Про доверие, психологов и оригами

«Я ей никогда не говорила, что очень её люблю. Она была моей сестрой. Мы спали в одной постели. С какой стати вдруг это говорить. Ни к чему… Я подумала, не разбудить ли её. Но к чему. Будут другие ночи» — для сестры другая ночь, как и другой день, не наступили, в ту ночь она умерла… (Дж. Сафран Фоер «Жутко громко и запредельно близко»)

Шаст сидит на диване в комнате бабушки, она сосредоточенно разглядывает схему для вышивания, хоть, Шаст знает это наверняка, она не вышивает и никогда за это дело не возьмётся, как и за любое рукоделие, потому что ей не хватает терпения на это всё. Антон сейчас разглядывает её профиль, ему кажется, она всегда была такой: седые волосы до плеч, которые она часто собирала в маленький хвостик на затылке, очки на веревочке, она носила их обычно сложенными на шее, надевала их на нос только в тот момент, когда что-то читала или разглядывала в журнале, как сейчас; у этих очков были нетолстые линзы с небольшим сине-фиолетовым отблеском, оправа была тёмно-серой, почти чёрной. У бабушки — паутина морщин, она всё такая же миниатюрная и сухая — Шасту кажется она всегда была такой. Но, вспоминая фотографии, Антон может сказать, что за последние десять лет бабушка сильно состарилась. Можно ли стать ещё более мудрым, когда в глазах своих родных ты уже великий мудрец? А если ты станешь ещё мудрее, кто это заметит, если тебя окружают глупцы? Бабушка говорила, что был человек, до мудрости которого ей как до звёзд — дедушка Шаста. Антон его не знал, умер, когда Антону было ещё лет пять, Шаст его совсем не помнил, но помнил, какая была бабушка рядом с ним, как она светилась, папа говорил, что они вылитые Сократ и Ксантиппа. «Сократ» (дедушка) начинал философствовать в очередной раз, «Ксантиппа» (бабушка) фыркала, закатывала глаза, устраивала ему скандалы, чтобы жизнь мёдом не казалась, но когда дедушка начинал говорить с кем-то, если в этот момент незаметно посмотреть на бабушку, можно было увидеть, как она светится, как лёгкая улыбка, пронизанная летним теплом, трогала её губы. Антон верил папе всегда, верил каждому его слову, потому что он был его главным авторитетом, после его смерти таковым и остался, но ещё Дима, но Шаст никому этого не расскажет. Сейчас он ещё не знает, что потеряет скоро отца, сейчас он ещё не обременён той ответственностью и удушающим грузом. И его вдруг распирает любопытством. — Ба, — зовёт четырнадцатилетний Антон, дёргая ногой чуть нервозно, бабушка поворачивает к нему голову, но её глаза до последнего держатся за страницу, словно не хотят отрываться от схемы для вышивания, за которое она никогда не возьмётся. — А ты любила дедушку? — Он был невыносим, — улыбается вдруг бабушка той самой своей улыбкой, которую Шаст видел у неё, когда она показывала ему альбомы с фотографиями, в том числе с фотографиями дедушки. — Не знала в своей жизни человека мудрее, чем он. Этот ум у тебя и папы точно от него. Как и упрямство. — Ты тоже очень умная, — возражает Шаст, ему дико не нравилось, когда бабушка начинала принижать свою генетическую и, тем более, человеческую значимость. — Куда уж мне до него, — улыбается бабушка. — Но ты не ответила, ты любила его? — Я уважала его. — Любила? — Оберегала и заботилась. — Любила дедушку? — Помогала со всем и была рядом. — Ба. — Что? — Ты любила его? — Повтори всё, что я тебе ответила, — снова улыбается Шасту бабушка. — Помогала, была рядом, уважала, заботилась и оберегала. — А теперь скажи мне, что есть любовь? — спрашивает она у Шаста и тот замолкает на несколько минут, задумываясь. — Она и есть всё то, что ты сказала, — Шаст грустнеет от собственных мыслей: почему бабушка не сказала прямо? Зачем она разложила это чувство на составляющие, разрезала его скальпелем на компоненты, для чего? Чтобы показать, какое оно сложное и многосоставное? Чтобы не говорить прямо, потому что больно говорить после смерти человека о том, что его любишь? Или она хотела Шасту что-то сказать? — Ты любила его? — повторяет зачем-то Шаст. — Это чувство не умирает вместе с человеком… — Неправильный вопрос, — понимает Антон, медленно кивая. — Ты любишь его? — Всем сердцем и душой. Арсений, которого утомила в край и последняя ночь, пронизанная кошмарами, и перелёт с пересадками, и боль в пояснице из-за последнего, должен был бы поспать часов восемь-десять, чтобы наконец восстановить порядочно свои силы для предстоящих десяти дней в Париже. Только, очевидно, что-то пошло не по плану, потому что Арс опять просыпается слишком рано, он сверяет время на телефоне, на улице ещё темно, на дисплее высвечивается многозначительное «7:48», что по московскому времени, а это означает, что в Париже, в котором он заснул в двенадцать, сейчас только без двенадцати шесть. Ну, в целом, получается, что Арсений поспал почти шесть часов, наверно, это и есть его обычная норма, но он думал, что после перелёта и последней ночи с плохим сном он проснётся только в обед, но оно и к лучшему, что он проснулся сейчас, хоть проследит, чтобы они с Шастом не проспали на завтрак, который был в отеле неизменно с восьми до десяти. Шаст выглядит так, словно просыпаться не собирается ещё добрых часа четыре. Он не двигается, дышит тихо и медленно, лицо совершенно спокойно — находится в глубокой фазе сна. Арсений не знает, чем он займёт себя до пробуждения Шаста, вставать с кровати не самая хорошая идея, так как был шанс, что Антон тогда проснётся, а у Арса в последнее время сон Шаста — главный приоритет. Да и если вставать, то зачем? Арсений бы сходил в ванную, может, немного позанимался с утра, он бы мог сходить на пробежку, только вот спортивную форму он с собой не брал, да даже если бы и брал, то оставлять Шаста в номере одного не хотелось. Он же говорил, что ему было бы страшно находиться в другой стране с незнакомым языком одному, вот и перепугается спросонья, куда Арс делся, может ведь такое быть. Арс сейчас борется внутри себя с неугомонным ребёнком, который вопит в голове о том, чтобы Арсений Шаста разбудил и они уже пошли куда-нибудь гулять, потому что лежать вот так вот в кровати, ещё и в тот момент, когда второй спит, а значит, что с ним и поговорить нельзя, до смерти скучно. В телефоне Арсу заняться нечем, как он думает. Он не сидел последнее время в соцсетях, в переписку с кем бы то ни было заходить не хотелось — Арсу хотелось это время провести только с Шастом, быть здесь: в этом времени и в этом пространстве — только с ним, не отвлекаясь ни на сообщения Серёжи, который спрашивает наверняка, как они добрались, ни на сообщения Иры с какими-то отчётами о работе. Потом Арсений, конечно, прочитает и ответит на каждое из них, но сейчас он позволяет этой лени и немножечко эгоистичности в нём победить. Сейчас хотелось наконец отдохнуть. От всех и всего. Вместе с Шастом. Шастом, который сейчас дрыхнет и явно не собирается просыпаться. Арсу скучно, он думает, что сейчас начнёт лезть на стену, лишь бы не расшатать Антона и не потащить его гулять по Парижу. Хочется сказать что-то вроде: «Мне очень важно, чтобы ты отдохнул, но поспать мы и в Москве наспимся, давай гулять, пока можем!». Но, что касается Шаста, тут Арсений не даёт победить эгоистичности, не позволяет своим рукам взять Антона за плечи и растрясти, не позволяет себе шуметь, заставляет себя успокоиться и найти себе занятие: ну, правда, ему же не три года, чтобы без дела ходить по дому и будить всю семью, чтобы с ним поиграли. Арс вспоминает вчерашний вечер, а точнее момент, когда что-то выпало из книги, которую бабушка Нат всучила Антону. Ну, так сказать тоже было бы неправильно, Шаст сам захотел взять у неё что-то почитать в дорогу, он хотел выбрать сам, но у бабушки было так много книг, такой широкий выбор, что Антон просто потерялся во многочисленных романах, повестях и пьесах, он не мог определиться ни с жанром, ни с автором, ни с тем, какое это должно быть произведение: длинное или короткое, современное или классика, душераздирающее или такое, что заставило бы ликовать на последней странице. Шаст долго не мог определиться и в итоге баб Нат всунула ему чуть ли не силой именно эту книгу. Арс дотягивается до лежащей на тумбочке книги через Шаста, подползает чуть выше, садясь в кровати, рассматривает обложку. «Жутко громко и запредельно близко» Джонатан Сафран Фаер, обложка была в двух цветах: фиолетовый и оранжевый, было нарисовано много дверных ручек, на внутренней стороне — рецензии других авторов — мягкий переплёт. Толстая книжка, но присутствуют иллюстрации, на страницах большие отступы и написано крупным шрифтом, как ещё подмечает Арсений, пролистывая всю книгу одним движением, как автомат для подсчёта денег пропускает через себя купюры, на некоторых страницах было написано всего по одному предложению в центре. Арсений снова проверяет время, до момента, когда надо бы разбудить Шаста на завтрак, оставалось два часа. Кусая губы и хмурясь, Арс ещё пару минут раздумывает, а надо ли оно ему. Он не любит читать, терпеть это не может всей душой, потому что для него это очередной триггер, оставленный «любимой» семьёй на всю жизнь. Арс любил истории, обожал их, и он обожал читать на самом деле — парадокс? Как можно любить и ненавидеть читать? Когда Арсу говорили: «Взял книгу и закрылся в комнате, чтобы я тебя не видела, пока не дочитаешь до конца, потом мне пересказывать будешь», — Арс ненавидел чтение. Когда отец говорил про какое-то художественное произведение: «Это абсолютная безвкусица, этот автор писал явно под веществами, можно подумать, подобные мысли могут быть отражены в реальности, у персонажей такой эмоциональный спектр, какого никогда не найдёшь в реальном человеке, никто не пойдёт на такие жертвы ради такой ерунды» и так далее — Арсений с трепещущим сердцем доставал, пока никто не видит, из мусорного ведра книгу, что была выброшена отцом, вытирал её дрожащими пальцами и прятал, читал их ночью под одеялом с фонариком, чтобы никто не видел, чтобы никто не знал, что на самом деле читать ему нравилось, когда он хотел того сам. Порой абсурдные сюжеты становились любимыми историями, герои, что представляли собой всего лишь совокупность букв на бумаге, казались Арсу роднее и живее тех, кого он видел в реальной жизни каждый день, их дома были домом Арса, сады и леса, по которым они гуляли, дышали свободой, которая никогда не раскроется для Арсения. Вот как это было. Он сберегал книги, что отец презирал и выкидывал, он доставал их из мусорки, приводил в порядок, читал и прятал в своём маленьком тайнике, засовывая их между каркасом кровати и матрацом снизу. Арсений как-то читал про женщину, что во время Второй мировой, а она была немкой, прятала у себя от фашистов евреев, Арс чувствовал себя так, словно помогает несчастным скрываться от злодея, когда прятал эти книги. Арсений чувствовал, что спасает их. Когда он читал последнюю книгу? Арсений задумывается об этом надолго, хмурится мрачно, не может вспомнить, что это могло быть, ему нравились «Герой нашего времени», «Мастер и Маргарита» и «Евгений Онегин», он не мог терпеть «Горе от ума», потому что оно показало ему, что единственный человек, что окажется правдив, если попытается свою правду донести до общества, окажется им отвергнут. Арс в это не поверил тогда, а сейчас вспоминает Антона в суде, который открыл все карты, за что получил непонимание и презрение, осуждение и злость. Вот такой вот несчастный Чацкий спит у Арсения сейчас под боком. Арсений уважал Толстого за его титанические труды, за то, как вообще это можно: сидеть и писать так долго всего одно произведение, а потом сразу приниматься за следующее, откуда столько сил и трудолюбия, откуда столько верности своему делу? Лермонтов и Пушкин волновали Арса до глубины души, Гоголь не переставал удивлять почти жуткими историями, из-за которых Арсу снились очень странные сны, если он начитывался на ночь. Арсения безумно грузил Достоевский, он заставлял его делать то, что он больше всего не мог терпеть: анализировать свои поступки, он заставлял понять, что у всех есть выбор и каждый за свой выбор в ответе, он заставлял думать, взывал к совести. Арсений обожал Есенина и Маяковского одинаково пылкой любовью, что всегда казалось ему самому странным, слишком парадоксальным, они были почти что врагами, писали в направлениях, которые в то время презирали друг друга, соперничали, они высмеивали друг друга всю жизнь: имажинист и футурист. А потом Сергей Есенин покончил с собой… Маяковский, что публично презирал этого человека всей душой, затих, а потом появился стих, который Арс помнит по сей день:

«Вы ушли, как говорится, в мир в иной. Пустота… Летите, в звёзды врёзываясь. Ни тебе аванса, ни пивной. Трезвость. Нет, Есенин, это не насмешка. В горле горе комом — не смешок. Вижу — взрезанной рукой помешкав, собственных костей качаете мешок. — Прекратите! Бросьте! Вы в своем уме ли? Дать, чтоб щёки заливал смертельный мел?! Вы ж такое загибать умели, что другой на свете не умел. Почему? Зачем? Недоуменье смяло...»

