Про доверие, психологов и оригами

Шаст светился изнутри, он был в дороге уже второй час, точнее, он был за рулём, они решили, что будут меняться каждые два часа, чтобы давать друг другу отдохнуть, всё-таки ехать до Воронежа на машине очень долго, и сил на дорогу они оба потратят немало, но даже находясь за рулём второй час, Шаст не чувствовал ничего, кроме переполняющего его счастья. — Я понял, что тебе нравится Серёжа Лазарев, но «Снег в океане», — качает головой Арс, не отрывая взгляда от ноута, в котором он что-то старательно делал, — играет уже четвёртый раз подряд. — И так холодно пальцам твоих мыслей каса-а-аться, как опять не влюбляться, в тебя не влюбляться — скажи! — улыбается во весь рот Шаст, качая головой из стороны в сторону. — Я в глазах твоих видел..! — Боже, — вздыхает Арс, но улыбки сдержать не может. — Я уже выучил текст, меня это пугает. — Ну так если выучил, пой! — воодушевлённо заявляет Антон, чуть прибавляя громкости. — Ну уж нет, — категорично заявляет Арсений. — Мне нравится слушать тебя, не хочу это портить своим голосом, он похож на вой собаки, которой на лапу наступили. — Это неважно, — фыркает Шаст, заворачивая на перекрёстке, сверяясь с навигатором. — Главное в пении — это чувства. Нельзя петь плохо, если ты вкладываешь в это сердце. — Ты явно не слышал плохого пения, — смеётся тихо Арс. — А что ты делаешь? У нас же, вроде, отпуск, а ты в работе, — Шаст бросает мимолётный взгляд на Арса, но тут же возвращает глаза к дороге. — Это не по работе, — качает головой Арс, состраивая композицию из фотографий в фотошопе. — Я говорил тебе, что сделаю мудборд с тем, с чем ты у меня ассоциируешься внешне, чтобы ты мог увидеть, насколько красив… — Ты серьёзно? — Шаст едва ли сдерживает себя, чтобы не фыркнуть, хотя он не чувствует какого-то пренебрежения к этой идее, только смущение и неловкость. — Арс, да забей ты. — Не-а, не собираюсь, — Арс отрывает глаза от экрана ноутбука, заглядывается на Шаста. — Лучше я буду чем-то занят, потому что, когда смотрю на тебя, только и делаю, что сдерживаюсь, чтобы не поцеловать и не потрогать. Какое-то испытание, блин. Шаст смеётся с его слов, а на щеках расцветает лёгкий румянец, Арс снова отводит взгляд к экрану. Точно, для него это какая-то пытка: смотреть на радостного, улыбающегося Шаста, к которому нельзя прикоснуться, чтобы не отрывать от дороги. Арсений собрал все необходимые фотографии в папку, сейчас только пытался составить из них композицию и подогнать по цвету. Скоро ноутбук разрядится, и что тогда Арс будет делать, чтобы контролировать своё рвущееся наружу желание трогать Антона, он не знает. Арс решает, что пока ноутбук стоит отложить, он сохраняет файл, выключает ноут, чтобы не расходовать зарядку, откладывает его на заднее сиденье. Долго разглядывать Шаста Арсу не даёт звонок на телефон, он чуть хмурится, видя имя на входящем, просит Шаста пока выключить музыку и принимает вызов. — Алло? — нерешительно отвечает Арс. — Доброе утро, Арсений, — слышится голос девушки с другого конца, кажется, она чем-то раздражена… — Привет, Ир? — отвечает как-то боязливо Арсений, косясь на Шаста, который хлопает удивлённо глазами, бросая быстрый взгляд на Арсения. Арс делает громкость на телефоне максимальной, чтобы Антон мог слышать то, что будет говорить Ира, но не ставит её на громкую связь, чтобы не ухудшилось качество вызова. — Сегодня с утра, — говорит она с расстановкой и Арс чувствует чужое раздражение более отчётливо, — меня позвал в кабинет Сергей Борисович, меня и Оксану. Говорит, Арсений ваш в отпуск уехал. — Э, да… — Говорит, не будет его месяц, а может больше, — тянет как бы непринуждённо Ира, но Арсений чувствует её напряжение. — Говорит, всё на вас, девочки. — Ир… — Что за безответственность? — вспыхивает Кузнецова, и Арс чувствует холодное чувство стыда в груди, щёки вдруг вспыхивают. Словно в школе за что-то ругают. Арс понимает и злость Иры, и её причину. — Нельзя начать создавать новую компанию и посреди её роста и развития свалить в отпуск! Нельзя просто свесить всё на двух своих работниц и умчать с Шастуном в закат! И почему, скажи мне, пожалуйста, о твоём отпуске, — она особенно яростно выделяет последнее слово, — я должна узнавать от Серёжи, а не от тебя лично? Типа ты не должен перед нами отчитываться или что? — Ира… — Почему Оксану не предупредил? Её это вообще-то обидело. Мне-то плевать, мне не привыкать к свинскому отношению, но с ней-то можно немного поаккуратнее? — Арс опускает глаза вниз, вина холодом пробирается под кожу. — Если ещё раз, Арсений Сергеевич, ты сделаешь что-то, что обидит принцессу, я тебе такую взбучку устрою, что забудешь, как мать родная выглядит. — Ир, послушай, — вклинивается Шаст, чуть наклоняясь в сторону Арса. — Ну, не надо так жёстко, ты перегибаешь. — С тобой вообще отдельный разговор, — холодно говорит Ира, отчего Шаст каменеет. Что он-то успел вытворить такого, что Ира на него злится? — Какого хрена ты исчез? Почему не отвечал почти неделю ни на одно моё сообщение? Шаст только вздыхает тяжело. Да. То время, что он целенаправленно игнорировал Арса, пытаясь остыть от злости, он игнорировал и Иру, потому что знал, как она легко его читает. Шасту хотелось пережить эту злость самому. — Меня нервирует то, что ваши личные разборки и отношения влияют на работу, — говорит твёрдо Ира. — Чуть что у вас случается, Арсений не появляется на работе. Чуть что у вас случается, Антон не ест и не спит. Вы, две королевы драмы, у меня уже в горле сидите. Научитесь справляться со своими проблемами по-взрослому. Арсений, позвони Оксане и объяснись. И, я очень на это надеюсь, что ты оставил перед уходом в отпуск нам какой-нибудь план, а не свалил, скинув абсолютно всё на нас с Оксаной, — Арс выдыхает облегченно, ну, хоть здесь он не налажал, у него действительно был составлен план по работе и раскрутке компании уже на два месяца вперёд. — Да-да, Ир, план есть, я пришлю тебе на почту. Прости, правда, ты права, я должен был предупредить тебя и Оксану, я извинюсь перед ней и перед тобой извиняюсь. — Славно, — улыбается Ира, очевидно, остыв после извинений Арсения. — И ещё кое-что. Тут пришла новая… М. Женщина. У неё идеальное портфолио, опыт работы в нашей сфере, хоть у неё и нет образования, связанного с экологией, но активность достойная Дарины и принцессы. — Звучит очень хорошо, но есть какое-то «но», да? — хмурится Арс, Ира не стала бы вот так мрачно говорить о хорошем сотруднике. — Да, одно «но»… — Ира на секунду задумывается, там рядом Антон, который, очевидно, всё слышит, и она не знает, стоит ли ей говорить, что именно не так с этой женщиной, но она решает, что можно сказать немного по-другому, и если всё так, как рассказала та особа, Арсений поймёт. — У неё странное имя. — Имя? — улыбается Арс. — Ир, ну это какая-то дискриминация не брать в компанию людей из-за… — О-ри-а-на, — по слогам говорит Ира. — Гони взашей! — вздрагивает на сиденье Арс, его словно только что холодной водой окатили, от одного только имени лицо нервозно задёргалось. — Пусть убирается к чёрту! — Так, она говорила правду, — хмыкает Ира. — А про то, что было в каком-то там театре… — Она чокнутая. Не знаю, что она говорила, но я с ней больше пересекаться не намерен, — обрывает Арс Иру, стремительно краснея. Блять, ну, что опять началось? От одной хуйни в жизни избавляешься — вторая уже на горизонте. — Мы не можем, — говорит Ира мрачно. — Иначе она нас засудит. — Что?.. — У неё инвалидность третьей группы, если мы её не возьмём, она засудит нас за дискриминацию инвалидов. — Какой… В чём её инвалидность? — распахивает глаза резко Арс, потирая нервно лоб. — Она глуха на одно ухо. Инвалидность третьей группы. — Что? Да с какой стати это инвалидность? — Арс стонет обречённо сползая чуть ниже по креслу, прикрывая ладонью глаза. — Она так и сказала? Буду судиться, если не возьмёте меня? — Арсений, она какая-то… Одержимая, меня сложно напугать, но от неё у меня прямо мурашки по коже. — Знаю, — вздыхает Арс. — Ладно, Ир, бери, делай, что от тебя зависит, я потом сам с этим разберусь, если что, звони. И, Ир, не говори про неё Серёже. — Уже сказала… — Блять, — выругивается Арсений, кусая губы. — Ладно, дальше видно будет. Ладно, Ир, спасибо за всё, прости ещё раз, сейчас наберу Оксане. Спасибо, да, давай. Пока. — И кто такая Ориана? — вздёргивает бровь Шаст, бросая на Арса ожидающий взгляд. Этот вопрос разорвал повисшее молчание, а после него — снова тишина. — Арс. — Секунду, надо позвонить Окс… — Арс, что за женщина? — Да блять, — взывает Арс. — Она чокнутая, ну, в смысле, не такая, как те, что в психушке лежат. Не чокнутая, а ебанутая. Мы с ней… Спали какое-то время, — Арс тушуется под взглядом Антона, но продолжает говорить: — Мы познакомились года три назад. Ориана. Ну, честно, меня имя привлекло, такое