести его на яркие эмоции, чтобы злился в полную меру, чтобы говорил вслух то, что думает. Арс обещал себе, что больше Шастом манипулировать не будет, ни им, ни его чувствами, но если это обещание надо нарушить, чтобы Шаст мог чуть позже облегченно выдохнуть… Что ж, в любых договорах, даже в договорах с самим собой, есть оговорки. — Что ты такое говоришь? — качает головой Шаст, не веря своим ушам. — Ты думаешь, что ты будешь виноват в том, если кто-то из них наложит на себя руки или будет несчастлив? — склоняет голову набок Арс, чуть прищуривая глаза. — Почему их счастье должно быть построено твоими руками? Что они делают, чтобы справляться со своими проблемами? У них свои мозги, пусть включат их, будет полезно. А то, хм, такие интересные, самые несчастные, а думать за них тебе надо, так получается? — Не тебе говорить о желании избавиться от ответственности за собственные решения и жизнь, — мрачнеет на глазах Шаст. — М, ну да, так ты и не избавлял меня от неё, — пожимает плечами Арс. — Почему в моём случае ты заставил меня взять всю ответственность на себя, а в случае остальных клиентов так и рвёшься стать для каждого неравнодушной мамочкой? — Я за них в ответе, — твёрдо отвечает Шаст. — И за тебя тоже. — С чего. Ты. Это. Взял? — практически рычит Арс, равняясь лицом с Шастом, встав с дивана. — Ты в ответе за меня? «Так, Арс, немного аккуратнее, — говорит Арсений сам себе, — выбирай слова осторожней, разозлить, не обидеть. Разозлить, не ранить». — Единственный, кто за меня в ответе — это я сам, Шаст, — говорит твёрдо Арсений. — Точно так же, как за твоих клиентов ответственны лишь они сами. Никто не должен присматривать за ними, не маленькие дети — справятся. В чём дело, Шаст? А. Я понял, — хмыкает Арс, замечая, как под кожей у Шаста уже заходили вовсю раздражённо желваки, отлично. — У меня проблемы в выборе из-за страха ответственности, а у тебя чрезмерная ответственность за каждого, кто рядом дышит, из-за страха чувства вины. Потому что тебе его и так хватает, да? Ты ведь думаешь, что виноват? В том, что оказался недостаточно внимателен к отцу, — Арс делает предусмотрительно плавный шаг назад, помня, как Антон врезал Серёже после упоминания отца. Шаст же сейчас выглядит зверем, который застрял между яростью и опаской. Что ж, Арсу уже ломали руку, боль знакомая, врасплох не застанет. — Так ведь, Шаст? Ты же винишь себя в том, что не смог понять всё сам? Это же было так просто, всё было у тебя прямо перед носом! — Арс делает ещё один шаг назад. — Бессонницы, головные боли, отрешённость, ты ведь видел это всё, его странный уход из семьи — всё ведь было прямо перед твоим носом, Шаст! — Арс видит, как у Шаста чуть ли не краснеют от гнева глаза, как трескается засохшая кровь на костяшках, когда он сжимает кулаки, Арс прячет нервный глоток. — Если бы только ты сразу всё понял, Шаст, если бы только откинул весь мусор в голове и посмотрел на него, ты бы всё понял, да, Шаст? — Арс видит, как Антон делает шаг в его сторону и чуть ли не тараторит последние слова, вжимаясь спиной в стену позади. — Ты бы точно всё понял, ведь ты уже в пятнадцать был профессиональным психологом, да?! — у Арса последние слова срываются почти на визг, когда руки Шаста прижимают его за грудки к стене, он зажмуривается испуганно, пытаясь отвернуть от Антона лицо. Но Шаст ничего больше не делает, замирает после последнего вопроса Арса. Арсений открывает нерешительно глаза, поворачивает голову очень медленно, его всего трясёт от старого ощущения страха: быть прижатым к стене как отдельный триггер. — Ты, как бы внимателен и умён ни был, в то время, Шаст, ты бы не смог бы понять того, что он болен. Потому что ты не знал, что это за болезнь. Ты не умел так анализировать поведение людей и строить соответствующие выводы на этих наблюдениях. Ты не был психологом. Ты не проходил практику в психиатрической больнице. Ты был ребёнком, Шаст… — Арс видит, как у Шаста в глазах слёзы дрожат, видит, какой у Антона