Всю жизнь цапались и высмеивали друг друга, а едва одного не стало, как и второго горем убило… Арс плакал, когда впервые читал этот стих. В конце концов, Арсений оставляет свои мысли за оборотом обложки и начинает читать, он говорит себе, что, в первую очередь, это не жажда снова прикоснуться к миру книг, оставив всю боль из родительского дома где-то далеко, нет, это лишь любопытство: должна же быть причина, по которой бабушка Наташа дала Шасту именно эту книгу. Именно так убеждает себя Арсений, через секунду в забвении погружаясь с головой в историю одной семьи. Под боком ворочается Шаст, что-то мыча, Арс понимает, что тот уже потихоньку начинает просыпаться, откладывает незаметно книгу обратно, запоминая, на какой странице остановился, бросает быстрый взгляд на телефон и тут же вскакивает с кровати. Блять! — Шаст, горе луковое, просыпайся, завтрак! — говорит громко Арс, чтобы Антон окончательно проснулся, но не кричит, чтобы не напугать его, ещё не до конца проснувшегося. — Что? — бубнит сонно Шаст, зарываясь обеими руками под подушку и пряча в ней лицо от солнечного света. — Давай-давай-давай! — просит Арс, фактически усаживая Антона в кровати, тут же всовывая ему в руки одежду. Шаст чувствует себя детсадовцем, которого мама не разбудила, а просто посадила и начала одевать, пока у дитятко ещё глаза даже не открылись. — Слава Богу, мне больше не надо надевать колготки, — ржёт сонно Шаст. — Чего? — хмурится Арсений. — Какие колготки, чего я о тебе не знаю? — Бля, ну, не капроновые же, ты типа малой не носил колготки тёплые? — Все носили, а к чему ты сейчас это вспомнил вообще? — не понимает Арс, но Шаст только улыбается глуповато, моргая не проснувшимися глазами по отдельности, так что Арсений быстро понимает, что ответа от Антона ждать нет смысла. — До конца завтрака сорок минут, давай бегом в ванную, ну, Шаст, ну, просыпайся, давай, пожалуйста! — Я просыпаюсь, — кивает заверительно Антон, — иди пока ты в ванную, а я оденусь. Верить Шасту было очевидной ошибкой, потому что, когда Арсений возвращается из ванной, он видит Шаста, распластавшегося спиной на кровати, у него на груди лежит одежда, которая была дана ему Арсом, глаза были закрыты. — Антон, мать твою, Андреевич Шастун! — зовёт требовательно Арсений и Шаст тут же садится в кровати, будто не спал, не засыпал он, и вообще не лежал, Арсу это всё привиделось, показалось просто. — Всех в моей семье помянул, — бухтит Антон, быстро одеваясь и убегая в ванну. — И мать, и отца, и всех Шастунов. — Воззвал к предкам, чтобы они тебя разбудили, потому что это явно не в моей власти, умывайся давай быстрее! На завтрак они благополучно успевают, Арс правда старается не смеяться, когда видит светящуюся моську Шаста, когда тот видит, сколько вкусностей предлагает шведский стол в отеле. Антон набирает себе кучу всякой всячины, которая, по мнения Арса, вот вообще не сочетается между собой: у него в тарелке были и блинчики, которые этот несчастный полил и мёдом, и кленовым сиропом одновременно, и ещё накидал сверху ягод; там был и бекон с кусочками жареной курицы; и многое, что Арсу бы вообще не хотелось видеть. — Ты яичницу можешь и дома съесть, — фырчит на Арсения Шаст, когда они уже садятся за стол. — Ну, я хотя бы не мешаю курицу и бекон со сладкими блинчиками, — вздыхает Арс, а Антон дразнится, показывая, какой Арс серьёзный и взрослый нахмуренными бровями и надутыми щеками. — Придурок, — смеётся с него Арс. — Стой, подожди, не ешь, — просит взволнованно Арс, вставая из-за стола. — Секунду, не ешь пока, — Арс отходит к человеку в форме работника отеля, стоящему чуть поодаль. Шаст слышит, как Арсений спрашивает что-то на французском, чуть запинаясь, явно забыв какое-то слово. Парень что-то отвечает ему и Арс улыбается, кивая, благодарит, после чего возвращается к Антону. — Всё нормально, кушай. — Спрашивал, не отравлена ли наша еда? — усмехается Шаст, не понимая, что это вообще было. — Спрашивал, на основе чего блины, нет ли в составе рисовой муки, дурак, — вздыхает Арс. — Блин, — усмешка на лице Антона сменяется благодарной улыбкой, — спасибо, Арс, я даже не подумал об этом. — Ага, я заметил, а стоило бы думать, как тогда в магазине спиртного, ты чуть не купил саке, — дёргает бровью Арс. — Я не знал, что саке делают на основе риса. — Я понимаю, — кивает Арс. — Но в том-то и дело. Как человек с аллергией, при пробовании нового или когда ешь в незнакомых местах, ты должен всегда смотреть состав, спрашивать у повара или официанта, так ведь и анафилактический шок заработать недолго. — Угу, угу, — соглашается со всем Шаст, жуя. — Ну, блин, ну, прости, я понял, не отчитывай меня как маленького. Спасибо за заботу, она очень приятна, но ты прав, мне пора начинать соображать своими мозгами о своём самочувствии, о своём здоровье… — Рад, что ты меня понял, — улыбается Арс. — И если ты начнёшь следить за собой, это не будет значить, что я стану меньше о тебе заботиться. — Я не думал об этом. — Не ври, — щурит глаза Арс, а Антон опускает глаза к тарелке, чувствуя, как у него начинают гореть уши. Когда они только начали общаться с Арсом, пусть в то время Арсений и был для Шаста только клиентом с проблемами в доверии, который до последнего отрицал, что с ним что-то не так, в то время у Антона дефицит получаемой заботы был особенно острым, из-за минимальной заботы, что он получал от Арса, заботы, которую можно было бы скинуть на стандартную вежливость, у Шаста начинало ныть сердце. Ему этого так не хватало, это так завораживало: факт того, что едва знакомый человек способен быть к нему таким неравнодушным и внимательным. Антон буквально трепетал от всего этого, Арс просил одеваться, питаться, не работать много, не курить столько, пусть это и было для Арсения изначально рычагом давления, пусть он изначально и хотел Шастом манипулировать через эту заботу, ведь видел, как она Антону нужна, но потом всё стало не так, а может, всё было не так с самого начала, просто они оба поняли это чуть позднее, может, с самого начала они были особенными друг для друга, но им понадобилось время, чтобы это осознать, да, наверно, так и было. А сейчас Шаст начинает по правде волноваться: его дефицит уже не такой острый, точнее, его уже почти и нет, с Арсом получаемая забота в достатке, и что если, увидев то, что Антон больше не нуждается в заботе так остро, Арсений перестанет его этой заботой осыпать? Шаста это беспокоило, а Арс, выходит, снова заметил, что происходит у него внутри. — Я люблю тебя, знаешь? — улыбается как-то грустно Шаст. — И я тебя, — улыбается Арсений с поддержкой, почти не больно, почти не страшно говорить уже и это, Арс сможет сказать полностью. Он устраивает свою руку на ладони Антона, лежащей на столе, чуть сжимает её в своей, давая какое-то обещание, а потом снова отстраняется, давая Шасту закончить завтрак. — Есть какие-то планы? Может, ты хотел бы что-то посмотреть конкретное здесь? — Я без понятия, — пожимает весело плечами Шаст. — Я знаю только Эйфелеву башню и нихрена больше. — Сходим, — кивает Арс, улыбаясь мягко. — Картины, скульптуры тебя интересуют? — Ну, не то чтобы, — пожимает плечами Шаст, чуть морщась. — Не знаю, если честно, я был в одной Третьяковке в Москве, там было скучно, — Шасту немного неловко, он не хочет показаться Арсу таким вот человеком: принижающим искусство и его значимость, каким-то сухим циником в этой сфере — Шаст любит искусство, но больше нематериальное, он любит музыку и литературу, но все эти картины, скульптуры и разбитые глиняные горшки с росписью — это было неинтересно ему. — Я ходил как дурак, пытаясь понять, что вот это за квадрат, а эти треугольники… — А, современное искусство, — кивает Арс. — В том корпусе, начиная с импрессионистов и заканчивая кубистами, да, я понял, — снова кивает Арсений. — Ну, нет, я не настаиваю идти в музеи, просто погуляем тогда. — Ты точно не хотел бы сам сходить посмотреть? — Я был два раза в Лувре, я многое уже видел, — улыбается Арс успокаивающе. — Не волнуйся, я же не в первый раз в Париже, в отличие от тебя. Я хочу понять, куда тебе было бы интересно сходить, что ты хочешь посмотреть, чтобы понять, что тебе показать, куда сводить, поэтому говори честно, я тебя никуда волоком не поведу, — смеётся тихо Арс. — Правда, Шаст, расслабься, просто говори как есть. — Хорошо, тогда сегодня, может быть, просто прогуляемся по окрестностям и зайдём в какой магаз, чтобы купить кое-чего из одежды? Да и с деньгами ведь надо разобраться, я бы хотел поменять валюту. — А у тебя в чём деньги? — В евро. — Так это и есть местная валюта, — склоняет голову в бок Арсений. — А, да? — Шаст смеётся немного неловко, принимаясь за чай с круассаном. — Я думал, у них какие-то франки. — Ну да… — тянет Арс. — Франки у них и были, правда до две тысячи второго, но да ладно. — Начинаю чувствовать себя кретином, — фыркает Антон. — Кстати, — вдруг вспоминает Шаст, — когда мы играли в слова, чтобы я заснул, ты говорил много странных слов, ты сказал, что расскажешь мне позже, откуда их все знаешь. — Да… Но не думаю, что и сейчас рассказать это будет хорошей идеей, — вздыхает Арс тяжело, Шаст видит, как Арсений сникает, как мрачнеет его лицо и хмурятся брови, стыкаясь, словно два копья, на переносице, видит, как сжимаются губы в плотную линию, словно, поджимая губы, Арс пытался и спрятать те слова, что висели на кончике