необычное, что ли. Я ходил тогда часто в театр, мне нравились пьесы, она в них играла. А потом как-то, да блять, Шаст, это уже не имеет никакого значения! — Если не имеет, почему до сих пор так реагируешь? — вздыхает Шаст. — Потому что, — медленно говорит Арс, — она ебанутая. Я не знаю, чего от неё ждать. Она влазила в мои переписки, ревновала меня к Оксане, устраивала мне истерические концерты на ровном месте. Она постоянно влазила туда, куда я не хотел, чтобы влазил вообще кто-либо! Морфин в медикаментах, справка из психиатрической в шкафчике. — Как получалось, что она это находила? Когда я был в твоём доме первое время, ты контролировал каждый мой шаг, следил, чтобы я даже не посмотрел лишний раз не в ту сторону… — Я спал, она рылась в вещах. — Ты… Разрешал ей ночевать дома? — Не то чтобы она спрашивала у меня разрешение, она очень умело навязывалась… Шаст, послушай, это правда не имеет никакого значения сейчас, — заверяет Арс. — Ты же знаешь, что я к тебе чувствую, неужели ты думаешь, что я тебе как-то… — Нет, Арс, нет, — мотает головой Антон. — Просто меня, наверно, расстраивает факт того, что кто-то из тех, с кем ты спал, знали тебя так же как я… — Она не знала меня так, как ты, Шаст, я клянусь тебе, — Арс вздыхает тяжело. — Всё, что она узнавала обо мне, она узнавала без моего ведома, у меня за спиной! — И чем тогда я от неё отличаюсь? — спрашивает совсем понуро Шаст. — Ты не настолько не веришь в себя, чтобы действительно не понимать, — поджимает губы Арсений. — Чтобы ты ни узнавал, я был готов к тому, чтобы доверить это тебе. Ей я ничего открывать не хотел. И жалею по сей день, что вообще с ней связался. Шаст, пожалуйста, верь мне… — Я верю, — улыбается немного грустно Шаст. — Просто… Ревность. Такое тупое чувство. — Шаст, мне только ты нужен, — заверяет Арс и Шаст улыбается ему уже более весело, в глазах — любовь и тепло, он кивает Арсу, без слов говоря, что он его услышал и это абсолютно взаимно. — Так, верни Серёжу Лазарева. Ты с ним, конечно, веселее будешь, чем со мной. — Как говорит моя бабушка, не дури моей головы, — фыркает Шаст. — Мне прекрасно с тобой, Арс. К бабушке, кстати, зайдём, когда приедем, — серьёзно добавляет Антон, а Арс только улыбается с этого. — Будешь меня как невесту представлять? — не сдерживается Арс. — Разумеется, — напускает на себя крайне решительный и серьёзный вид Антон. — А вообще, если без шуток, ты же понимаешь, что я не стану ей говорить, что мы… — Понимаю, Шаст, — кивает Арс, — ты уже говорил, личной жизнью не светим, прекрасно помню. — Да и не поняла бы она такого прикола, — хмыкает Шаст. — Ба, помнишь, ты сказала, что надо чёт в жизни менять и с Ирой расходиться? Ну, вот, как тебе? — Вряд ли она бы поняла такой прикол, — повторяет слова Шаста Арс, чуть улыбаясь, а про себя задумывается: а насколько для Шаста на самом деле важно рассказывать такое бабушке. Да, он сказал, что не светит личной жизнью, но вряд ли он тогда говорил про семью, им-то он, скорее всего, рассказывал, когда и с кем вступал в отношения, не будет ли для Антона это новым грузом, который он должен нести на плечах? Хотя с другой стороны, понимает Арс, семья для Шаста — это не только мама и бабушка, но ещё и Поз с Ирой, и вот им он точно может и рассказать, что захочет, и поделиться, и попросить совет, если что вдруг. С воспоминаниями об Ире приходят и воспоминания об Оксане, которой он всё-таки должен позвонить и извиниться перед ней, что вот так вот свалил и не предупредил, а задач и ответственности на плечи понавесил. Арс говорит Шасту, чтобы он где-то пока остановился, а когда Арс договорит с Окс, они поменяются местами за рулём. Шаст не спорит, дорога уже немного начинает утомлять, всё-таки по Москве он дольше часа никогда не ездил. Окс отвечает, как и всегда, с первого гудка, она делает вид, что абсолютно спокойна, пряча по обычаю обиду и раздражение. В этот момент Арс думает, насколько же они с Ирой контрастируют. Ира свою злость проявила на первой же минуте, высказала всё прямо, Окс молчит до последнего и вежливо отвечает. Арс думает, что, вообще-то, это очень хорошо, что эти двое нашли общий язык и подружились. Насколько близко они подружатся в момент отсутствия Арса, Арсению лучше не знать. Арс наконец садится за руль, когда Шаст притормаживает на обочине и они меняются местами. Арсений какое-то время теряется немного в чужой машине, но быстро схватывается, чувствует себя за рулём уже как на своём месте. Шаст что-то поёт из песен, играющих по радио, Арс только иногда бросает на него короткие взгляды, улыбается, всё не может нарадоваться вот таким счастливым Антоном. С грустью понимает, что уже завтра утром у Шаста будет состояние полной разбитости, уязвлённое сердце и истерзанная душа. Арс прячет тяжёлый вздох от этих мыслей. Он знает, что так надо, чувствует, что должен сделать именно так. Он, получается, поступит с Шастом в какой-то мере, как и Шаст поступал с ним. Антон часто говорил о том, что его любовь проявляется во многом тем, что он заставляет Арса становиться сильнее через прохождение своего рода испытаний. Вот и Арс теперь знает, через какое испытание должен пройти Шаст, чтобы стать сильнее, чтобы наконец переступить через то, что должно было уже давно быть пережитым. Но пока об этом думать рано, пока ещё можно посмотреть за светящимся Шастом, который качает головой в такт музыке, отчего отросшие завивающиеся локоны на чёлке чуть подпрыгивают. На полпути Арс останавливается на заправке, чтобы пополнить запас бензина в баке машины, Шаст очень гордо заявляет, что его машину будет заправлять он сам, на что Арс только глаза закатывает, пряча от Антона улыбку. Пока Шаст возится со шлангом для заправки, Арс решает посмотреть, что есть поесть в магазине. Он долго ходит между низких рядов, рассматривая то, что предлагает заправка за городом, едва ли сдерживается, чтобы не скривиться. За этим его застаёт Шаст, который пришёл расплачиваться за заправку, он открыто стебёт Арса за его придирчивую физиономию, кривляется, весело передразнивая привереду Арсения. — Курасаны, — рекомендует Шаст, отсмеявшись вдоволь. — Круассаны, — исправляет Арс. — Я так и сказал, — фырчит Шаст, а потом принимается издеваться над этим словом как может, добавляя французский акцент, картавя. — Смотйи, мы ещё в Йоссии, — картавит Антон, — а Фйанция для нас ужье начьялась. Запйавка слючйайно не Пайиж называлась? — Господи, какой же ты дурной, — пытается не смеяться в голос Арс. — Всё-всё, кйуассаны, так кйуассаны. Что ещё взять? Надо перекусить нормально. — Там на кассе можно попросить гамбургер, хот-дог или сэндвич с кофе или чаем, — говорит Шаст, всё так же улыбаясь. — Не вызывает у меня доверия такое место… — Третий месяц терапии и никакого прогресса, — сводит жалобно брови Шаст, открыто издеваясь. На кассе Шаст заказывает себе два гамбургера, докладывая кое-каких вкусностей, что выбрал Арс, и два энергетика, если кого-то из них начнёт клонить в сон в дороге. Арсений всё пытается выкрутиться и ничего себе тут не брать, но Шаст настаивает и Арс сдаётся, заказывая себе кофе и один хот-дог. — Ты этим не наешься, — качает головой Антон. — Мы, может, уже до Воронежа не поедим, возьми себе ещё что-нибудь. Арс супится, но только для вида, на самом деле вот эта забота Шаста в совершенно простых моментах очень приятна, то как Шаст следит за тем, чтобы он был сыт, чтобы не уставал. Это греет душу. После оплаты всего и конца заправки Арс припарковывает машину на маленькой стояночке за зданием заправки, чтобы они могли спокойно поесть. Шаст съедает свои гамбургеры быстро, сидит какой-то разморенный из-за чувства сытости, пьёт чай, Арс не сомневается, что Антон уснёт где-то через полчаса, и только улыбается, продолжая наблюдать за всё таким же светящимся и умиротворённым Шастом. Арс думает, что за всё это время Антон больше не спрашивал у него ни разу про то, зачем, на кой чёрт они вообще едут в Воронеж, Арс сказал надо — вот и едут. Арсений вспоминает в этот момент, как Шаст предупреждал его перед первым судом, что собирается кое-что сделать, а Арс до последнего пытался узнать, что именно задумал Антон, не унимался никак, пытаясь получить ответ. А Шаст вот так спокойно и без лишних расспросов едет в другой город, просто потому что Арс сказал, что им туда надо. Насколько Антон доверяет себя Арсу, насколько сильна его вера? Арса это пугает немного, потому что он не знает, сильна ли настолько же его вера Шасту, он несомненно доверяет ему, но чтобы вот так вслепую следовать за ним… Интересно, сможет ли когда-нибудь так же идти с завязанными глазами за Шастом сам Арс? Арсений думает, что однажды когда-нибудь обязательно сможет, к этому ведь всё и идёт. Шаст правда засыпает через минут десять, как они продолжают путь, Арс, не отрываясь от дороги, наклоняет его кресло назад, чтобы