уязвимый взгляд. — Ты был подростком, который был как и все подростки. Ну, посмотри ты на тех, кому сейчас пятнадцать-шестнадцать, посмотри, что у них в головах: друзья-ровесники, любовь до гроба, которую они не вспомнят, как школу закончат, игры и гулянки, разборки с родителями, которые совсем ничего в этой жизни не понимают. Посмотри на них, Шаст, разве ты был другим в этом возрасте? Почему ты готов прощать абсолютную безответственность и безалаберность людям, которым под сорок, но не можешь простить маленькую безответственность пятнадцатилетнему себе? Потому что то они, а это ты? Потому что именно ты должен абсолютно всегда, вне зависимости от обстоятельств, оказываться сильным? Потому что ты должен быть опорой для всех? Шаст роняет свою голову Арсу на плечо, прячет лицо в изгибе шеи, а Арс чувствует, как горячая мокрота касается кожи. Арсению никогда не было так плохо, как вообще он может хоть немного облегчить ношу Шаста, как может помочь ему нести этот груз, как ему помочь? Разве Шаст сможет хоть когда-то по-настоящему почувствовать счастье, если, что бы Антон ни чувствовал, всё будет отравлено, осквернено этим страхом подвести кого-то, не спасти. У Арса нет психологического образования, он не знает не как справляться с утратой, не как доказать Шасту, что он не несёт непоколебимую ответственность за каждого своего клиента, за каждого своего близкого человека, как заставить Шаста понять, что если он позволит себе пережить потерю отца, признает, что его проблемы со здоровьем идут оттуда, это вовсе не значит, что он делает папу виноватым, как заставить его понять, что его собственной вины в том, что было тогда, нет? Пока Арс судорожно думает о том, что он должен сказать, что должен озвучить Антону и как донести до него эти мысли в конечном виде, Шаст обдумывает это всё сам. Нет, не так, как обычно, не проводит анализ самостоятельно, независимо от окружающих приходя к тому или иному выводу, нет. Шаст думает и анализирует именно то, что сказал про него Арс. Разговоры с людьми ведь работают не всегда так, что мы понимаем что-то, когда человек прямо нам что-то пытается донести, он может просто натолкнуть на какую-то мысль, сказать о том, о чём ты сам никогда не думал до этого, повернуть камеру восприятия и показать всё в совершенно другом ракурсе, под другим углом, пара слов, казалось бы, таких очевидных и понятных для того, другого человека, с которым ты это обсуждаешь, оказываются целым открытием для тебя самого. И Шаст лишь сейчас понимает, осознаёт в полной мере то, на что раньше никогда не обращал внимания: он был ребёнком. Почему он так ждал от себя этой внимательности и осознанности, когда ему было пятнадцать-шестнадцать лет? Почему он столь высоких ожиданий и требований от ещё далеко не созревшего самого себя? Почему он действительно корит себя за то, что был ребёнком, будучи действительно на тот момент времени именно ребёнком? Потому что на фоне своих ровесников был чуть ответственнее? Потому что всегда думал, что должен защищать маму и бабушку, потому что думал, что должен быть самым сильным и взрослым для них? И сейчас Шаст продолжает упорно отыгрывать эту роль самого взрослого и сильного мальчика, несмотря на то, что он прекрасно сам понимает, что уже совсем не справляется ни с этой ролью, ни с этой ответственностью, ни с этой болью, что разрывает его изнутри уже не первые несколько лет. Шаст спустя несколько минут только замечает, что Арс, пусть и погружённый в какие-то мысли, очевидно, размышления о нём, всё же выглядит не на шутку напуганным. Арсу страшно быть прижатым к стене, страшно испытывать на себе чужое раздражение и вспышку злости, которую, Шаст теперь видит это отчётливо, Арс сам же специально и вызвал, чтобы наконец достучаться до Антона, точнее, до эмоциональной его стороны, до его сердца. — Прости… — едва слышно шепчет Шаст, пытаясь отстраниться от Арса, но тот держит его крепко за руки, смотрит в глаза с сильным беспокойством, губы то