языка. — Я уже вижу, что это что-то из детства, Арс, что-то с семьёй и, как и всегда, что-то неприятное, — вздыхает Шаст. — Вижу, что не хочешь об этом говорить, как и вижу, что причина не в том, что ты просто не хочешь, а в том, что ты не хочешь меня грузить и портить якобы мне настроение. — Я же просил не думать это время, не анализировать… — Арс, я и не анализировал, я это просто увидел, — Шаст откидывается на спинку стула, вытирает губы салфеткой, оставляя её на пустой тарелке. — Я тебя ведь уже так хорошо знаю, что мне и анализировать ничего не надо, додумывать не надо, мне хватает одного взгляда на тебя, чтобы понять, о чём ты думаешь. — Это могло бы быть безумно романтичным, — улыбается грустно Арс. — Может, — пожимает плечами Шаст, он старается держать с Арсением зрительный контакт, потому что, чувствует это ясно, едва отведёт глаза, Арс свои уже не поднимет на него до конца разговора. Но при этом, как бы зрительный контакт ни затянулся, Антон смотрел мягко, с поддержкой. Из психологии Шаст знает, почему многим тяжело держать долго зрительный контакт, считается, что прямой контакт глазами, что длится больше пяти секунд, это проявление агрессии, скрытой или очевидной, но именно агрессии, кто-то бы мог сказать, что это признак и влюблённости, но нет. Когда ты влюблен, ты смотришь на человека постоянно, но едва ваши глаза пересекаются, ты глаза отводишь, если это должно оставаться в тайне, если чувства не взаимны. Если у вас уже любовь, вы тоже не держите прямой зрительный контакт друг с другом долго. Шаст же глаз не отводит, но старается своему взгляду придать максимум теплоты и нежности, чтобы Арсу не было некомфортно. — Арс, я просто вижу, что тебя это грызёт, но я не понимаю, как это связано, я могу знать тебя, видеть твои чувства, даже те, что ты пытаешься спрятать, но я не могу увидеть твоего прошлого, твоих воспоминаний, это тебе надо рассказывать. Говорить мне словами. Ртом. Понимаешь? — И ты обещаешь не превратить это в сеанс? — с открытой надеждой спрашивает Арсений. — Могу послать их всех нахуй прям сейчас, заранее, — кивает уверенно Шаст, вызывая наконец улыбку. — Ладно, хорошо, — кивает оторвано Арс. — Только не здесь, ладно? — В номере? — Нет, — качает отрицательно головой Арсений. — Давай забежим за вещами в номер, а поговорим уже по пути. Я знаю, где здесь большой торговый центр, вот по пути туда и расскажу. — Хорошо. Так и поступают, Арсений знает, что персонал отеля будет упорно просить его оставить грязную посуду на столе, что они всё уберут, не надо беспокоиться, но Арс упрям не меньше их, а потому собирает со стола свою грязную посуду и посуду Шаста, отчего тот немного теряется, а потом относит её на маленькую повозку, на которую служащий отеля собирал грязную посуду. Юноша в форме подскакивает к нему, начинает ожидаемо говорить, что это необязательно, что Арсений не должен так напрягаться, Арс непреклонен. — Оставь его, — говорит властно на французском женский голос у Арсения за спиной. — Он столь же упрям, как если бы у него в роду были десятки французов, так что не пытайся его переубедить, пусть поступает, как хочет, — быстро проговаривает она работнику всё также на французском, он кивает, чуть кланяясь, и оставляет Арса в покое. — Спасибо, Жанет, — кивает Арс, оборачиваясь к женщине. — Ты снова меня спасаешь. — А ты снова забираешь у персонала их работу, — вскидывает она одну бровь. — Может кровать себе тоже будешь перестилать сам и в номере убираться? Святая Мария, объясни мне, что это за принципы, так тяжело оставить тарелку на столе? — Не вежливо, — дуется Арс. — Я же тут почти как дома. — Ради Бога, — сдаётся женщина, уходя от Арса на кухню. — Это была Жанет, если вдруг что-то случится в отеле, а меня не будет рядом, или что-то случится со мной — обращайся к ней, — говорит Арс, когда они с Шастом выходят из столовой. — Что может случиться? — Не знаю, вдруг я в обморок упаду? Я-то уже не молодой, — кривляется Арсений. — Придурок, ты будешь здоровее меня в сто раз, я, скорее, в обморок упаду, чем ты, — фыркает Шаст. — Я сказал это просто так, подумал, тебе будет спокойнее, если ты будешь знать в лицо людей, которые могут помочь в случае чего. — Угу, наверно, — пожимает плечами Антон, когда они возвращаются в номер. — Мне нравится, как они с тобой общаются, как ты с ними общаешься, словно ты здесь для всех старый друг, а тут словно твой дом в каком-то смысле. — В каком-то смысле, — повторяет Арсений, — так и есть. Это место уж точно роднее мне дома родительского. — Возвращаемся к теме слов, — кивает Антон. Шаст быстро собирает в рюкзак вещи в лице только лишь телефона и кошелька, ждёт Арса, который возле зеркала воюет со своими волосами, пытаясь нормально уложить на бок чёлку. Шаст подходит к нему со спины, чуть прижимаясь и просто зарывается пятернёй в волосы спереди, после чего они ложатся идеально. «Во, как это делается». Гордость в этом заявлении заставляет Арса улыбаться во все зубы, он разворачивается к Шасту, тут же притягивая его к себе, чуть наклоняя, держа за шею сзади, и целует так, что у Антона начинают плавиться от нежности внутренности. Что звучит, пожалуй, не очень приятно и хорошо, но это самое приятное, что Шаст знает. — Рассказывай, — просит Антон, как только они выходят из отеля и плетутся в сторону торгового центра. Шаст понимает, что ему будет сложно сконцентрироваться на рассказе Арсения, потому что вокруг слишком много всего нового, интересного и неизвестного. Дома, дорога, машины, всё какое-то другое, в том числе люди: не было серых и мрачных лиц на каждом шагу, не было одних чёрных и серых цветов в одежде. — Я как будто попал в какую-то параллельную вселенную, — тихо говорит Шаст, стараясь не глазеть на двух парней подростков, которые целуются, прижавшись к боковой стороне здания, мимо которого Арс с Шастом проходят. — В других странах всегда так кажется, все страны разные, люди разные, — улыбается Арсений, замечая, как старательно Шаст отводит глаза от парочки влюблённых подростков. — Так, кхм, это случайно не было каким-то планом, типа ща покажем Шастуну улицу неизвестного города и он забудет обо всяких там разговорах? — Не-е-ет, — тянет Арс, улыбаясь во весь рот. — Козёл, — фыркает Шаст. — Нет, ну, у меня правда глаза разбегаются, я очень хочу подойти вон к тому фонтану после торгового центра, и вон в тот сквер забежать, вот в этой кафешке хочу что-то попробовать, — Арс всё не может на это чудо насмотреться, не может перестать улыбаться. — И вон туда, походу можно подняться, поднимемся потом, поднимемся? — припрыгивает на ходу Антон. — Хорошо, — кивает Арс. — Там смотровая площадка, хороший вид, но лучше в другой день, в субботу будет много народа. А вот с покупками надо разобраться сегодня, потому что многие магазины и кафе во Франции не работают по воскресеньям. — Понял, — кивает Шаст. — А ещё вон там, что это? — Это… просто парк для собак? — изгибает скептично бровь Арсений и после восхищённого «круто» смеётся себе под нос, да уж, чтобы удивить Антона, много не надо. — Кстати, Шаст, ты бы не хотел себе пса? — Хочешь закрыть все триггерные гештальты моего детства? — вздыхает тяжело Шаст, чуть ссутуливаясь. — Просто спрашиваю, не хотел ли бы ты себе собаку, — качает головой Арсений. — Потому что… Ты всегда на них так восхищённо реагируешь, я подумал, да тут и думать не надо, они ведь тебе очень нравятся. — Мне все животные нравятся, просто только собаки так активно отвечают на игры, вот и ношусь с ними, — улыбается Антон. — Я сомневаюсь, что Графа бы как-то впечатлило, если бы я начал скакать перед ним, скорее, он бы откусил мне ногу, чтобы я угомонился, — Арс смеётся с картинки, представшей перед глазами: воодушевлённый и активный Шаст, который носится рядом с равнодушным и как будто вечно уставшим Графом. Вспоминается сразу и сомалийский кот Бруно, да, это бы выглядело именно так. — Но я не понимаю твой вопрос, Арс, — говорит вдруг Шаст. — К чему он? Может, я бы и хотел завести пса, но мы же, вроде как, собирались съехаться, когда вернёмся, — говорит Антон как-то нерешительно, смотрит с сомнением на Арса, который твёрдо кивает, показывая, что ничего не изменилось и именно так оно и будет. — И у нас уже есть Граф. — А, так тебя это смутило, — улыбается понимающе Арсений. — Ну, я думаю, когда будем выбирать квартиру, найдём чего побольше, чтобы они могли сидеть в разных углах и не доставать друг друга, Граф с псом, чтобы просто… Ты чего? — не понимает растерянного взгляда Арсений. — Ты был бы не против? Ты бы закрыл глаза на возможные неудобства Графа, чтобы у меня могла быть собака? — Шаст, — Арсений останавливается резко на ходу, из-за чего мужчина, идущий сзади, врезается в его спину, Арс извиняется на французском, берёт Антона за локоть и отводит чуть в сторону, чтобы не мешать движению других людей. — Я ради тебя становлюсь нормальным человеком, а ты всерьёз думал, что я не разрешу завести тебе собаку? — с открытым удивлением спрашивает Арсений, заглядывая Шасту в глаза чуть ли не с претензией. — Нет, не знаю, — Шаст как-то весь теряется, — я просто думал, что в данном случае ты будешь больше смотреть на удобства Графа, а не на мои хотелки, вот я и… — Ты очень дорог мне, Шаст, — Антон уже знает, что именно этой фразой Арс заменил прочно слова «я люблю тебя», которые пока не может полностью сказать. — Я уже столько всего