Шаст фактически лежал, выключает радио, чтобы Антона ничего не тревожило. Арс снова улыбается про себя: вот так заботиться о ком-то, дарить своё внимание и небезразличие — Шаст делает его лучше, Арс начинает нравиться себе как человек. Антон спит долго, уже давно стоило бы поменяться местами, но Арс его будить не хочет, он так хорошо и крепко не спал уже очень давно, сон Шаста в последнее время был слишком беспокойным, тревожным, так что нарушить его таким хамским образом Арс себе не позволит. К тому же, сейчас у Шаста наконец лицо совершенно спокойное, не было ощущения, что он думает о чём-то или что-то взвешивает. Арсений выдыхает облегченно, открывает себе тихо банку с энергетиком, не отвлекаясь от дороги и продолжает путь до тех пор, пока Шаст сам не просыпается. Естественно, как только он видит время, начинает на Арса бурчать, что тот его не разбудил, когда надо было меняться, но Арс говорит абсолютно открыто о том, что не мог он взять и разбудить Антона, когда тот наконец так сладко и спокойно спал, и Шаст сдаётся. Они паркуются снова на обочине, меняются местами, Шаст снова за рулём, он выпивает свой энергетик, так как после пробуждения от него не отставала сонливость. Арс спать не собирается, пока Шаст пристёгивается, только ловит его лицо ловко руками, притягивая к себе, целует долго и нежно, улыбаясь в губы Антона. Закончив с этими нежностями, Шаст возвращает своё внимание машине, продолжает дорогу, съезжая с обочины. Шаст всё пытается уломать Арса, чтобы тот поспал, но Арсению спать искренне не хочется, он сидит молча, хомячит маленькие круассаны «7 days», запивая их холодным чаем. Шаст посмеивается с его заинтересованного лица, когда он смотрит на мелькающую местность за окном, с того, как он кушает вот этот паёк, сравнивает Арса со школьником, выбравшимся на экскурсию. — О, Арс, — оживляется вдруг Шаст. — Ты сказал, в Париже был уже несколько раз, да? — Угу. — Ты знаешь язык? — Ну, с грамматикой у меня очень плохо, но говорить немного могу, — кивает Арс. Шаст в этот момент прячет улыбку от пришедшей мысли, Арс ведь как-то сказал что-то дико созвучное с признанием в любви на французском, Антон тогда подумал, что вполне вероятно, что ему просто послышалось, но сейчас в нём крепнет уверенность в том, что Арс сказал именно это. — А ты один ездил или..? — Ну, один раз точно мы были там с Серёжей, — задумывается Арс. — В остальное время — один. А что? — Да просто, — пожимает плечами Шаст. — Я бы никогда не поехал в незнакомую страну с другим языком один. Помер бы от страха. — А мне даже как-то спокойно там было, — улыбается Арс этой честности. — Никто не знает, кто ты, что ты. — Нет, ну, мы нашли очевидный плюс твоей паранойи. — Мы нашли очевидный плюс твоей паранойи, — передразнивает Шаста Арсений. — Будешь? — протягивает к Шасту пачку с круассанами. — Закинь мне в рот одну штучку. В Воронеж они добираются к пяти часам вечера, можно было бы походить, посмотреть что-то, Шаст знает этот город чуть ли не целиком, ещё на въезде начал рассказывать Арсу, вот тут я гулял, вот тут я в соревнованиях спортивных участвовал, вот тут кино раньше показывали, а тут танцы устраивали. Арсу очень нравится его слушать, правда, местами становится действительно грустно, потому что многое из того, что Шаст вспоминает, было невесёлым: тут ему прилетело кулаком в нос первый раз от местной интеллигенции, в том сквере похоронили щенка, вот тут работал папа. Арс видит, как старательно Шаст прячет тяжёлые вздохи, но ничего не говорит про то, чтобы Шаст не сдерживал свои эмоции, только гладит успокаивающе пальцем по коленке, устроив на ней ладонь. Остановиться они решили в отеле, это было более разумное решение, нежели, поехали бы они к Шасту домой, где опять же Шаст о своём приезде никого не предупредил, да и спать там негде, а лечь с Арсом там уже не позволит смущение. А Шаст хочет спать именно с Арсом, обнимать его всем своим телом, гладить волосы, целовать на ночь и утром. Они заезжают в отель «Мартон», на вывеске которого располагается большая бабочка, для Антона это уже становится каким-то символом их с Арсом отношений. Шасту очевидно неловко просить двухместный номер с одной кроватью, он мнется, не зная, как сказать, Арсу вот вообще плевать сейчас на мнение этой дамы, стоящей на ресепшене, его гораздо сильнее волнует Антон, который уже чуть ли не заикается, краснея. С тяжёлым вздохом Арс отодвигает Шаста от стойки, просит сам. Когда женщина хмурится, смотря то на Арса, то на Шаста, Арсений так стреляет в неё глазами, что она торопится отдать уже им наконец ключ-карту от номера и пожелать всего хорошего. В номере всё было цвета кофе с молоком, контрастировала только мебель из тёмного дерева и белое постельное с белыми торшерами по обе стороны от кровати. Пахло приятно каким-то сладковатым аромамаслом. — Поехали сейчас к бабушке, — мурчит Антон Арсу в шею, обнимая Арса со спины, едва ли они ставят сумки на пол в своём номере, — или устал уже слишком? — Я в порядке, а ты? — Арс разворачивается в руках Шаста, оставляет короткий поцелуй на кончике носа. — Ну если предложил, то только за, — улыбается Шаст. — У неё скоро кондрашка от моих визитов случится, зачастил я к ней, подумает, опять что-то случилось. — В каком смысле? — хмурится Арс. — Когда я узнал о том, что ты открыл мне архивы и всё знал с самого начала, я очень злился, Арс, — говорит тихо Антон, прижимаясь лбом ко лбу Арса и прикрывая глаза. — Я оборвал связь с тобой лишь для того, чтобы успокоиться хоть немного, потому что, не успокойся я, не знаю, что бы с тобой сделал в злости. Поехал домой, ну, в Воронеж, в смысле. У мамы сломал нос её мужу, у бабушки просил совета… — Ты сломал нос маминому мужу? — кривится Арс. — Угу… — Не совсем адекватный поступок, Шаст… — Я знаю, знаю, Арс, я извинился, просто, блять, я был так зол, а тут ещё он, а меня не хватало на контроль злости, и я просто… Врезал ему. — Тебе надо ходить к психологу, Шаст, — многозначительно тянет Арс. — Очень смешно, — фыркает Антон. — Я серьёзно. Такая злость, такие проблемы с её контролем — это не нормально, — качает головой Арс. — С этим надо что-то делать. Тебе надо найти себе психолога, психологам ведь тоже могут быть нужны психологи, нет в этом ничего такого, вы же тоже люди. — Ну да… — Дима, я так понимаю, твоим психологом не может быть. — Не может, — подтверждает Шаст. — Слишком близкие отношения в жизни. Хотя… Не мне это говорить с тобой-то… — Не начинай, — просит тихо Арс. — Подумай над этим потом, после отпуска. Спроси у Димы, может, он кого-то порекомендует. А сейчас поехали к твоей бабушке. К бабушке Шаста они доезжают за двадцать минут, Арс рад, что они в городе, который Шаст знает, в котором ориентируется, потому что голос навигатора его за сегодняшний день точно утомил. На лестничной клетке Шаст требовательно звонит в дверной звонок раз пять, как и звонил всегда, обозначая таким образом бабушке то, что пришёл именно он. После пятого звонка, который был чуть продолжительнее, со стороны двери слышится быстрое пошаркивание тапочек и крик «Да иду я уже, балбес, Боже, дай мне сил!». У Шаста на лице улыбка расцветает в эту же секунду, глаза начинают блестеть счастливо. — Ба, ну каждый раз всё медленнее и медленнее, — ржёт открыто Антон, пока бабушка пытается дотянуться до его лба, чтобы дать тому щелбан. Уважение к старшим в этом ребёнке никто не воспитал! — Хочешь наклонюсь, чтобы легче было, а то так даже на носочках шансов у тебя… Ай! — дёргается Шаст, когда ему прилетает по голове веником. — На носочки ради него становиться, ага, — смеётся злодейски бабушка. — Ум побеждает рост, — говорит она многозначительно. — Ты с другом? — Ага, — улыбается Шаст. — Пустишь? Или опять веником бить будешь? — Гостя твоего пущу, тебя — подумаю, — фыркает бабушка, проходя в квартиру, вразрез своим словам приглашающе машет рукой, чтобы они заходили. — У меня тоже гостья в комнате сидит, из школы твоей. — Блин, — вздыхает страдальчески Шаст, зажмуриваясь. — Кто? — Анька. — Бля-а-а, — уже чуть ли не хнычет Шаст. — Да она уже уходит, — машет рукой бабушка, шепча эти слова. — Аня, на выход! — Ну, круто, — фырчит девушка, выходя из комнаты. — Шастун, — говорит она, встречаясь взглядом с Шастом, лицо у неё, конечно, такое словно её сейчас вывернет. — Бродянская, — состраивает точно такое же лицо Антон. — Всё ещё жив, не помер от анорексии? — Всё ещё дышишь, не задохнулась от литра духов, что на себя выливаешь? — Достаточно! — гремит над ними бабушка. — Всё, Анька, до завтра, дай с внуком поговорить! — женщина чуть ли не выталкивает свою гостью из квартиры. — А это ещё кто? — сужает на Арса глаза гостья бабушки, проходя мимо. — Конь в пальто, — фыркает Шаст. — Съебись и до свидания, — сучит Шаст, захлопывая входную дверь за Аней. — Что я говорила? Сквернословие