открываются, то снова смыкаются в плотную линию: хочет сказать что-то, но не находит нужных слов, только Шаст и так уже всё понял, Арсу не нужно говорить всё это вслух. — Ты прав, Арс, прав, — шепчет Антон, не пытаясь больше от Арса отойти, а наоборот прижимает его к себе крепко-крепко, обнимая за плечи. Арс от силы этих объятий даже издаёт какой-то почти болезненный стон, граничащий с писком, но ему не больно, слишком велик болевой порог после всего, что пережил, чтобы назвать эти объятия Шаста болезненными. — Но как мне… — Изменить собственные мысли и чувства, когда привык уже так всю свою жизнь думать? — заканчивает за Шаста Арсений. — И ты это у меня спрашиваешь? Ты помогаешь мне, значит ли это, что и я смогу тебе помочь, Шаст? Я так хотел бы тебе помочь, — выдыхает тяжело Антону в плечо. — И я могу, — вдруг оживает Арс, чего это он так быстро отчаялся, он знает, что делать. Хватит пытаться отсидеться как жертва, «если бы я мог», «я так хотел бы», «если бы у меня был выбор». У Арса всё это есть, Арс всё это может и он знает, с чего начать. Арсений видит решение и путь как никогда ясно. — Мы возьмём отпуск. Сегодня же, — говорит твёрдо Арс, кое-как высвобождаясь из хватки Антона, притягивает к себе его лицо, заставляя чуть-чуть наклониться, чтобы Шаст смотрел ровно ему в глаза. — Арс, я не могу так переносить сеансы… — Можешь! — упорствует Арс. — Что значит не можешь? А если у тебя что-то очень важное, а что, если ты приболел? — Но это ведь не так, — качает головой Шаст. — Не так? — изгибает бровь Арс. — Не так, Шаст? Мы не спим, мы не едим, мы снова курим и при этом мы не приболели, да? — Шаст не может сдержать робкой улыбки от этого «мы» и того, как Арс говорит с ним сейчас, словно немного сюсюкается, словно с ребёнком, хотя даже не так, это больше похоже на то, как Арс разговаривает с Графом. Кстати о Графе… — А Граф сейчас..? — Жив и здоров, — отсекает Арс. — Чего не скажешь о тебе, не меняй тему. Тебе надо подтянуть здоровье как психологическое, так и физическое. Всё. Если тебе не хватит духу сейчас написать всем своим клиентам о том, что ты заболел и не пошлёшь их к черту с их проблемами на ближайший месяц, это сделаю я. — Ты-ы-ы? — улыбается Шаст. — Я запомнил пароль от твоего телефона, — вздёргивает подбородок Арс. — Потому что я сам его тебе сказал, — смеётся Шаст совсем тихо. — Не важно, суть в том, что я пошлю твоих клиентов, вообще без угрызений совести это сделаю. Мне на людей плевать, — фыркает Арс. — А такую ответственность на себя брать, — тянет Шаст недоверчиво, — не в твоём духе… — Мне плевать на людей, — повторяет Арс настойчиво, — на тебя не плевать. И если надо взять огромную ответственность, наплевав на чужих тараканов в голове, чтобы спасти твою голову, я готов. — Арс, — у Шаста хрипит голос из-за эмоций и сигарет, он прижимается лбом ко лбу Арсения, прикрывая глаза. — Я так люблю тебя… Что же мне с этим делать? — Полагаю, терпеть, — улыбается Арс, потираясь кончиком носа о переносицу Шаста. Странно, думает Арс, сейчас почти не было больно от этих слов, сердце не рвалось, когда Шаст сказал о любви, ком не подскакивал к горлу, а наоборот: так резко спокойно стало на душе, тёплая радость и никакого страха. — Тебя вытерпишь, — хмыкает Шаст, улыбаясь весело. — Но я постараюсь. — Пиши клиентам, Шаст, — настаивает Арсений. — А я напишу Серёже. Шаст с тяжёлым вздохом отходит-таки от Арса, идёт за своим телефоном в спальню, бухается на кровать животом, кое-как дотягиваясь до телефона. — Месяц? — кричит из спальни Шаст, спрашивая о сроке их отпуска. — И ни днём меньше! — кричит ему в ответ с кухни Арс. — Это ужасно… Тунеядство пришло вместе с тобой в мою жизнь! — Придурок, — фыркает Арс на входе в спальню, заваливается сверху на Шаста, ложась спиной на его спину. — Вот и всё. — Вот и всё, — повторяет Шаст. — Будешь навещать мою могилу? — Какую могилу? — хмурится Арс, разглядывая потолок спальни. — Мою. Твоя тушка сейчас раздавит моё не брызжущее