изменил в себе, в своей жизни благодаря тебе и, не будем скрывать, из-за тебя, так что… Шаст притягивает быстро к себе лицо Арса, держа его в своих ладонях, целует так рьяно и отчаянно, у Арсения кружится голова. — Тут же не отпиздят за это? — спрашивает Шаст, отрываясь на секунду от губ Арса. — Разве что русские туристы, — хмыкает Арс, сам уже прижимаясь к Шасту губами. — Я люблю тебя, я буду говорить это тебе каждый день всё в большем количестве и однажды наступит такой день, когда, чтобы побить рекорд предыдущего, мне понадобится говорить тебе эти слова с рассвета до заката, но я не сомкну глаз, пока не скажу необходимое количество раз. — Боже, — вздыхает Арсений, не веря своим ушам. — У него было так много неудачных попыток, и наконец он смог сказать что-то поистине романтичное. — Но больше, чем «я люблю тебя», я буду говорить «козёл» и «иди ты в жопу», — фыркает в ответ Шаст. — Ну вот, снова всё испортил, — качает головой Арс. — Пошли, пока там горит зелёный, вот это здание, только дорогу перейти, — утягивает его за руку Арсений, а Антон ещё надолго оставляет свою ладонь в его руке. В ТЦ Арс чувствует себя родителем, который едва ли успевает угнаться за своим неугомонным ребёнком, потому что Шаст чуть ли не носится от одного магазина к другому, заглядывает во все бутики и разглядывает всё, что только может. Шаст, конечно, своей энергичностью сегодня, что чуть ли не божественным светом из него льётся, улыбкой и ростом привлекает очень много внимания, которое Арсу не хотелось бы, чтобы он привлекал, по крайней мере, потому что вряд ли Кристина сможет его оправдать во французском суде за то, что он убил пару-тройку человек за то, как они смотрят на Шаста. И это ещё Арс говорит Антону что-то про ревность и незначительность других людей? — Не бойся тратить деньги, но и не трать всё в одном магазине сегодня, — наставляет Арс. — Что за финансовое образование внезапно началось, ну, Арс, ну, правда, сколько мне, по-твоему, лет? — напущено обиженно бурчит Шаст. — Я просто сказал, мало ли ты тот тип туристов, которые тратят всё в первом попавшемся магазине. — Ну, спасибо, — фыркает Шаст, который уже через двадцать минут всерьёз задумывается о том, стоит ли потратить двести евро на одно кольцо. Арсений вытягивает его оттуда чуть ли не за капюшон байки. Арсений уже знал, в какие магазины здесь стоило бы зайти, в каких был больше выбор и лучше цены, в некоторые они заходили просто из любопытства, потому как они были новыми и Арс их ещё попросту не видел. А потом Арсений решил разойтись на время, Шаст нашёл магазин, в котором ему нравилось много вещей и он хотел их примерить, Арс решает в этот момент сгонять в магазин связи и купить Шасту французскую симку на десять дней, чтобы у него здесь была связь и интернет. Арсений справляется за минут пятнадцать, Шаста на том месте, где они договорились встретиться, если Антон закончит раньше, нет, значит, всё ещё в магазине с одеждой. Арс замирает возле одного магазина с украшениями. — Это плохая идея, — говорит себе отчаянно Арс, чуть качая головой, разглядывая украшение на голове мужского манекена. Арсений всегда думал, что чокеры и любая их разновидность, украшение исключительно женское, может, у них просто закончились женские манекены? Но, блять, Арс уже буквально видит это на шее Шаста и это полный пиздец. — Это мужское украшение? — спрашивает на французском Арсений, заходя в магазинчик. — Oui, — кивает продавщица. Она достаёт Арсу это украшение, чтобы он лучше его рассмотрел. Это была по сути лента на застёжке с небольшим кулоном, прикреплённым к ленте. — Только бордовая? — спрашивает у неё Арс на французском, указывая на ленточку. Она достаёт ему ещё три таких же украшения, но с разным вариантами расцветки. — Дайте чёрную, пожалуйста, — Арс краснеет до ушей, женщина спрашивает, не желает ли он примерить, Арс хочет сказать, что это не ему, но в последнюю секунду понимает, что ей это знать вовсе не обязательно, поэтому просто качает головой, отказываясь от примерки. Шаст точно это не наденет никуда, но Арс надеется, что сможет упросить его надеть это украшение хотя бы дома, у Арсения от одного представления кипит кровь. — Бархат, — говорит на французском женщина, указывая на ленту. — Не драгоценный металл, — указывает на цепочку с карабином на застёжке, — но хороший, не красит кожу, не ржавеет, не облезает. Это, — указывает на камушек на подвеске, — малахит, не искусственный, натуральный. Арсений хочет спросить про свойства этого камня, но понимает, что это будет долго и не факт, что Арс поймёт всё из того, что она будет рассказывать, проще загуглить позже, главное, что Арсений чертовски хочет увидеть это на Шасте: как эта лента будет облегать тонкую шею, как будет сочетаться зелёный камень на подвеске с цветом глаз, когда Шаст возбуждён… Блять, уже куда-то не туда мысли сворачивают. Арсений оттягивает одним пальцем от горла воротник кофты, пытаясь отделаться от жара, обдавшего всё тело, выходит плохо. Арс прячет украшение в коробочке во внутренний карман джинсовки, надеется, что сможет уломать Антона на то, чтобы он хоть раз это надел. Хотя Арс даже знает, чем можно на Шаста повлиять сегодня, не то чтобы это был прям рычаг давления, манипуляция или шантаж, нет, это только маленький каприз Арсения и не больше. — Боже, и сколько ты заплатил? — ахает с улыбкой Арс, видя радостного Шаста с огромным пакетом с кучей новых вещей. — Около сотни. — Очень повезло, — хмыкает Арс. — Повезло, шутишь? Я бы в Москве за такие деньги купил бы себе только новые кроссы! — Как можно сравнивать цену на обувь с ценой на… Ладно, не важно, — качает головой Арсений. — Хочешь ещё что-то посмотреть? — О, не, — вздыхает Шаст. — Шопинга на сегодня точно хватит, давай закинем в номер пакет и пойдём гулять. — С радостью, я поднесу пакет? — Нет уж, — фыркает Шаст. — Побереги свои руки. Как, кстати, рука, не болит? — Недавно болела сильно, когда ночью кошмары снились, но я смог успокоить боль… — Как? — Уже не помню точно, — пожимает плечами Арс. — Разглядывал спящего тебя? — Ни разу не жутко. Они возвращаются в отель, закидывают вещи, Арс оставляет в тумбочке возле своей половины кровати украшение в коробочке, пока Антона нет рядом, потом снова уходят из отеля, в дверях которого Арс как-то наигранно ссорится о чём-то на французском с Паскалем. На самом деле Паскаль просто стебёт Арса: не больно ли ему ходить после первой ночи в Париже с Антуаном. Арсу дико хочется показать ему средний палец, отвечая, что с Антоном ему никогда ничего не болит, чего нельзя сказать о ночи с Паскалем пару лет назад, слово за слово и эти придурки реально начали ссориться из-за того, чему никто из них на самом деле не придавал никакого значения. — Если когда-нибудь начнём ругаться, — говорит Шаст, когда они наконец выходят из отеля, — ругай меня на французском, пожалуйста, — ухмыляется Антон. Остаток дня до самого ужина они гуляют по окрестностям недалеко от отеля, проходятся по тому скверу, который заприметил Шаст, когда они шли в магазины, заглядывают и в парк для собак, хоть и у самих собаки нет, Арс подмечает про себя, что Антону обязательно нужно завести себе пса, потому что он рядом с ними действительно светится и превращается в восторженного ребёнка, который не может насмотреться и наиграться с этими существами. У Арсения никогда не было к собакам каких-то особенных чувств, они его не отталкивали, но и не притягивали особо, но, Арс знает это наверняка, если в их с Шастом доме появится собака, он будет любить её ни чуть не меньше, чем Графа, Арс не сомневается уже в том, что коту придётся в новой квартире привыкнуть не только к новому помещению, но и к новому сожителю. — Ты так и не рассказал, откуда знаешь те слова, — говорит с небольшим укором Шаст, когда они сидят уже вечером на скамейке в парке возле фонтана. Небо потихоньку окрашивалось в цвета заката, но пока ещё только в оранжевые, до захода солнца ещё оставалось несколько часов. Золотой и оранжевый играл в переливах воды, бликовал в брызгах. Арс видит, как Шаст смотрит на воду, как борется с желанием прикоснуться к ней кончиками пальцев и делает это сам, показывая Антону, что Шаст может это сделать, не надо себя останавливать, и Шаст касается поверхности воды, так руку и оставляет, играясь с влагой, что была в основании фонтана. Арс видит, как блестят разносимые ветром капли воды в волосах Шаста, долго тут лучше не сидеть, да и вечером уже холодает, Арсений боится как бы Антона не продуло. — Арс, — зовёт Шаст, замечая, что Арсений задумался о чём-то своём, разглядывая его. — Да-да, ты прав, — качает головой Арс, словно пытаясь этим движением вытряхнуть все лишние мысли из головы. — Слова. Это было наказанием, — вздыхает Арс, разглядывая, как пальцы Шаста проводят по поверхности воды, создавая на ней ещё больше неровностей, чем это делали брызги фонтана. У Антона всё также надето очень много колец и браслетов, слова Арсения о том, что во Франции это позволено лишь дамам за шестьдесят, его вообще не остановили, чтобы нацепить на руки половину своей ювелирии. Арсу это нравится: и то, как выглядят руки Шаста, и то, что ничего не может изменить того, что он носит столько колец, эта свободолюбивость и независимость во всём. Арсу это нравится. Снова отвлёкся. — Одним из наказаний, их было много, одно изобретательнее, — Арс обозначает пальцами