расщепляет душу, — начинает причитать бабушка, уходя на кухню ставить чайник. — Сквернословие помогает с агрессией, а душу расщепляют такие люди как Бродянская, — говорит серьёзно Антон, он забирает у Арса куртку, вешает её вместе со своей в шкаф в прихожей. — Вот на кой чёрт ты её в дом вообще пускаешь, ба? Она меня всю школу чмырила, а ты с ней пироги печёшь, что за предательство? — Ей нравится гадать, мне нравится, как она на скрипке играет. Это взаимовыгодное сотрудничество, — не соглашается с позицией Антона женщина. — И так-то ты в долгу не остаёшься, задираете вы друг друга одинаково. У вас с первого класса не пошло. Вы могли бы подружиться, если бы… — Если бы она не пиздила меня, из-за неё я постоянно ставил под сомнение устой «Женщин бить нельзя», — фыркает Шаст. — Ладно, проехали. Ба, это Арс, Арсений. — Приятненько, приятненько, — улыбается женщина, пожимая Арсу руку, тот не может перестать улыбаться. — А я Наташа, баб Нат, для тех, кто сюда приходит. — А отчество..? — решает всё-таки уточнить Арс. — Я своего батька за жизнь ни разу не видела, не хватало, чтоб меня его именем поминали, — отмахивается женщина. Шаст видит, как у Арса горят глаза, как он улыбается. О, Антон прекрасно знает это выражение лица, эти чувства: бабушка завораживала людей с первой секунды, заставляла восхищаться своей находчивостью, независимостью и остротой на язык. Бабушка очаровывала как всех, кто был близкими и родными, так и абсолютных незнакомцев, вот такая вот Воронежская ведьма. — А тебя как по батьке? — Сергеевич, — улыбается Арс, — но я бы тоже предпочёл, чтобы меня его именем не поминали, — повторяет слова Наташи Арсений. — Значит, Арсений, — кивает она. — Красивое имя, был у меня один Арсений… — Ба-а-а! — Ладно-ладно, — смеётся раскатисто баб Нат, — а то засмущаю. Хотя мне кажется, Арсения не так легко засмущать, как тебя, — щурит глаза хитро бабушка. — Вот только давай проверять это не будем, — умоляет Антон. — Мы тут приехали сегодня, не мог к тебе не зайти, не мог вас не познакомить. Но мы устали до жути, весь день на машине, если будем засыпать, когда начнёшь что-то рассказывать про свои романтические похождения в молодости, не принимай близко к сердцу, — хлопает невинно глазами Шаст. — Что б тебе в чай такого подсыпать… — задумывается вслух женщина. — Чтоб в туалет каждые пять минут бегал… — Да ладно-ладно! — вскрикивает Шаст, поднимая ладони. — Но, если честно, ба, мы правда устали, — Шаст приобнимает примирительно бабушку за плечи, выглядит она, конечно, рядом с ним совсем крошечной, только на вид, потому что душой, Арс чувствует это, бабушка Наташа будет покрупнее их с Шастом вместе взятых. — Ну так отдыхайте, ради Бога, — вздыхает бабушка, жестом прося Антона с Арсом сесть на угловой диван на кухне. — Заварю вам чабреца с мятой, чтобы расслабились. Откуда будешь, друг Арсений? — Друг с Москвы, — отвечает за Арса Антон. — Работали вместе, ну, вроде, и работаем до сих пор. — Тоже психолог? — бабушка, заварив чай в стеклянный заварник и поставив его с чашками на стол, садится и сама, пододвигая себе табуреточку. — Нет, он… — Шаст зависает. — Я лечился в психиатрической, где он проходил практику, — улыбается легко Арс, а Шаст на него так вылупляет глаза, словно он открыл самую страшную в мире тайну, Арсений пожимает беспечно плечами. — Охох, вот это я понимаю, история знакомства, — расплывается в улыбке Наташа. — А не «работали вместе», — щурится она на Шаста. — Ну, вообще-то, я думал, мы не будем об этом… — Но он меня не лечил, — качает головой Арс, засматриваясь через стекло чайничка на то, как в кипяток выпускают соки травы. — Меня Позов лечил. — Димка, — удивляется бабушка Нат, — ну, оно и к лучшему. — Спасибо, ба… — вздыхает Шаст тяжело. — Ты, вот, на свой счёт как принимал всё с рождения, так и продолжаешь, — хмурится женщина. — Я не про то, что ты плохой специалист, а про то, что в таком случае ваша дружба сейчас была бы немного неэтична с профессиональной точки зрения. Ну да, сейчас-то у них всё очень этично в этом плане. Прямо эталон профессиональной этики. Этика психолога в высшем её, блять, проявлении. — Паучок у Вас тут хорошенький, — старается перевести внимание Шаста Арсений, понимая, какие мысли у того уже начали роиться в голове, показывает Антону на небольшого паука, сидящего в углу позади спины Шаста. — Ба, ну, что это, а-а-а? — Шаст едва держит голос, чтобы не кричать, но не может он на этих восьмилапых смотреть спокойно. — Убери его, — просит жалобно Шаст, корпусом отклоняясь к Арсу, будто подсознательно чувствует в нём защиту. Антон отношение бабушки к паукам очень хорошо знает. Коты? Не нужно. Собаки? Нахер надо. Пауки? Вот это животные, вот это помощники по хозяйству. И мух словит, и жучков каких съест, и моль. — Не трогай Андрея, и он тебя трогать не будет, — категорично заявляет баб Нат, наливая всем в чашки заварившийся чай, пододвигает к Арсу чашку, тот кивает в благодарность. — Андрея? — вылупливается Шаст. — Ба, ты серьёзно? Ты восьмиглазого папиным именем назвала? — Не только у твоего отца такое имя, — фыркает на него бабушка. И Арс кивает, вспоминая Андрея своего, Шаст это замечает и думает в этот момент, нет уж, лучше уж в честь отца пусть паук будет. — И вообще имя хорошее. А он у меня тут защитник по части мух. Наступит лето, выпущу его на улицу,— улыбается Наташа. — Так в Воронеже какими судьбами? Опять… — Ну, это не то чтобы была моя идея, — пожимает плечами Шаст. — Но я всегда только рад. — У меня тут одно дело, — пытается улыбнуться Арс. — И у Антона тут одно дело. — Получается, дела два? — ведёт бровью женщина. — Нет, одно, — поднимает глаза к ней Арс. — У Вас очень уютно, — улыбается женщине Арс, окидывая комнату глазами: оранжевый и зелёный преобладали в интерьере, какие-то забавные штуки, похожие на обереги, висели на стенах, огромный книжный шкаф, забитый книгами, комнатные растения в горшках на каждой полке, а на верхней полке, что была над телевизором, рядом с растениями лежали ещё разные камни и минералы, из которых Арсений по названию знал только аметист. — Всегда хотел такой шкаф с книгами, — продолжает улыбаться Арс, то, что он перевёл тему, конечно, без внимания Шаста не осталось, но Антон понимал, что, что бы там Арсений ни задумал, бабушке это пока знать не стоит точно, поэтому и не настаивает на том, чтобы Арс сейчас был честен и открыт в своих мыслях. Они чаёвничают ещё около часа, Арса конкретно так разморило, несмотря на то, что он был в чужом доме и находился здесь впервые, он чувствовал себя абсолютно спокойно, не было привычного волнения и страха от того, что ты находишься на чужой территории. Бабушка Шаста очень сильно располагала к себе и хорошо чувствовала собеседника, видела, когда тот хочет, чтобы его о чём-то расспросили, как и видела моменты, когда стоит оставить что-то в тайне. Вот эта гибкость в общении, уступчивость и вежливость Арсу очень нравились, он ценил это в людях. Арс с самого начала был настроен к бабушке Антона тепло и дружелюбно, потому что чувствовал, как много она значит для Шаста и как сильно он её любит и уважает. Арсений был искренне благодарен небу за то, что у Шаста был вот такой человек: иногда очень настойчивый и своевольный, но при этом эмпатичный и тёплый. Арс чувствует это даже сейчас: у Шаста перед бабушкой большое чувство ответственности и долга. Он подливает ей услужливо чай, очень внимательно и участливо слушает всё, что она рассказывает, стремится создать для неё максимально приятные и комфортные условия, не на бытовом уровне, ведь это её дом, но на уровне беседы: не позволяет поднять темы, которые будут, очевидно, неприятны ей, интересуется её делами, хоть, Арс уверен, не всё Антону из этого интересно слушать, но он всё равно делает очень заинтересованное лицо и что-то переспрашивает, не давая бабушке подумать, что она его чем-то грузит или надоедает своими рассказами. При этом Арс видит ещё и то, каким Шаст старается выглядеть сильным, как спокойно рассказывает что-то после упоминания покойного отца, хотя Арс и знает, как ему тяжело говорить об этом на самом деле. Антон старается выглядеть спокойным и решительным, когда бабушка упоминает вскользь похороны папы. Шаст давит все свои чувства: всю боль, грусть и тоску — говоря с бабушкой о том, что на самом деле разрывает его изнутри, он выглядит донельзя умиротворённым, неестественно спокойным. Арсу при этом наблюдении только зубы сжимать хочется и тяжело вздыхать. Он понимает, что именно собирается сделать, и сейчас начинает искренне сомневаться: а действительно ли это сделает Антона сильнее, не сломает ли это в нём что-то? Арс понимает, что надломит точно, но после этого надлома Шаста, по прогнозам Арсения, должно и значительно отпустить. Хватит с него этой ответственности и груза, пора уже этим людям увидеть, что