жизнью и энергией тело, — кряхтит Шаст. — Не раздавит, — фыркает со смеху Арс. — Пиши давай быстрее. Это тебе, как там это называется, психологическое давление. — Это самое настоящее физическое давление, Арс, сколько ты весишь? — Какой грубый вопрос, — напущенно обижается Арс. — Где-то между восьмьюдесятью «кэ-гэ» и тонной? — ржёт Шаст. — Ах ты, — задыхается в возмущении Арс, — козёл. Я с тобой не разговариваю. — То есть у нас будет месяц молчания? — Шаст улыбается крайне довольно, откидывая в сторону телефон, разослав всем сообщение о том, что в этом месяце у него сеансов не будет. — Месяц? Я вообще с тобой говорить больше не буду. — А если я на колени встану? — лыбится Шаст. Арс правда тяжёлый, но эта тяжесть ощущается очень приятно, Арсений тёплый. — С твоим ростом, чтобы «просить прощения» на коленях, Шаст, тебе ещё придётся согнуться, — ехидствует Арс, а Шасту нужна целая минута, чтобы понять, что значат слова Арса, чтобы понять, что это так изворотливо этот придурок завуалировал минет. — Я говорил про другие извинения, — краснеет Шаст. — Всё. Теперь я с тобой не разговариваю, — бурчит смущённо Антон, поворачиваясь резко на бок, скидывая Арса с себя на кровать, с чего тот только смеётся в голос. — Я с тобой не разговариваю. И никакие извинения, на коленях, не на коленях, это не изменят. — Шаст, — Арс склоняется к самому уху, лыбится довольно, наблюдая за тем, как у Шаста горят щёки. — А если я шорты надену? — Не-не-не, — мотает головой Шаст, краснея ещё сильнее. — Не прокатит, не-а, м-м, вообще никак. — А если в шортах и на коленях, мне сгибаться не придётся, как раз, — всё никак не унимается Арсений. — Что же ты за человек-то такой? — взвывает Шаст, прикрывая подушкой лицо. — Отстань от меня, ради Бога, — слышится глухо из-под подушки. Арс засматривается на Шаста сейчас, пусть его лица и не видно, но Арс Шаста видит в психологическом плане. И на это невозможно не засмотреться. — Нет, — говорит Шаст чрезмерно жалостливо, отодвигая подушку от лица, смотрит на Арса прямо, притягивает его к себе за руку под бок, обнимает руками и ногами. — Не отставай от меня никогда, — шепчет Антон, и Арсу от грусти и тоски в его голосе сердце болеть начинает. — Я никуда от тебя не денусь, — заверяет Арс, гладя успокаивающе Шаста по волосам. — Шаст, — зовёт Арс вполголоса, дожидается, когда Антон хмыкнет в ответ. — Назови любое число от одного до четырёх. — Четыре, — говорит Шаст, не задумываясь, даже не спрашивая, что он собственно сейчас выбирает. Арсу от того, что Антон ничего не спросил, а просто ответил на вопрос, неожиданно так хорошо и тепло становится, словно Шаст может пойти за ним вслепую, потому что верит ему бесконечно и всей душой. — Париж, — говорит Арс с улыбкой. — Что Париж? — не понимает Шаст. — Ты выбрал Париж, — улыбается шире Арс. — Один был Лондон, два — Стамбул, три — Барселона. А четыре был Париж. — И что это за викторина? — Шаст жмётся ближе к Арсу, утыкается кончиком носа ему в шею. — Места, которые я хотел бы тебе показать, — шепчет Арс. — Поехали в Париж? — Шутишь? — не верит Шаст, поднимаясь на локтях, чтобы заглянуть Арсу в глаза. Арс только головой качает. Нет уж, какие тут шутки. — Арс, что ты, какой Париж? — Обычный, во Франции, — усмехается Арс. — Я был там раз пять, наверно, — Арсений укладывает Шаста обратно к себе под бок, улыбается только, глядя на Антона, который как любопытный зверёк снова подскакивает, чтобы заглянуть в лицо. Всё-таки Шаст реально похож на лемура. У Арса в мыслях план, который поможет справиться с тем, что у Шаста в голове, с тем, что на душе. У Арса по пунктам светятся вещи, которые они должны сделать, что-то будет приятным и волшебным, что-то будет болезненным и страшным. Но это Шаста вытянет. Арс впервые в жизни настолько уверен в том, что хочет сделать, впервые готов взять на себя полную ответственность за состояние другого человека вот так, не подчиняя его. У Арсения в голове — план, и теперь все решения будут приниматься