кавычки, — другого, — Шаст слушает его внимательно, но Арс видит в его глазах, он сейчас ничего не пытается предположить, не пытается анализировать, только слушает сосредоточенно, очень внимательно. — Сложно сказать, какое наказание за что было. Я пытался в детстве составить какую-то систему у себя в голове, вот за это я получу это, а за это вот это. Пытался понять, за что я получу ремнём, за что меня отправят читать в закрытую комнату, за что буду выслушивать двухчасовую лекцию на тему своей обычности и незначительности в этом мире, если я продолжу заниматься хернёй. — Хернёй это чем? — склоняет голову на бок Шаст. — Ну… Например всерьёз думать, что стану актёром. — Ты хотел стать актёром? — удивляется Шаст. — Хотел, — кивает Арс, а его глаза наполняются уже знакомой Антону, характерной грустью. — Я много чего хотел, Шаст, но с того, что хотел тогда, уже почти ничего не хочу благодаря этим людям. Я любил актёрство, не знаю толком, что влекло меня больше кино или театр, но я любил сцену… Когда переехали в Питер, меня отдали в художественную школу, то есть, школа обычная, но плюс всякое там рисование до самого выпуска или театралка, я учился там с четвёртого класса, вроде. Там же и познакомились с Серёжей. Серый, как эталонная мамочка, — усмехается Арс, — ходил на все мои выступления, постановки, пьесы. Хлопал стоя, когда подходил конец, он так меня в этом поддерживал, хоть и ворочал нос, когда я ему посреди уроков, мог начать транслировать «Гамлета». «Что значит человек, когда его заветные желанья — еда да сон? Животное – и всё», — как-то сказал ему это, а он на меня обиделся, потому что, как оказалось, ему хочется только спать и жрать постоянно, — смеётся Арсений тихо. — Мне нравилось жить жизни других на сцене… Нравился этот побег от реальности, где мой персонаж, то есть, я сам, ни на что не влияет, ни за что не борется, ни к чему не стремится. Да… Они считали актёрство хернёй, мама особенно. Я пытался понять, к чему, к какому наказанию ведёт какой мой «проступок», но не было никакой системы, просто какое у них было настроение, так и наказывали. И очень часто заставляли браться за словарь. Бросали его с жутко громким хлопком на стол передо мной и говорили, чтобы не выходил из комнаты, пока не выучу определённое количество новых слов, — Арс теребит нервно рукав джинсовки, глаз не поднимает. — Количество было разным, смотря на то, насколько я, видимо, их выбесил. Бывало, пятнадцать слов, бывало тридцать. Мне надо было выучить слово и его определение в точности, слово в слово, как оно было написано в словаре, если ошибался окончанием или порядком слов, этим же словарём и прилетало. Идеальное выполнение поставленной задачи, малейшая ошибка — удар… Как животное в цирках дрессировали, только книга вместо кнута… Говорили положить руки на стол и, если ошибался, ударяли словарём со всего размаха по пальцам. Вот откуда знаю столько слов, Шаст. Согласись, история не особо весёлая. Шаст ничего не отвечает, снова у него за Арса сердце и душа рвётся, он не понимает, как так можно со своим ребёнком, как так можно с Арсом, как так можно в принципе с человеком. У него не хватает слов. За время работы психологом, за время практики в лечебнице Шаст видел много проявлений жестокости и к другим людям и человека к самому себе, слышал много историй, знает, как кому-то прижигали руки утюгом, как кого-то таскали за волосы в злости, как человек сам себе волосы начинал выдирать или кусать себя до крови, знал тех, кто режет себя, знает тех, кого избивали, над кем издевались физически, знает жертв побоев и изнасилований. Антон ведь уже насмотрелся и чужой боли, и чужих страданий столько, что его, казалось бы, ничего не должно уже удивлять и тем более шокировать. Шаст относился к каждому своему пациенту, каждому клиенту в первую очередь как к человеку, и сочувствовал внутри каждому из них, сострадал им, чувствовал их боль, чувствовал их страхи и ненависть, только за Арса все эти чувства обострены до предела. Потому что Арс дорог, потому что он родной, потому что его хочется своими руками защитить, спрятать, уберечь. Потому что Антон Арсения любит. Шаст берёт аккуратно в свои ладони кисти Арса, складывая их лодочкой внутри своих рук, и целует бережно в рёбра ладоней, прикрывая тоскливо глаза. Шаст не может забрать его боль, своей хватает с головой, но Шасту так хочется это сделать, нет, даже не так, не забрать боль Арса, а избавить его от неё, хочется, чтобы она куда-то испарилась из его жизни, из его памяти, из его сердца. Нельзя вылечить человека от страшного прошлого, от дурной семьи и детства, можно научить его с этим жить, помочь ему отпустить это, но из памяти это не забрать. Как нельзя забрать всю боль Шаста, нельзя её растворить в заботе и понимании, она всё равно останется в какой-то мере. Это всё будет с тобой до конца твоей жизни, ты не можешь это вычеркнуть. Шаст не может Арсения избавить от всего этого, но он может другое. Антон может Арса защитить сейчас, может его заверить, что он никогда Арсению не навредит, что всегда будет к нему внимателен и заботлив, никогда не позволит себе сделать Арсу физически больно, не после всего, что Арсений пережил, не с тем, сколько он для Шаста значит. — Всё будет хорошо, — заверяет Шаст, утыкаясь лбом в раскрытые ладони Арса в своих руках. — Я не позволю больше никому тебе навредить, не позволю тебя обидеть, — Арсений оглаживает лицо Шаста большими пальцами по щекам, скулам, улыбается ему мягко. — Я морально уничтожу всякого, кто тебя хотя бы расстроит. — Ну, это уже лишнее, — всё с той же мягкой улыбкой говорит Арс, прижимаясь губами к волосам Шаста на макушке. — Просто будь рядом. — Буду, — обещает Антон, поднимая к Арсу лицо. — И ты будь. — Не сомневайся, — обещает в ответ Арсений, потираясь кончиком носа о нос Шаста. Антон обожает, когда Арс это делает. — У тебя холодное лицо и мокроватое, пошли уже в отель, холодно, не хочу, чтобы ты замёрз. — Да и ужин скоро, — мечтательно тянет Шаст, Арс с него только смеётся. — Кому-то лишь бы пожрать, да? — Иди в жопу. По возвращении в отель они сразу идут в столовую, разве что забегают в туалет вымыть руки. Людей на ужине больше, чем было на завтраке, но оно и понятно: они с Шастом пришли на завтрак буквально на крайнее время, когда все уже поели и ушли. Сейчас людей было больше, Арсу от этого, очевидно, некомфортно, но Шаст старается занять его беседой, чтобы Арс не отвлекался и не раздражался от парочки через три столика, которые выясняли между собой отношения. Пока Шаст доедает свою очередную мешанину всего, что ему понравилось на вид, Арсений заглядывает в телефон в целях ответить-таки на пришедшие сообщения, просматривает отчёты и резюме, которые прислали ему Ира и Окс, отвечает им кратко по делу, не забывая в конце добавить свою благодарность и слова о том, что бы он без них делал и как они его выручают. Немного удивляется пришедшему сообщению от Димы, тот пишет, что узнал от Серёжи, что они рванули в отпуск, могли его и предупредить, он целые сутки не может связаться с Шастом, просит того написать ему по возможности, что Арсений тут же передаёт жующему Антону. — Серёжа забрал сегодня Графа, — улыбается Арс, читая сообщения Серёжи. — Говорит, он совсем здоровый, не понимает, зачем ему вообще нужна была больница. И какой-то кот, кажется, грустил, когда его забирали. Бруно, скорее всего, — вздыхает Арс грустно, бедный кот, сначала смерть забрала у него одного друга, потом люди. Арсений надеется, что животному не станет из-за этого опять грустно, может именно это время с Графом его хоть как-то оживило, может, он начнёт лучше питаться… — Хм, — Арс хмурится немного, просматривая следующие сообщения от Серёжи, что ж, по возвращении в Москву Арсу предстоит много «веселья» из-за возвращения Орианы, на кой чёрт она про Арса вообще вспомнила, захотела напомнить о себе? С чего бы? Серёжа пишет, что эта невменяемая вынесла ему мозги, что спрашивает, где носят черти «главу компании», как она может развиваться без начальника и всё в таком духе. Серёжа своими глазами видел и ушами слышал, как эта стерва пыталась загнобить Оксану и отжать её «место при Арсовом дворе», говорила, что Окс слишком нерешительная, медленная и тихая, чтобы быть правой рукой. На что ей очень зло прилетело от Иры: «Она не правая рука. Левая. Правая — я. Ну, попробуй меня сдвинуть, шмандра рыжая. Ещё раз на Оксану рот откроешь, я на тебя так наору, что ты на второе ухо оглохнешь». Арсений не знает, насколько этому можно верить, он знает Серёжу и его манеру всё преувеличивать, но ещё Арс знает Иру, и это тоже вполне в её духе. Что ж, Кузнецова постепенно становится для Арсения кумиром. А ещё Серёжа с Окс пишут поздравления, на которые Арс отвечает односоставным «спасибо», едва сдерживая вздох. — Ну и как тебе первый день в Париже? — улыбается Арсений, рассматривая разморенного после ужина Шаста, когда они уже сидят на диване в своём номере. — Заебись, — многозначительно выдаёт Шаст, он шевелится совсем лениво, подползая чуть ближе к Арсу и устраиваясь головой у него на груди. — Ты спать? — Подремать, может, поели, можно и поспать. — Шаст, — смеётся Арс тепло, перебирая между пальцев завивающиеся волосы на чёлке. — Ты как те жабы из мультика. Поспали — можно и поесть, поели — можно и поспать. — Угу, — урчит довольно Шаст, ластясь к рукам Арсения, совсем как огромный