Шаст всё ещё переживает, что всегда переживал, все, включая Шаста, должны понять, что он не каменная стена, что должна всех защитить, не ломовая лошадь, что должна везти из года в год на своём хребте всё это. Они сидят на кухне у бабушки Шаста до прихода темноты за окном. А потом Антон всё-таки говорит, что им пора, засиделись они тут, конечно, и Наташа их ни секунды больше не держит. Пока Шаст одевается и обувается в прихожей, Арс просит у женщины её номер телефона, аргументирует он это, мол, уже ведь знакомы, так почему бы и не обменяться контактами, к тому же мало ли, когда-нибудь надо будет связаться с родственником, а у Арса из семьи Шаста связь только с Позовым и Ирой. Наташа даёт Арсу свой номер телефона, а после упоминания Иры спрашивает у Антона, как у них там дела. Шаст подвисает на какое-то время, не зная, что лучше ответить, но всё же рассказывает, что они расстались и разъехались, тем не менее у них с Ирой всё хорошо, и впервые в этом «всё у нас хорошо» бабушка слышит честность, вот теперь у них с Ирой действительно всё хорошо. Возможно, не так, как им обоим казалось, должно быть, но, тем не менее, лучше, чем то «хорошо», что у них было в романтических отношениях. Шаст думал, что его будут расспрашивать о дальнейших девушках, но бабушка улыбается так мягко и любяще, ей главное, чтобы Шаст был счастлив, а с девушками или без них — это уже абсолютно не важно. Может, уже на задворках сознания она и начинает понимать, что это всё значит, ей стоит только предположить и каждая деталь встанет на своё место, но бабушка Шаста как никто другой знает, что порой чего-то лучше не понимать, чего-то лучше не знать. Чужое счастье оно ведь такое хрупкое, даже ненужное знание может его сломить. Женщина чувствует, что чего-то ей лучше не знать и не понимать, она спокойно выпроваживает Антона с его другом из квартиры и только улыбается тепло им вслед, желая спокойной ночи и хорошего отдыха. По возвращении в отельный номер они ещё долго не спят, заказывают себе пиццу, отъедаясь за весь день дороги и заправочной пищи. Обмениваются с тихим смехом впечатлениями о поездке и встрече с бабушкой. Арсений с трепетом, который можно прочитать в глазах и каждом движении ладоней, рассказывает про то, как ему понравилась эта женщина, как с ней было приятно разговаривать фактически ни о чём. Вспоминает вслух о пауке Андрее, о цветочных горшках и минералах на полке, с улыбкой говорит Шасту, что успел за стеклом книжного шкафа увидеть фотографию мелкого Антона с выпавшим зубом и там же заметил кубок Шаста за победу их баскетбольной команды в каком-то городском соревновании. Шасту остаётся только удивляться, сколько всего Арс успел рассмотреть и подметить, про то, что Арсу понравилась бабушка, говорит, понял ещё в тот момент, когда увидел, как Арс на неё смотрит во время беседы, и окончательно убедился, когда при уходе Арс попросил её номер. Шаст шутит про то, как уже видит вечера, в которые Арс созванивается с бабушкой и сплетничает с ней, стебёт Арса, говоря, что он ещё не настолько стар. Арсений смеётся с ним, пряча лёгкое негодование внутри, лучше Шасту пока не знать, для чего Арс взял её номер, для чего собирается это использовать. Но Шаст поймёт его. Точно так же как Арс по итогу понимал все поступки Антона и все его испытания Арса на прочность. — Дождь, — говорит тихо Шаст, выглядывая за штору, реагируя на шум за окном. — Весна наступила так незаметно, уже март… У меня дождь и Воронеж всегда ассоциируется с пианино. — Драматично, — хмыкает Арс, обнимая со спины Шаста, который так и остался у окна смотреть на дождь. — Нет, это очень приятная ассоциация, — качает головой Антон. — Это было лето, да, точно лето, у нас с Димой были каникулы. Я сидел часто у него. Я ещё в школе был, в классе десятом или одиннадцатом, — припоминает Антон. — Я часто был у Димы после смерти папы. У него мне было легче, чужой дом. Очень красивая летняя гроза была, сначала темно-темно, ливень, а потом вышло солнце. Тучи ушли на горизонт, солнце на закате оранжевое, а прямо перед окном радуга, и Поз так красиво на пианино играет, пока я небо рассматриваю… Дух захватывало. Мелодия такая приятная. Ласточки начали летать после окончания грозы. А Поз всё играет. Я открыл окно, чтобы вдохнуть свежий воздух после дождя, до грозы воздух был разреженный, духота стояла, а потом такая свежесть. Открыл окно полностью, чуть высунулся и мне тут же ветром прямо в грудь ударило, но приятно так, знаешь. И вот эта красота, птицы начинают петь, я улыбаюсь впервые за долгое время искренне, а Поз сзади: «Блять. Блять. Да ёб твою мать!». Я поворачиваюсь, а ему ветром из открытого окна начало ноты сдувать, — Шаст смеётся тихо, пока Арс обнимает крепче поперёк груди, улыбаясь в его плечо. Шаст с вот этим счастьем в глазах и расслабленный — особенно красивый, и Арс не может себя удержать, чтобы не поцеловать в позвонок на шее сзади. Антон тулится ближе, прижимаясь спиной к груди Арса, прикрывает мечтательно глаза. — Рядом с тобой я всегда чувствую себя как в тот день. Хорошо, счастливо и спокойно спустя месяцы шторма… Арс разворачивает аккуратно Антона к себе, целует нежно, нерасторопно в губы, вкладывая в этот поцелуй все надежды на лучшее и обещание оставаться рядом с Шастом, несмотря ни на что. Антон от этого поцелуя и объятий Арса за шею буквально плавится, его дико умиляет, как Арс немного привстаёт на носочки, чтобы дотянуться до его губ, как прижимается доверчиво грудью к груди Шаста. — Если бы ты только знал, как сильно я тебя люблю, — шепчет в губы Антон, эти слова звучат как-то тоскливо, словно это не Арс не знал до сих пор, что значит по-настоящему любить кого-то. Может, правда в том, что они оба не любили никогда по-настоящему до встречи друг с другом. — Знаешь речь Аристофана из «Пира» Платона? — спрашивает тихо Арс. — Бабушка рассказывала, — улыбается Антон, потираясь совершенно наивно кончиком носа о скулы Арсения. — Любовь как предназначение в жизни: найти свою вторую половину. — Все люди когда-то имели по четыре конечности, две головы и так далее, а потом их разделили, — почему-то шёпотом говорит Арс, — на два человека, что когда-то были единым целым, и раскидали их по миру. Аполлон, бог солнца и любви, находил разлученные половинки и сшивал их золотой нитью, объединял вновь их сердца. — Угу, — мычит Шаст, сам уже полностью поддаваясь навстречу прикосновениям Арса, когда тот гладит его по лопаткам, трётся щекой о щеку Шаста. — Ты… Не чувствуешь этого? — спрашивает Арс совсем тихо. — Словно мы две разлучённые половины, которые должны были найти друг друга? Скитались по городам, даже были в одних местах в одно время, но всё никак не могли друг друга найти… — Выходит, Оксана — наш Аполлон, раз отправила тебя ко мне? — улыбается Антон. — Выходит, — подтверждает Арс, снова оставляет на губах полный трепета и тепла поцелуй. — Мне как будто тебя всю жизнь не хватало… — Я тоже люблю тебя, Арс, — говорит Шаст, улыбаясь, он понимает, что в эти свои слова Арсений вкладывал именно этот смысл и его спокойная улыбка с прикрытыми глазами говорит о том, что Антон всё понял правильно. Они ещё около часа нежатся в кровати, осыпая друг друга поцелуями, обнимая руками и ногами один одного. Эти ласки абсолютно невинные, они не ведут к сексу или зарождающемуся желанию, они оба слишком устали за сегодня, так что о сексе не идёт никакой речи. Но даже так им обоим безумно приятно и комфортно. Арс чувствует реальное удовольствие от того, что он может вот так просто дарить ласку кому-то в кровати, абсолютно ни на что не намекая и не сводя всё к эротике, Арс чувствует удовольствие не только от нежностей и любви Антона, но и от того, что он способен на всё то же самое по отношению к другому человеку. Такой Арс себе нравится. Шаст же откровенно кайфует от каждого прикосновения к Арсу, и это снова не про секс, а про бесконечное доверие, которое Арсений наконец ему подарил. Гладить по плечам, очерчивать пальцами ключицы, позволять касаться шрамов, прощупывать их. И при это всём Арсений не выглядит больше зажатым или испуганным, когда Антон прикасается к шрамам на пояснице, он не напрягается больше, когда рука Шаста опускается чуть ниже по спине. От прикосновений Арса к нему было ничуть не менее приятно, он так трепетно касался Шаста, в каждом его касании — любовь и аккуратность. Шаст подползает к Арсению максимально близко, устраивает голову у него на плече и чуть ли не мурлычет, чувствуя как ласково Арс гладит его по волосам, перебирает пряди между пальцами. Под это ощущение полного уюта, защищённости и безопасности и засыпает. Арсений ещё долго не спит, обдумывает как следует издевательство над Шастом, не может он по-другому это назвать. То, что Арс собирается сделать завтра может Антона буквально уничтожить… Нет, неправда, почему Арс вообще