им, вся ответственность будет у него. Шаст отдохнёт этот месяц. — Полетим в Париж, значит? — смеётся всё ещё неверяще Шаст, осыпая лицо Арса поцелуями. — Город влюблённых, да? — Угу, — улыбается Арс, немного грустнея во взгляде. — Но перед городом влюблённых — город ворона и ежа. — Чего? — изгибает скептично бровь Шаст. Город ворона и ежа? Ворона и ежа… Воронеж. — Забавный ребус, — хмыкает Шаст. — А на кой чёрт нам в Воронеж? — У тебя там незаконченное дело, которое ты должен закончить, — говорит решительно Арс. — Какое? — моргает часто в непонимании Шаст. — Незаконченное, — повторяет Арс. — И важное. Поймёшь на месте. — И когда мы собираемся в Воронеж? — Да хоть сейчас, только вещи собрать и посмотреть расписание рейсов. — Слушай, — скептично тянет Шаст. — А биполярки у тебя не находили в лечебнице? Что за маниакальность и импульсивность? — Ой, иди ты в задницу со своими психологиями и прочей хернёй, — отмахивается Арсений, вставая с кровати. — Уже пошёл собирать вещи? — лыбится Шаст. — При маниакальной фазе у людей с биполярным расстройством наблюдаются крайне порывистые решения, скорость их выполнения и… Шаст не договаривает, потому что Арс притягивает его за ноги к себе и принимается мстительно щекотать ему рёбра. — Они могут реально навредить тем, кто встал у них на пути! — ржёт в голос Антон, извиваясь на кровати от щекотки. — Для них важна лишь пришедшая в голову идея и неважно, как пострадают окружающие! Я-ха-ха, перестань! Я сейчас заряжу тебе локтем или колено-ха-ха куда-ха-ха-нибудь! Арс отступает, но не из-за слов Шаста, а скорее от понимания того, что ему уже не хватает воздуха из-за смеха, перегружать Антона физически не хотелось, да и этот момент, когда из-за щекотки уже не можешь дышать, очень быстро становится неприятным, так что Арс убирает от Антона руки, только продолжает смотреть на него сверху, как этот несчастный продолжает гоготать, хоть Арс и убрал уже от него руки, он видит, как у Шаста текут слёзы по покрасневшему немного лицу, и в этот момент Арс может думать только об одном: вот бы Шаст всегда плакал только от смеха. — Арсений Сергеевич, — пытаясь подавить в горле смешок, напускает на себя серьёзный вид Шаст, садясь в кровати и поправляя сбившуюся ткань домашней майки. — Вам без трёх годиков сорок, не стыдно Вам такими дурачествами заниматься? — Я передумал, поеду в Париж один, — закатывает глаза Арс, скрещивая руки на груди. — Не хватало с собой ещё малышей возить. — Это я-то малыш? — вспыхивает тут же Шаст, а Арс только оскаливается на него с огоньками в глазах. — Угу, такой утипутишный, — усмехается Арс, видя, как у Шаста на лице проявляется искреннее возмущение, и только смеётся с этого. Арса не беспокоило то, что ему под сорок, это у Шаста на фоне этого вечно трагедия разворачивается, клиенты уходят, потому что думают, что он слишком зелёный, он постоянно пытается всем доказать, что не ребёнок, так что можно сказать, что Арс фактически давит на реальную больную мозоль, ну, не то чтобы давит, скорее, играется с ней. — Так и хочется на ручках подержать и конфеток купить, — оскаливается Арс, а Шаст надувается в это время. — Что такое? — смеётся раскатисто Арс. — Что ты хочешь сказать? Тебя плохо слышно за соской во рту, — хихикает Арс, пока у Шаста лицо красным вспыхивает, а потом он сам неожиданно на Арса оскаливается. — Плохо слышно, потому что ты опять забыл слуховые аппараты включить, Арсюш, — расплывается в улыбке Шаст. — Что же у тебя с памятью, опять таблетки забыл выпить, да? — Козё-о-ол, — тянет неверяще Арс, прикусывая щёку изнутри. — Ну, — хмыкает Шаст, вставая с кровати и наклоняясь к уху Арса. — Тогда уж козлёнок. — Боже, — Арс только головой качает негодующе, но улыбки сдержать не может. — Шаст, — зовёт Арсений, обнимая Антона двумя руками за шею и чуть повисая на нём, прижимаясь грудью к груди. — Ты потрясающий. — И я тебя люблю, — улыбается довольно Шаст, прижимаясь губами к губам Арса. — В Воронеж? — В Воронеж.