кот. — Бабушка называла меня лягушонком в детстве. Вот и превратился в жабу к тридцати годам. — Дурак, — прыскает со смеху Арсений. — Может, выпустишь меня, я хочу в душ, моё потенциальное ОКР не даёт мне сидеть на диване в одежде, в которой я целый день гулял по улице. — У-у-у, картина становится всё более запущенной с каждым днём, — строит из себя серьёзного врача Шаст, за что получает от Арсения щипок в бок. — Ай, ладно-ладно, — Шаст чуть сползает с него, давая встать с дивана, и как только Арсений встаёт, тут же валится обратно, пытаясь со свои ростом хоть как-то уместиться на этом диванчике. — Ещё только восемь часов, горе луковое, не спи, — смеётся тихо Арс, наклоняясь к Шасту, чтобы поцеловать его в висок, когда тот уже прикрывает глаза, погружаясь в дрёму. — М-гу, — мычит Шаст, уже явно засыпая. Антон не знает, сколько времени прошло с того момента, как Арс ушёл в душевую, не знает, сколько тот там был, сколько он успел проспать, но, когда Арс растрясает полуспящего Антона, последнему резко не хватает воздуха. Арс выглядит потрясающе в этом огромном белом махровом халате чуть выше колена, с растрёпанными влажными волосами, от него безумно приятно пахнет и весь он от макушки до пят выглядит так, словно в эту же секунду должен оказаться в руках Шаста. — Нет-нет-нет, — уворачивается в последнюю секунду Арс, не давая к себе прикоснуться. — Иди в душ. — Бля, в натуре ОКР ведь, — вздыхает Шаст, пряча своё неимоверное разочарование от того, что не смог прикоснуться к Арсению ежесекундно. Сгребает себя кое-как с дивана, плетясь недовольно в душ. — Выше нос, — смеётся над ним открыто Арс, не разбирает ничего из бубнежа Шаста в ответ из-за двери ванной. Пока Шаст моется, Арсений заползает на кровать со стороны Шаста и снова поглощает кусочек истории, что была описана в книге Сафрана Фоера, когда слышит, как Шаст возится, выходя из ванны, снова запоминает страницу и откладывает книгу в сторону, разваливается на кровати звездочкой, типа и не делал ничего всё это время. И зачем прячет от Шаста то, что хочется читать, глупости какие-то, старые привычки, которые не имеют ничего общего с настоящей реальностью. Арс выключает пультом свет в комнате, оставляя только приглушённое тёплое свечение торшеров у кровати, потому что Антон ещё наверняка захочет почитать перед сном, потому что книга безумно интересная. Антон ещё пару минут возится в ванне, выходит оттуда и выключает свет, проходя к Арсу. — Это пиздец провокация, — говорит Шаст, приваливаясь плечом к проходу в спальню, оставаясь стоять на безопасном расстоянии, потому что не знает вообще, как себя контролировать сейчас. Арс поворачивается на бок, изгибая бровь в деланом непонимании, Шаст видит, как при повороте пола халата сдвинулись и у Арса полностью оголилось бедро. — Пиздец, — повторяет Шаст, подходя к кровати и укладываясь на Арса всем свои телом. — Судя по количеству слюны у меня во рту, мой мозг хочет тебя сожрать. — Уверен, хочет, но не этого, — ухмыляется Арс, выворачиваясь под Шастом, чтобы лежать на спине и смотреть на него. Шаст в эту же секунду впивается в губы Арса долгим поцелуем, переплетаясь языками, Шаст о выработавшейся слюне не врал, поцелуй был мокрым настолько, насколько же и грязным. Антон отрывается от губ Арса, когда чувствует, что второму уже явно начинает не хватать воздуха из-за того, что Шаст его придавил. Пока Арс пытается отдышаться, Шаст чуть привстаёт над ним, чтобы не прижимать всем своим весом, проводит широко языком по нижней губе Арса, подлавливая тихий стон. Антон забирается пальцами под халат, разводит края в стороны, оголяя грудь Арсения, начинает выцеловывать шею, спускаясь постепенно ниже, к груди. — Стой, — просит Арс отчего-то смущённо, и Антон замирает, как и в ту новогоднюю ночь, когда слышит от Арса просьбу остановиться. — Можешь сделать кое-что для меня? — просит Арс хрипло, пока уши начинают пылать алым. Шаст смотрит с ожиданием и открытым вопросом, пока Арсений чуть привстаёт и, не вылезая из-под Шаста, достаёт коробочку с украшением, дотягиваясь до тумбочки. — Вот, — протягивает Арс, руки отчего-то подрагивают, но Арс слишком сильно хочет увидеть Шаста в этом, чтобы отступить назад из-за смущения. Шаст садится на бёдрах Арса, перенимая коробку из его рук, бегает любопытно глазами от лица Арсения к коробке в своих руках, Арс кивает, мол, открывай. — Я понимаю, что ты такое не носишь, — хрипит смущённо Арс. — Но как представил тебя в нём… — Арс, — у Шаста слова в горле комом застревают, Арс прав, Шаст такое не носит, это не его стиль, не его типаж украшений, но Шаст может Арсения понять в этой маленькой фантазии и желании увидеть в украшении. — Оно для меня слишком… Экстравагантное, — решает обозначить именно этим словом украшение Шаст, рассматривая чёрную бархатную ленту с малахитовым кулоном. — Я не прошу носить, хоть раз надеть, пожалуйста, — просит Арс, кое-как садясь в кровати. Арс видит, что стоит ещё раз сказать «пожалуйста» и Шаст сдастся, но ему всё-таки хочется воспользоваться своим маленьким козырем, а может, Арсению просто хотелось сказать об этом Шасту, хотелось, чтобы он знал… — Надень, пожалуйста, в честь Дня рождения… — Что? — Шаст хмурится резко, переводя свой взгляд окончательно от ленты к лицу Арса, тот улыбается как будто немного виновато, склоняет голову чуть на бок. — Арс, у тебя сегодня День рождения? — Ну, сегодня, вроде, с утра двадцатое марта было, — пожимает плечами Арс. — Выходит, так. — Почему ты мне не сказал? — совсем теряется Шаст. — Потому что терпеть не могу этот праздник? — морщится Арс. — День как день. — Это не просто день, это день, в который ты родился, — негодует Шаст. — Нет, день, в который я родился, был тридцать семь, ну, уже получается тридцать восемь лет назад, а сегодняшний день просто… — С Днём рождения, Арс, — прерывает эту его проповедь Шаст, целует крепко в губы, зарываясь пальцами одной руки в волосы на затылке. — Но почему не сказал, почему не любишь так этот праздник, что даже не предупредил? — Догадайся, — фыркает Арс. — Семья. Всё как обычно, все дети думают, что их День рождения — это их особенный день, когда никто тебя не наругает, не обидит, все будут делать, что тебе хочется и так далее. Каждый праздник верил, что так и будет, и в каждый День рождения мне показывали, что нет ничего в этом дне особенного, это не мой день, этот день совершенно обычный. — Это твой день, — говорит твёрдо Шаст, — только твой. Если бы я знал, я бы с самого утра тебе это показывал. Это твой день, и это не обычный день, он твой, а потому самый прекрасный, что может быть в году, — говорит Шаст уверенно, осыпая лицо Арса поцелуями. — Я обязательно подарю тебе что-нибудь позже… — Не надо, — просит Арс, — достаточно того, что ты сейчас здесь. Во всех смыслах. Шаст снова притягивает его к себе, держа одной рукой за подбородок, целует в губы очень порывисто и страстно, ёрзает немного на бёдрах Арса. Рука, что была на подбородке, оглаживает шею, опускается по груди, цепляя чувствительные соски, рваные вздохи срываются с губ в поцелуй, рука замирает на животе. — Застегни, — просит Шаст в губы, не отстраняясь толком, он передаёт украшение в руки Арса, отдавая ответственность за это его желание полностью в его руки, но с его разрешения, вот такой вот парадокс. Безумно приятно ощущались тёплые пальцы на шее, лента украшения легла как влитая на кожу, точно повторила все повороты и изгибы, малахит, чуть качаясь, висит ровно над ямочкой между фигурных ключиц. Арсений спрашивает, не туго ли, после чего застёгивает сзади карабин, расправляет аккуратно пальцами ленту. Мысли, которые настойчиво лезут в голову, Арса насколько пугают, настолько же и возбуждают, но это, нет, лучше не задумываться о том, что это выглядит почти как элегантный ошейник, лучше не думать о том, с какой покорностью Шаст позволил на себе застегнуть цепь. Арсений не хочет Шаста подчинить, заковать, не хочет лишить его свободы, но он хочет забрать у него всю ответственность, чтобы Шаст хотя бы здесь, в кровати с Арсом, мог полностью отпустить каждую мысль, не управлять ничем. Не желание забрать свободу — необходимость забрать ответственность. Вот, что Арс видит в этой покорности Антона и желании Арса взять руль в свои руки в постели. — Ну и как? — спрашивает тихо Шаст, выглядывая смущённо из-под полуопущенных ресниц. — Красиво, — говорит честно Арс, едва справляясь со своим дыханием. — Красивый, — поправляется он, — ты красивый. Безумно. — Поверю на слово, — улыбается зажато Шаст, — но только сегодня. — Нет уж, — качает головой Арс, он ворочается на кровати, заставляя Шаста встать с себя, подводит его за руку к зеркалу на дверце шкафа возле кровати, — смотри, — просит Арс, держа Шаста за плечи. И Антон смотрит на чёрный махровый халат, в который одет, Шаст выше Арса почти на голову, смотрит на руки Арсения у себя на плечах… Смотрит не на себя. И Арс это замечает, поворачивает голову Шаста прямо к зеркалу, заставляя смотреть именно на самого себя. Арсений чуть приспускает халат, оставляя обнажёнными острые выразительные плечи, поправляет Шасту мокрые после душа волосы. — Смотри, — повторяет Арс. — Ну, я выгляжу почти как работник элитного эскорта, — хмыкает Шаст, рассматривая худые плечи и выпирающие ключицы, чёрную ленту на своей шее. Сразу чувствуется, насколько по-разному они друг друга чувствуют. То, что