так думает, Шаст очень сильный, он справится с этим, просто просыпается та часть натуры Арса, которая любит всё драматизировать и сводить к худшему исходу. Именно эта часть говорила Арсу о том, что ничем хорошим отношения с Шастом ни для кого из них не закончатся. Арсений думал, что просто высушит Антона, как и всех, с кем вступал в отношения до него, иссушит просто, думал, что это может выплыть на поверхность и Антон лишится лицензии психолога и далее по списку. Но ничего из этого не случилось ведь. Впервые, наверно, в жизни Арса сложилось всё так, как он хотел, лучшим образом. Мечты о человеке, которого будешь любить и будешь любимым им. Нежности, объятья и поцелуи, абсолютная забота и самоотдача. Всё сложилось, несмотря на страхи и сомнения Арса, в абсолютное счастье. Так почему сейчас он так боится за Шаста? Почему так слабо верит в него? Антон в Арсе не сомневался, верил, что он справится с Андреем, как с тёмной частью прошлого, верил, что Арс сможет ему довериться, верил, что Арс однажды сможет ему открыться. Его вера в Арса была настолько сильна, что практически видоизменилась в знание, уверенное знание, что именно так оно и будет, Арс всё сможет. Арсения, конечно, эта вера Шаста пропорционально восхищению и пугала, но сейчас он хочет лишь одного: верить в Шаста столь же твёрдо и уверенно, как он верил в Арса. Арс пишет всего одно сообщение, после чего откладывает телефон в сторону на прикроватную тумбочку, целует для собственного спокойствия спящего Антона в лоб и прикрывает глаза. Следующий день обещал быть тяжёлым. Утром Шаст просыпается и неожиданно находит Арса под боком всё ещё спящим. Обычно он всегда просыпался позже Арсения, ну, по крайней мере, вставал с кровати уж точно позже него. Но Арс не валяется рядом, боясь потревожить сон Шаста, а спит сам, и Антон не может в этот момент налюбоваться им. У Арса начала отрастать щетина из-за того, что он явно не брился уже третий день, но, Шаст даже не сомневается в этом, сегодня Арсений это исправит. Арс уже не раз показывал и свою брезгливость, и свою чистоплотность с пунктиком, но факт того, что он как будто немного подзабил на себя, а точнее, перестал следить за той же щетиной, говорил о том, что мысли Арса сейчас заняты чем-то важным, чем-то стоящим гораздо выше мыслей о том, что надо бы побриться. И Шасту не надо долго думать, чтобы догадаться, о чём Арс думает, и осознание того, что Арсений ставит Шаста и их отношения выше себя, заставляет Антона улыбаться, немного грустно, но всё же улыбаться. Для такого человека как Арс поставить что-либо и кого-либо выше себя — это очень многого стоит, и это показывает, насколько он серьёзен в своём стремлении сохранить и укрепить их отношения, насколько серьёзны его чувства к Шасту. И это не может не радовать. Правда, Антон искренне надеется, что у Арса это не дойдёт до какой-то неестественной стадии и он не станет играть героя трагедии и страдать, жертвуя собой (в любом смысле) ради Антона. — Не думать, — хрипит спросонья Арс, тычась губами в щёку. — Ты колючий, — смеётся Антон, чуть отстраняясь, впрочем тут же целуя Арса в косточку ключицы. — Побреюсь, как встану, — кривится Арс. — Сейчас так лень. — Ты редко остаёшься валяться в кровати, — подтрунивает Антон. — Неправда, я обожаю кровать, — Арс притягивает Шаста к себе, обнимает его руками и ногами. — Но двигаться надо. — И куда двигаемся сегодня? — спрашивает Шаст совершенно наивно, Арс не может сдержаться и в уме сравнивает Антона с ребёнком. «А куда сегодня идём? Где гуляем? Где гуляем?». Жаль только этого ребёнка расстраивать… — Шаст, — Арсений вздыхает тяжело, поднимает лицо Антона к себе, держа его между ладоней. А Шаст уже всё знает, видит ответ в голубых глазах, сразу понимал, к чему ведёт вся эта поездка в Воронеж, только губы поджимает, смотря на Арса. — Надо сходить, — снова тяжело вздыхает Арс, видя по глазам Шаста, что тот всё понял. — Вы должны нормально попрощаться. По-настоящему, Шаст. — Не хочу я на кладбище… — Шаст, солнце, пожалуйста, — просит Арс очень нежно, и снова вся броня у Шаста спадает от одного лишь этого прозвища, произнесённого Арсом для него. — Ты справишься, я в тебя верю, ты сможешь. — Что именно? Что, по-твоему, я должен смочь, Арс? — не понимает Шаст, качая головой и сводя брови жалобно. — Думаешь, приду на могилу, скажу: «Пока, пап, покойся с миром». И всё пройдёт? Арс так не думает, он знает, что больше всего Шасту мешает отпустить отца две вещи: вина и ответственность. Вина перед папой за то, что не проводил всё своё время с ним, время, которое было для них последним. Ответственность перед мамой и бабушкой: Антону нельзя было показать слабину перед ними, он позволил себе это только раз, когда эмоции вышли из-под контроля, а потом он начал сдерживать их. Арс узнал у Димы, что даже на похоронах папы Шаст не позволил себе плакать, держал лицо перед живыми, что должны были видеть его непоколебимой стеной. Арс знает, что делать, Арс исправит всё. Шаст справится. — Поехали, Шаст, а на месте будет видно, — подбадривает Арс, вставая тут же с кровати. После банных процедур, бритья и завтрака в столовой на первом этаже отеля они выезжают. В дороге до кладбища Шаст нем как рыба, ни слова не проронил, ехал молча с хмуро сведёнными к переносице бровями и плотно сжатыми пальцами на руле. Арс понимал, что это не раздражение, это был старый страх и боль, напряжение. Арс слишком хорошо знает эти чувства, поэтому поддерживает Шаста тихо, без слов, укладывает руку ему на колено, успокаивающе гладя. Сейчас Арс понимает и то, что есть риск не уложиться по времени, если кое-что во временных рамках не совпадёт, если он неправильно рассчитал время, что понадобится Шасту, чтобы открыться на могиле, всё пойдёт насмарку. — Здесь, — говорит тихо Шаст, когда они уже приезжают на кладбище и доходят до могилы. Арс видит, как сложно тут находиться Антону, как напряжено всё его тело, словно он готов в любую минуту сорваться с места и побежать прочь отсюда, как можно дальше. Шаст больше ничего не говорит, стоит возле могилы отца, рассматривает сквозь сдерживаемые слёзы фото на надгробии. — И что я должен… Как мне прощаться? — осипшим от эмоций голосом спрашивает Шаст, поворачиваясь к Арсу, который по звукам доставал что-то из своего рюкзака. Шаст каменеет. Слёзы застревают прямо в горле, судорожный вдох — в груди. Арсений, смотря Шасту в глаза с переполняющим сочувствием, протягивает ему сложенную шахматную доску. — Пора простить себя, Шаст, — говорит Арс едва слышным шёпотом. — Выполни последнюю просьбу и отпускай… У горла сердце грохочет испуганно, Антон чувствует, как болезненно у него сжимаются лёгкие, как каждый вдох даётся тяжелее предыдущего. Он протягивает дрожащие ладони к Арсу, перенимая из его рук шахматную доску, но всё ещё держит слёзы в глазах, всё ещё не позволяет себе выпустить эмоции наружу, сдерживает их внутри себя. Шаст опирается коленями на мраморную плиту возле надгробия, после ночного дождя тут было до жути грязно и мокро, но это последнее, о чём он сейчас может думать. Сидя на коленях, пододвигается чуть ближе к надгробию, словно чувствует себя таким образом ближе к отцу, а потом раскладывает доску, вытрясая фигурки на мрамор, о который они глухо стучат. Шаст устраивает аккуратно разложенную доску, расставляет дрожащими пальцами фигуры из светлого и тёмного дерева. Папа всегда играл чёрными. Белые ходят первыми, а маленький Шаст обожал ходить первым, поэтому он всегда выбирал играть чёрными, чтобы подарить Шасту этот желанный первый ход. У Антона слёзы дрожат на ресницах, стоит только одну проронить и они польются градом из глаз. Но Шаст ещё держится. Арс наблюдает за Шастом на расстоянии нескольких шагов. Не подходить сейчас к Шасту, не помогать избавиться от вины, позволить искупить её самому. Шаст делает первый ход. На кладбище — тишина, ветер шумит во влажной листве деревьев, вдали шумит вода под колесами чьей-то машины. Шаст держится. Для кого? Для чего? Зачем он продолжает держать лицо сейчас, когда его не видит никто кроме Арса, который и так уже прекрасно знает, видел, как для Антона на самом деле всё это до сих пор болезненно. Арс уже видел и его боль, и его слёзы, слышал его плач и мысли. Арс уже знает, что Шаст не такой сильный, непробиваемый, каким хочет показаться, Арс уже видел, что Антон человек. Человек, который потерял близкого, который всё ещё переживает боль и утрату, который до сих пор не смог отпустить до конца. Так для кого Шаст продолжает отыгрывать это спокойствие, когда внутри сердце заходится истерично, когда дыхание скачет так, словно он только что пробежал марафон? Шаст делает ход чёрными. Папа всегда ходил именно этой пешкой первой. Антон сразу же переставляет фигурку коня на освободившееся место после первого хода своей пешки, он всегда старался