для Арса в Шасте красота, для Антона — изъян. — Ты выглядишь потрясающе, — урчит Арс в шею, которую покрывает поцелуями по линии чёрной ленты. — И пиздец как горячо, — шепчет низко в самое ухо, тут же проводя языком по кромке ушной раковины, отчего у Шаста бегут искры по позвоночнику. Арс отводит их обратно в кровать, укладывает Шаста, принимаясь тут же губами и руками исследовать каждый сантиметр кожи. Повторяет пальцами каждый изгиб, очерчивает выразительные линии ключиц, плеч и рёбер, стаскивает с них обоих халаты, оставляя их с Антоном полностью обнажёнными друг перед другом. Никакого смущения между ними уже не было, только желание, страсть, которая смягчалась нежностью и любовью. Шаст переворачивает Арса на спину, принимаясь уже сам осыпать всё тело поцелуями, прикусывая, словно не сдержавшись, кожу на некоторых местах, не сильно, не делая больно, целует сразу же, заставляя сердце сладко ныть от этой заботы и трепета. — Есть ещё какие-то желания на сегодня? — спрашивает тихо Шаст, потираясь носом о скулу, пока руки крепко держали за бёдра ёрзающего Арсения на месте, большие пальцы круговыми движениями гладили бедренные косточки. — Есть, — кивает Арс, притягивая Шаста так, чтобы его ухо оказалось возле его губ, шепчет едва слышно, словно сейчас открывает Антону самый важный секрет: — Я хочу тебя в себе. — Арс..! — Шаст отодвигается резко, словно обжёгшись, смотрит на Арса сверху взволнованно. — Я хочу, Шаст, — это не звучит требовательно, это звучит почти как мольба. — После той ночи, — продолжает отчего-то шептать Арсений, — когда ты сказал, что не пойдёшь так далеко, потому что у меня не растянуты мышцы, знаешь, чем я занимался вечерами на протяжении недели? — Арс чуть усмехается, снова подтягивая лицо Шаста к себе, так что носы почти соприкасались. Арсений смотрит прямо в глаза, у Антона сейчас зелень в радужке, как он и думал, потемнела до оттенка малахита. — Растягивал себя сам. — Блять, — ругается Шаст, чуть ли не рыча. — Я подготовился в душе, тебе больше не о чем волноваться, — заверяет Арсений. — Просто дай нам то, что хочется. Пожалуйста, Шаст. — Как будто я могу отказаться, — вздыхает он, прижимаясь лбом к ключицам. — Но я совершенно не знаю, что делать, я… У меня не было ничего с мужчинами, я не знаю, как и что, Арс, я боюсь сделать больно или неприятно, у меня тут нет никакого опыта. — Будет, — хмыкает Арс, — а пока давай ты просто будешь делать то, что я говорю, договорились? — Арсений видит, насколько Шаст смущён, насколько возбуждён и распалён, тоже видит, но Арс не боится, что Антон не сможет себя контролировать или сделает ему больно, Арсений уверен в том, что всё будет хорошо, потому что в любом состоянии, даже будучи возбуждённым и пьяным, Шаст всегда заботился о нём, не позволял себе грубости и резкости, и сейчас, до какого бы состояния своими словами и действиями Шаста бы ни довёл Арсений, Антон будет осторожен и аккуратен. Кивком принимая правила на сегодняшнюю ночь, Шаст чуть отодвигается от Арса, даёт ему привстать. Арсений достаёт из ящика тумбочки перенесённые из косметички смазку и презервативы, от которых Антон старательно отводит глаза, но не может того же сделать, когда засматривается на Арса: как двигаются упругие мышцы под кожей при движении, как ходит вверх-вниз грудь при сбитом от возбуждения дыхании. Шаст помнит, какие эмоции в нём вызывали шрамы Арсения первое время, но сейчас он не видит в этом травм и тёмного прошлого, сейчас Шаст смотрит на них просто как на ещё одну часть Арса, как на его родинки и изгибы тела, это часть его, которую Шаст любит так же сильно, как и всего Арса, а может, Антон просто любит Арсения со всем, что с ним «не так». Арс говорит, что растягивал себя в душе, но уже прошло какое-то время и это надо обновить, Шаст сам вызывается попробовать, на что Арсений, словно поощряюще, гладит его по щеке. Арс объясняет, как быть, что делать, чего делать не стоит, как лучше и чего делать точно не надо, Шаст не замечает, как смущение куда-то уходит, испаряется попросту, Антон учится, запоминает и, как всегда при этом, весь его мозг концентрируется на запоминании, на осмысливании, Шаст кусает губы уже не от волнения, а от желания наконец попробовать сделать всё то, о чём Арсений говорит, на практике ведь лучше запоминаешь, быстрее учишься, или это уже необходимость дотронуться скорее до тела Арса? Закончив со всеми объяснениями, Арс наконец отдаёт тюбик со смазкой Шасту, говорит ему, чтобы не спешил, но и не боялся действовать, обещает говорить, если будет что-то не так, Шаст просит о том, чтобы Арс, главное, не хвалил его сейчас, если он будет делать правильно, по крайней мере, не так, как он обычно хвалит его в постели, иначе у Антона может не хватить терпения, во что Арсений, впрочем, не особо верит. Шаст открывает смазку, выдавливает сразу себе на пальцы достаточно много, она немного холодная, и Антон растирает её между своих пальцев, чтобы разогреть, потом размазывает по длине фаланг, смазывая достаточным образом, пока только два пальца. То, как Арс наблюдает за каждым его действием: прямо, не отрывая глаз, внимательно — немного смущает, но больше всё-таки распаляет. Шаст подкладывает Арсу под поясницу одну подушку, вводит первый палец на две фаланги — никакого внутреннего сопротивления, мышцы абсолютно расслаблены, растянуты. Арс говорит, чтобы вставлял сразу и второй, а там уже помедленней. Шаст слушается, размазывает смазку по стенкам изнутри, Арсу с его сосредоточенного лица хочется смеяться, но возбуждение этот смешок подавляет. Шаст видит, как при движении двух пальцев у Арса дёргается член. Два пальца тоже двигаются уже вполне свободно, Арс поддаётся навстречу движениям, бурчит что-то разочарованно, когда Шаст достаёт пальцы, но лишь затем, чтобы добавить смазки и третий палец. Шаст добавляет медленно третий палец, чуть разводит их в стороны внутри Арса, очень аккуратно и медленно, слышит сверху нечленораздельные звуки, свидетельствующие о том, что он делает всё правильно. — Стой, — чуть ли не взвизгивает Арс, когда, не прекращая движения пальцами, Шаст приникает губами к основанию члена и проводит языком по стволу вверх. — Почему? — не понимает Шаст, боясь, что сделал что-то не так пальцами внутри. Пока стоит оставаться однозадачным? — Потому что я так кончу… — Я думал, в этом смысл, — ухмыляется Шаст самодовольно, повторяя слова когда-то сказанные Арсением. — Ты знаешь ответ: да, но не так быстро, — хрипит Арс. — Я хочу кончить именно от того, что ты внутри. — Не говори такое вслух, пожалуйста, — сипит Антон, утыкаясь лбом в бедро Арса. — Ты уже можешь… Только медленно, — просит Арсений, хоть ему вовсе не стоило уточнять про скорость, потому что Шаст и так будет с ним осторожен, не будет торопиться. — Хорошо, — отвечает односоставно Шаст, потому как на большее его сейчас попросту не хватает. Арсений раскрывает презерватив, понимая, что у Антона сейчас скользкие руки и он не справится с упаковкой сам, разве что зубами, но Арсений сейчас не готов подобное видеть. Шаст забирает из его рук презерватив, доставая его окончательно из упаковки, сразу же раскатывает его одним движением по всей длине члена. Шаст понимает, что ему необходимо сейчас быть медленным не только для Арса, но и для себя самого, потому что уровень возбуждения зашкаливает, весь член влажный из-за стекающей обильно естественной смазки, даже это прикосновение к себе, пока надевался презерватив, било под дых. Надо быть очень медленным. Шаст смазывает собственный член обильно смазкой, достаёт из Арса пальцы, ещё раз убедившись, что Арсений растянут и смазан достаточно. Арс слышит, как у Шаста сбивается дыхание, когда он приставляет ко входу головку, уже это вызывает сильный всплеск внутри, Арс касается мягко руки Антона, дотягиваясь до неё пальцами, успокаивает этим касанием, даёт веру в себя и в то, что всё хорошо. Шаст успокаивает своё дыхание и поддаётся чуть вперёд, входя только головкой, но уже это вызывает бурю внутри, Антон снова прикрывает глаза, стараясь дышать глубже, сдерживает себя, чтобы не вбиться одним резким толчком по самое основание в одуряющую сейчас тёплую тесноту. Арс делает это сам, съезжает бёдрами вниз, насаживаясь на член Шаста плавным движением почти до конца. Антон шипит какую-то брань, Арс даже не уверен, что это был русский, прижимается лбом к изгибу плеча Арсения, снова пытается взять под контроль собственное возбуждение. — Вот так, — шепчет ободряюще Арс, прижимая к себе голову Шаста одной рукой, второй гладя его бережно по лопаткам. — Отдышись и погнали. — Куда погнали, придурок несчастный, я кончу через два толчка, дай мне успокоиться, только огонь в масло подливаешь, — бурчит Шаст. — Огонь в масло? — смеётся тихо Арс. — Блять, ну, масло в огонь, перепутал местами, подумаешь, — Шаст дышит около минуты: вдох-раз-два-три-выдох, и так минуту, дыхание выравнивается, ощущения перестают быть чрезвычайно острыми, Антон берёт себя в руки. Шаст покрывает поцелуями шею Арса, говорит неожиданно: — Терпеть не могу засосы. — М… — И оставлять их не люблю, но у меня всё буквально чешется, чтобы поставить тебе один на самом видном месте, чтобы все понимали, что ты занят, — говорит Шаст раздосадованно, словно эти мысли заставляют разочароваться в самом себе. — Хочу пиздец. — Ну так поставь, — отвечает тихо Арс. — Я не буду ругаться. Шаст молчит какое-то время, Арсений чувствует его горячее дыхание на своей шее, чувствует, как Антон прижимается губами к месту возле сонной артерии, но не всасывает кожу, не оставляет засос, только тёплый поцелуй и тут же отстраняется. — Не буду, — качает головой Шаст. — Ты мой, но ты не принадлежишь мне как вещь. Я не имею права тебя как-то метить. Да и не здорово это… Ни с физической точки зрения, ни с психологической. Слышал эти истории, как от неудачных засосов внутренние кровотечения начинались? Пиздец, да? — не понятно, кому сейчас Антон это рассказывает и кого больше убеждает, себя или Арса, но Арсению безумно приятно то, что Шаст всё-таки это не сделал. — Это же, по сути, обычный синяк, повреждение капилляров или сосудов, чего там, в душе не ебу, я не медик. Не хочу, чтобы тебе что-то болело, а засосы, вроде, болят… Арс закрывает Шасту рот своими губами, снова толкается бёдрами чуть вверх, а потом снова насаживается на член до половины. Антон вцепливается крепко руками в его бока, толкается сам бёдрами вперёд, входя до основания рефлекторно. — Хочешь сейчас поговорить ещё о классификации синяков? — ухмыляется Арс, отстраняясь от губ Шаста. — Точно не сейчас, — мотает головой Шаст, делая ещё один плавный толчок, выбивая из их с Арсом лёгких весь воздух. Шаст старается двигаться мягко и медленно, иногда бёдра всё-таки делают рефлекторно толчки чуть более быстрые, за которые Шаст тут же извиняется, осыпая Арсения поцелуями. Шаст постоянно спрашивает, всё ли он делает нормально, не торопится ли он и всё в таком духе, а Арса по-настоящему ведёт от этого небезразличия и трепета, он чувствует себя пьяным, словно выпил в одиночку бутылку красного вина. И высшая степень этого опьянения наступает в тот момент, когда Шаст находит необходимый угол и при каждом толчке проходится головкой по простате. Теперь Арс не скупится на похвалу, а Шаст понимает, что их обоих надолго не хватит. Ритм становится чуть быстрее, но толчки Шаст не позволяет делать себе более резкими, сохраняет плавность и осторожность, чтобы не травмировать, чтобы не сделать неприятно или больно. Когда отчётливо чувствует подходящий пик, Антон сжимает в ладони член Арса, принимаясь дрочить в ритм своим движениям. Арса накрывает первым, всего на пару секунд раньше, а Шаст не может сказать, кончил ли он сам от всего, что было, или только лишь от того, как крепко его внутри сжал Арс, когда кончал, и от того, как выстанывал низко и хрипло имя Шаста. Спустя несколько минут чистой эйфории, когда фейерверки уже перестают плясать перед глазами, Шаст находит себя лежащим на Арсении, скатывается сразу же, понимая, что не даёт тому нормально дышать, выходит из него аккуратно, тут же стаскивая с себя презерватив, завязывая его, откидывает пока на пол. — Ты как? — спрашивает Антон взволнованно, замечая, как Арс, до сих пор не проронивший ни звука, прикрывает глаза. — Арс? — Хорошо, — улыбается Арсений, держа глаза всё такими же закрытыми. — Потрясающе, Шаст. У меня просто мушки перед глазами и в ушах шумит. Возраст такой, — смеётся Арс. — Возраст не при чём, — бодает лбом в грудь Арса Антон. — У тебя просто давно не было секса. — Наверно, ты прав, — улыбается Арс, приоткрывая глаза, чтобы посмотреть на Шаста: спутавшиеся волосы, мокрые от пота, глаза блестят от удовлетворённого возбуждения, щёки горят лёгким румянцем, чёрная лента на шее подчёркивает её тонкость и длину. — Какой же ты красивый, — урчит довольно Арс, притягивая к себе лицо Шаста и целуя в губы с любовью, что переполняла грудную клетку. — Я бы тебя сфотографировал… — Сфотографируй, — улыбается Шаст. — Нет, — качает головой Арс. — Ошибки других людей научили меня тому, что что-то лучше не фотографировать. Особенно интимное, личное… Да и я хочу, чтобы это осталось только в моей памяти и нигде больше. — Люблю тебя, — Антон потирается трепетно кончиком носа об угол челюсти, повторяя линию подбородка, Арс не отвечает, только целует снова Шаста в губы, отвечая на слова этим поцелуем, и Антон всё чувствует, всё понимает. — Я пойду первым в душ, ладно? — просится Арс как-то жалобно, будто всерьёз думает, что Шаст может его не пропустить. — А то смазка внутри уже как-то не очень приятно ощущается… — Иди, конечно, — тут же выпускает Арса из кровати Шаст, — а я пока тут немного кровать приберу. Когда Арсений возвращается из душа, туда идёт Шаст, он справляется куда быстрее, потому что ему и мыть ничего изнутри не надо было. Словно только в душе Антон понимает, что вообще произошло этим вечером. Блять. Он так волновался, так боялся насчёт этого, а Арсений смог сделать всё таким лёгким, Шаст сейчас анализирует свои ощущения, психологические, потому что физические анализировать не надо, там и так всё понятно: Антону с Арсом было охуенно, приятно и горячо. С точки зрения физиологии ничего в осмыслении особо не нуждалось, Шаст только надеется, что он всё-таки делал всё правильно и Арс не скрывал какого-то дискомфорта. С точки зрения своих психологических ощущений есть о чём подумать, что-то было хорошим, а что-то совершенно таким не было. Хорошим было то, что касалось напрямую Арсения, то, как с ним было спокойно, как он смог Шасту всё объяснить, как с ним всё казалось правильным, словно только так и должно быть. Но вот что Шасту точно не понравилось — это его собственное желание, которое он Арсу озвучил, он хотел Арса пометить, оставить засос. Этот визит в Париж показал Антону, насколько у Арса было много интимных и романтических отношений, он ведь это и так знал, просто не было ещё такого, чтобы он прямо видел тех, с кем Арс был в кровати. Ну, кроме Андрея, но там всё было совсем по-другому, там Шаста, может, и беспокоила поначалу ревность, но потом, со знанием определённых вещей, это беспокойство стало совершенно не о том. А сейчас Шаст снова начинает ревновать. Шаст ревнивый человек, он знает это наверняка, он ревнив до той степени, что сам себе иногда становится противен. Он ревнует друзей, ревновал Поза к Серёже, когда те начали общаться, ревновал Иру и как подругу, и как девушку к другим людям. Шаст ревнует и семью, ревновал, когда папа начинал общаться с другими детьми, когда они отдыхали на пляже, ревновал, когда они просили подкинуть их в воду. Ревновал маму, когда та вышла замуж повторно, ревнует до сих пор, словно боится, что новый муж может как-то занять место, нет, даже не место папы, а его место, место опоры и единственного мужчины рядом, словно он может забрать место Шаста в мамином сердце. Антон ревнивый человек, слишком ревнивый, и что делать с этим сейчас, когда он любит всей душой человека, который чёртов ловелас, привлекателен внешне, флиртует с окружающими в шутку, привлекает к себе много внимания и был в отношениях слишком со многими… Шаст не знает, что с этим делать. Но что-то делать надо, потому что если ревность наслоится на злость, с контролем которой у Шаста есть проблемы, будет полный пиздец. — Почему ты выглядишь так, словно проводил кому-то сеанс в душе? — сильно хмурясь, спрашивает Арс, когда Антон возвращается в кровать и заползает к нему под бок. — Прости, — вздыхает Шаст, обнимая Арса двумя руками и закидывая на него ногу. — За что? — тишина затягивается, Арсений понимает, что ему не ответят, вздыхает только, зарываясь пальцами в волосы Шаста. — Всё хорошо? — Наверно, — странно отвечает Шаст. — Рассказывай, — просит Арс, ложась на бок лицом к Шасту. — Шаст, ну что случилось?.. — Ничего, — качает головой Антон. — Просто я. — Ты случился? — улыбается Арс, но улыбка сникает, когда Арс видит, что Шаст снова себя за что-то винит, что-то снова копает в себе. — То, что ты случился, это прекрасно, Шаст, для меня это самое прекрасное. — У тебя бывает такое, что ты начинаешь чувствовать себя маленьким? Не в смысле ребёнком, а просто… Физически как будто становишься каким-то маленьким и хрупким..? — Бывает, — кивает Арсений. — Тебе не страшно в эти моменты? — Страшно, наверно, — чуть хмурится Арсений. — Но когда я чувствую себя маленьким рядом с тобой, мне спокойно. — Это хорошо, — улыбается Антон. — Мне тоже рядом с тобой спокойно… Но когда я чувствую себя маленьким, мне, в принципе, некомфортно, неуютно как-то… — Это потому что тебе это непривычно, потому что всю жизнь пытаешься быть взрослым и сильным для всех, — успокаивает Арс, гладя по лопаткам. — Но тебе не надо быть постоянно таким. Я люблю тебя любым, я принимаю тебя и абсолютно слабым, нам ведь не надо постоянно быть сильными для всех. — Арс… — Что? — улыбается Арс немного сонно. — Ты сказал это, — едва шевелит губами Шаст от удивления. — Что сказал? — не понимает Арс, чуть хмурясь, а потом повторяет сказанное у себя в голове. — Боже, — Шаст не может сдержать широкой улыбки от вида удивлённого Арса. — Я сказал это. — Ага, именно это ты и сказал, — смеётся Шаст неверяще. — Я сказал, что люблю тебя! — подскакивает на кровати Арс, принимаясь тыкаться губами в лицо Шаста, куда попадёт. — Я люблю тебя, — радостно повторяет Арсений, чувствуя, как внутри остаётся только самое хорошее, только лишь бесконечно светлое и тёплое. Арс повторяет это столько раз, словно пытается за один вечер компенсировать все те разы, что ответить Шасту не мог, Антон не устаёт повторять, что он тоже любит. Внутри остаётся только самое светлое, самое доброе. Даже засыпая, Арс бормочет о том, что любит Шаста. Внутри остаётся только счастье.