вывести из заднего ряда коней и слонов, папа его часто ругал за это, потому что Антон использовал эти фигуры как расходный материал… Шаст играет так около пятнадцати минут. Свой ход. Ход, который, наверняка бы, сделал папа. И в один момент, Шаст сам не понимает, как и когда это произошло, но он замечает, что может сделать всего один ход и поставить шах и мат. Шасту от этого больно, он где-то сыграл неправильно, папа бы никогда не допустил такой ошибки, он бы не подставил так короля, он всегда выигрывал Антона… Антона, которому было до шестнадцати лет. — Шах и мат, — одними лишь губами говорит Шаст, грустно улыбаясь. — Жаль, что ты так и не увидел мою победу, — первая слезинка всё-таки срывается с ресниц и за ней, как и обещалось, срываются другие одна за одной. — Мне так жаль… — повторяет Шаст, сгибаясь пополам возле надгробия. Арс сжимает крепче зубы, сжимает крепче пальцы, сомкнутые в крепкий замок перед собой. Не подходить к Шасту, не сейчас. Арсений не знал, каких усилий стоило Шасту оставаться спокойным, когда он наблюдал за терзаниями Арсения, на которые он же Арса и обрекал. Сейчас Арсений это чувство знает: душа рвётся, изнутри словно дикие звери разрывают когтями и зубами. Оставаться твёрдым. Арс видит, как Шаста трясёт в рыданиях над могилой отца, как он повторяет что-то одними лишь губами, но Арс понимает, что это извинения. — Антон… — слышится сзади и Арс немного дёргается. Он перехватывает женщину за руку, чуть отодвигая её назад. — Не сейчас, — шёпотом говорит Арс, смотря в зелёные глаза, такие же как были у Шаста. В глаза его матери. — Не сейчас, — повторяет он так же тихо и бабушке Шаста, которая стояла чуть поодаль и только смотрела на Шаста, которого разрывает изнутри. Как разрушить чувство вины? Извинения, искреннее раскаяние, искупление и сожаление. Как разрушить чувство ответственности перед людьми? Показать им, что слаб и сам нуждаешься в поддержке и заботе. Именно это понял Арс, именно это стало его планом, исполнение последнего желания покойника, которое связывало их с Шастом и заставляло второго чувствовать вину, а так же необходимо было устроить всё так, чтобы в момент абсолютной разбитости, эмоционального надлома Шаста увидели его бабушка и мама. Не для того, чтобы показать им, что Шаст не каменный, а для того, чтобы показать Шасту, что нет ничего страшного, если они это увидят. Арс привёз Шаста в Воронеж, взял с собой шахматную доску, узнал номер бабушки, попросил в сообщении её вместе с матерью Шаста прийти на кладбище к определённому времени, отвёз туда Шаста и заставил раскрыться. Арсений не мог знать наверняка, что это поможет, но сейчас он чувствует переполняющую его уверенность, а что самое главное: он чувствует Антона. — Сейчас, — говорит тихо Арс, отпуская руку женщины. Майя проходит сразу же к Шасту, бабушка Нат же остаётся стоять рядом с Арсом, она понимает, что он сделал, понимает зачем, и только кивает про себя: давно пора. — Тош, — зовёт мама, присаживаясь на одно колено рядом с Шастом. Тот шарахается от неё, от её голоса и взгляда, отворачивает резко лицо, пытаясь спрятать слёзы, Арс сжимает зубы так крепко, что начинает болеть челюсть. — Не надо, — просит женщина, беря Шаста за лицо и поворачивая его к себе. Антон смотрит на неё так перепуганно, едва ли может дышать, Арс знает, как это страшно — показать свою слабость кому-либо, как особенно страшно показать её близкому. Но любой страх можно преодолеть, и самый лучший способ преодолеть абсолютно любой страх — это пройти через него. — Не прячь, не надо, — просит с разрывающимся сердцем мама. Она смотрит с таким безграничным пониманием, гладит большими пальцами трепетно Шаста по щекам. — Знаешь, я всё ещё по нему так скучаю… Шаст не может больше прятать ничего, не может ничего сдерживать, плачет навзрыд, прижимаясь макушкой к маминому плечу, хватается судорожно пальцами в её руки. Арс смотрит коротко на бабушку Нат, которая так и осталась стоять рядом с ним, у неё по лицу текли редкие слёзы, она кивала медленно, словно подтверждая что-то в своих мыслях. У Арса тоже течёт одна слеза от созерцания всего происходящего, от чувств и переживаний за Шаста, Арс вытирает эту слезу импульсивным быстрым движением. — Спасибо, — шепчет бабушка Арсу, беря его за руку. — Идите к нему, — просит Арс, она улыбается ему, сжимает два раза его ладонь чуть сильнее, после чего выпускает из своих пальцев и идёт к Шасту. В силу возраста Наташа не может присесть ни на колени, ни на корточки, она кое-как наклоняется к Антону, оставляет тёплый поцелуй на его макушке, гладит его успокаивающе по волосам. А Антон плачет как ребёнок, который не знает, что вообще слёзы нельзя никому показывать, что надо быть сильным, плачет, как будто не говорил никогда себе, что не имеет права он сейчас оказаться слабым рядом с этими людьми. Надлом, который ведёт к освобождению, трещина, которая покажет настоящую силу в будущем. Арс благодаря Антону прекрасно знает, осознал цену этой разбитости, искренности рядом с теми, кто дорог, кто любит. Шаст ломал людей не для того, чтобы их сломить и уничтожить. Шаст ломал людей, чтобы их освободить, чтобы подарить им облегчение и последующее перерождение. У Арса не было и близко какой-либо психологической подкорки, но он научился у Шаста тому, как думать, как поступать, как помогать людям. Именно Антон дал ему подсказку, ровно в тот день, когда у них был последний сеанс. «Мы с тобой необычные люди, Арс. Чтобы заслужить твоё доверие, надо было создать призрачную угрозу для жизни, чтобы получить твою открытость, тебя надо было довести». Необычные люди. Мы с тобой. Это значило, что Шасту, как и Арсению, не помогли бы мягкие разговоры, плавная терапия, Шасту надо было придумать испытание, подобно тем, что он придумывал для Арсения. Надломить, чтобы получить открытость души, против воли показать надломленным самым близким людям. Антона надо было, необходимо было сломить, чтобы достичь необходимого эффекта. Арс понял это так же ясно, как и Шаст понимал значимость каждой своей проверки Арсения на прочность. Арсу всегда после таких испытаний и надломов его Шастом требовалось время, чтобы остыть, чтобы избавиться от раздражения на него от поступков, на которые Антон шёл, чтобы сделать Арса сильнее. Понадобится ли Шасту точно так же время, чтобы осознать, что именно и для чего сделал Арс? Судя по взгляду заплаканных глаз, судя по тому, как Шаст сейчас смотрит на Арса из-за маминого плеча, он уже это понял. Он не злится на Арса, не раздражён на него, он всё понимает. И Шаст благодарен. Арс улыбается ему немного дёргано, но всё же мягко, он стучит указательным пальцем по собственной груди возле сердца, а потом отводит руку, как бы говоря этим жестом Шасту: «Отпусти» — и Антон его понимает, кивает, прикрывая глаза и позволяет маме обнять его двумя руками, показывая ей сейчас, что она сильнее него, что он нуждается в её защите и поддержке. Арс выдыхает с облегчением. Никто из них не знает, сколько проходит времени к тому моменту, как Антон успокаивается, как перестаёт плакать, выглядит абсолютно расслабленным. Мама говорит Шасту, чтобы они поехали домой, чтобы посидели, поговорили нормально. Шаст кивает немного отрывисто, принимает мамину руку, когда она помогает ему подняться. Именно она помогает ему встать с колен, именно она и бабушка поддерживают его под руку, чтобы он сейчас держался на дрожащих ногах. — Поехали с нами, Арс, — просит Шаст едва слышно, он едва ли дышит, после плача нос забит, глаза опухшие. Арс не знает, должен ли он сейчас ехать с ними, может, стоило бы оставить Антона с семьёй наедине, чтобы они наконец обговорили всё это, Шаст всегда оставлял его одного в такие моменты. Но сейчас, неожиданно для самого себя, Арс видит первое значительное различие их с Шастом «надломов» и испытаний. Шаст оставлял его одного, потому что нужно было показать, что на самом деле Арсений должен принимать все решения сам, чтобы он наконец взял на себя хоть какую-то ответственность и перестал ждать, что окружение всё решит за него. Нет, Арс должен поехать с Шастом именно для того, чтобы показать ему обратное: ты можешь положиться на людей вокруг себя, ты не один, тебе не надо обдумывать и принимать решения в одиночку, взвалив на себя всю ответственность. Арс должен показать Шасту, что он рядом, что он поможет, не важно, какой Антон сильный, ему необязательно справляться со всем самому в одиночку. — Вы не против? — спрашивает кротко Арсений, смотря на бабушку Шаста и его маму. Те мотают синхронно головой. Арс помогает Шасту сесть в машину, говорит женщинам, чтобы они ехали впереди, он поведёт машину за ними, ведь не знает город, не ориентируется тут, а Антон явно не в том состоянии, чтобы быть за рулём. Арс садится за руль, заводит машину, боковым зрением следя за Шастом, который сидел рядом совершенно обессиленный. — Спасибо, — шепчет Шаст. — Я знаю, что ты сделал. В моём духе, интересная месть. — Это не месть, Шаст, — качает головой Арс, смотря на Антона уже прямо. — Ты это и сам понимаешь, — вздыхает Арс, видя на заплаканном лице Шаста мягкую улыбку. — Ты… Ты как? — Я чувствую, — Шаст сглатывает тяжело, опускает глаза вниз на лежащие на коленях руки. — Чувствую свободу. Я вспомнил, как однажды он говорил мне про то, что иногда более впечатляющей силой оказывается показать то, что ты слаб. Я тогда не понял его, — улыбается грустно Шаст. — Сейчас понял. Он бы гордился, наверно. — Точно гордился, — кивает уверенно Арс, трогаясь с места вслед за машиной мамы Шаста. — И не только этим, Шаст. Он бы гордился, каким ты стал, какой ты сейчас есть, он был бы горд за тебя, Шаст, — уверенно говорит Арс, Шаст только кивает медленно, все слёзы он уже выплакал, сейчас в груди остался только покой. — Он и тогда за тебя был горд. Ты не разочаровывал его, Шаст, он всегда был и будет за тебя горд. Как и мама с бабушкой. Они гордятся тобой, они тебя любят. И то, что произошло, никак этого не изменило и не изменит. Всё будет хорошо. Губы Антона трогает лёгкая улыбка, Арс видит, какой он сейчас: расслабленный, спокойный — и убеждается, что всё сделал правильно, он не ошибся, не оступился, всё это того стоило. — Как ты физически себя чувствуешь, нормально? — беспокоится Арс. — В том плане, что… Меня от эмоций часто начинает физически распирать. Ничего не болит? — Может, немного лёгкие, — открыто говорит Шаст. — Это из-за слёз, скоро пройдёт. Ногам только холодно, штаны промокли, земля была мокрой. Арс без слов включает обогреватель, чтобы тот дул на ноги Шаста, качает головой про себя, ему стоило предусмотреть этот момент, главное, чтобы Антон не простыл после этого, на улице был сильный ветер. — А кроме ног, не замёрз? — волнуется Арс, заворачивая за машиной, что ехала спереди. — Может, тебя накрыть ещё пледом сверху? Там есть на заднем сиденье. — Я так тебя люблю… — Я тебя тоже, Шаст, — говорит Арс уже более уверенно, он сможет сказать эти слова Шасту полностью, он точно сможет, Антон их заслуживает как никто другой. — Я тебя тоже. Ты ведь понимаешь, почему я так..? — Понимаю, — кивает Антон. — Конечно, понимаю. — Не злишься? — Очень сильно злюсь, — напускает на себя серьёзный вид Шаст. — Настолько, что хочу повалить тебя в кровать и заобнимать до смерти. Вечером почувствуешь всю силу моей злости на тебя. Арсений улыбается уже весело, раз Шаста хватает на шутки, значит, сейчас он уже понемногу приходит в норму, чувствует себя живее. — Вечер ведь начинается, м, в пятнадцать ноль-ноль, да? — улыбается Арс, бросая на Шаста короткий взгляд. — Я, честно, думал, что в четырнадцать тридцать, но могу ошибаться, — поддерживает Шаст. Они приезжают к дому, в котором Арс уже был, приехали к бабушке Наташе, Арс паркуется, кое-как всовываясь в узком дворике между машиной мамы Шаста и какой-то белой хондой. Арс помогает Шасту вылезти из машины, хоть и видит, что это вовсе необязательно, Антон вполне в состоянии выбраться сам и прикрыть за собой дверь, но осознание того, что Шаст даёт о себе вот так вот спокойно заботиться при бабушке и маме, говорит о том, что барьер из ответственности был сломлен. У Арса действительно получилось донести до Шаста то, что он не должен играть непоколебимого рядом со своей семьёй. На кухне у бабушки Нат они сидят дольше трёх часов, она откармливает очень настойчиво Шаста, заставляет его переодеть штаны в домашние, что были у неё для Антона, когда он приезжал к ней, а те, в которых он был, вешает в ванне на батарею сушиться. Арсу немного неловко находиться тут, всё-таки это семья Шаста и вот так находиться в этом окружении… Он не знает, есть ли тут для него место. Только вот бабушка Шаста разговаривает с ним так дружелюбно, знакомит их с Майей, что за всем произошедшим забыл сделать Шаст. Майя тоже говорит с Арсением, но всё своё внимание сейчас направляет на сына, но так оно и должно быть, так оно и правильно. Бабушка Наташа зовёт Арса с собой в гостиную комнату, чтобы он что-то помог достать ей со шкафа. В зале было ещё уютнее, чем на кухне, тут много фотографий семьи, много фотографий с Шастом, и сейчас Арс понимает, что Антон имел в виду, когда говорил, что не считался многими красавцем из-за тогдашней одежды и причёски. Арс только фыркает про себя. Если эта смешная чёлка и обтягивающие рубашки на худющем Шасте и отпугивали кого-то, это только говорит о их глупости, потому что, несмотря на всё это, Шаст очень даже красивый. — Это было его первое выступление, — говорит с улыбкой бабушка Нат, замечая, с каким любопытством Арсений разглядывает одну из фотографий, стоящих в серванте. — Сборная КВН Воронежа. — Он выступал в КВН? — удивляется Арсений. — Ага, даже по телевизору показывали их, у меня есть кассета с записанной передачей, но он убьёт меня, если я покажу это тебе, — смеётся тихо Наташа. — Он не любит об этом говорить. Ушёл в другую область с головой. Он, конечно, то ещё шило в заднице. И спорт, и музыка, и юмор, а потом, на тебе, поступать на психолога буду. Это было такой неожиданностью, — снова смеётся женщина, не сдержавшись. — Но мы-то оба понимаем, почему он ушёл именно туда. — Он хотел разобраться с чувствами после смерти отца, — говорит тихо Арс, а баб Нат кивает, подтверждая каждое его слово. — Хотел научиться контролировать бурю внутри. Научиться контролировать свои эмоции и интерпретировать то, что видит у окружающих. Хотел научиться замечать странное поведение и строить соответствующие выводы, потому что корил себя, что не заметил странное поведение отца. — Да, — вздыхает женщина. — Со смерти Андрея, он как будто… Перестал жить свою жизнь, свою собственную жизнь. Иногда бывает, что после смерти близкого ты начинаешь как будто бы жить за двоих, стараешься быть лучшим во всём, чтобы не расстраивать тех, кто остался в мире живых. Он же жил только за него, а про себя совсем забыл. Искупление вины стало смыслом жизни. Это очень сильно утомляет, это… убивает твою собственную личность, — Арс слушает очень внимательно, чуть хмурясь. — Я надеюсь, что сейчас он наконец начнёт жить свою жизнь. Думать о себе, о своём здоровье, о своих мечтах. Может, начнёт снова заниматься спортом. — Он говорил, что ему нравится плавать, я предлагал ему начать ходить в бассейн. — Может, начнёт играть наконец на чём-то, писать музыку, он в подростковом возрасте писал очень красивые стихи… — Он хочет играть на гитаре. — А ещё, может, перестанет забивать себе график на всю неделю клиентами. — Я смог убедить его убрать клиентов с субботы и воскресенья, — кивает Арсений, а потом давится собственным вдохом, замечая взгляд бабушки Наташи. — Ты так спасаешь его, — щурится на него женщина. — Ты ведь делаешь это с благими намерениями? — Он очень дорог мне, — выпаливает Арс сразу же, словно испугавшись, что его могут обвинить в каком-то зле в отношении Антона. — Вижу, — улыбается наконец благосклонно Наташа, трепля Арсения по плечу. — Чего ты так испугался? — Потому что… Я был таким человеком, — с разрывающимся сердцем говорит Арс. — Заботиться, чтобы подчинить, узнавать что-то, чтобы управлять, вызывать симпатию к себе, чтобы манипулировать. Но я… — Арс едва ли избавляется от кома в горле. — Он правда дорог мне. У меня очень мало людей, которым я бы верил, которым мог бы доверить себя, а он не просто… Он не просто один из тех, кому я верю, он тот человек, который научил меня доверять. Доверять ему, доверять другу, доверять самому себе. Он смог мне помочь, а я смогу помочь ему. Бабушка Нат ему больше ничего не говорит, улыбается мягко, обнимает его в благодарность за плечи. Арсений чуть наклоняется, чтобы обнять женщину в ответ. Потом она говорит ему, чтобы достал с верха шкафа коробку конфет и отнёс её на кухню. Арс уверен, что она позвала его исключительно за разговором, да и чтобы дать Шасту время поговорить наедине с мамой. Когда бабушка Нат остаётся одна в комнате, она достаёт из маленького ящичка стола деревянный сундучок с резьбой, открывает его и сразу же достаёт оттуда мешочек с картами Таро. Она высыпает привычным движением карты в ладонь, тасует их какое-то время, потом достаёт из колоды три карты. Перевёрнутый Маг, перевёрнутая Луна и ложащаяся на них Умеренность в прямом положении. Человек, что злоупотребляет властью и влиянием, и мечтатель, что не находил времени и сил на себя, вместе обрели покой, доверие и гармонию. — Теперь я спокойна за твоего перевернутого Мага, — хмыкает с усмешкой бабушка, пряча колоду карт обратно в мешочек. Антон с кухни слышит громкий хлопок: он ни с чем не перепутает этот звук захлопнувшегося волшебного сундучка. Шаст пододвигает Арсу и маме открытую коробку конфет, пряча в уголках губ полную спокойствия и умиротворения улыбку.