Про доверие, психологов и оригами

Утром Шаст застаёт интересную картину: Арсений сидит в кровати со стоящими в глазах слезами и… читает его книгу. Причём, как успевает отметить Антон, Арс уже её дочитывает, в то время, как он сам был только где-то на половине. — Ты, что, всю ночь читал? — удивляется сонно Шаст и совершенно не понимает реакции Арсения в этот момент: тот становится резко перепуганным, захлопывает книжку, отбрасывая её тут же в сторону, выглядит так, словно его застали за чем-то очень компрометирующим и неприличным. — Ты чего? — хлопает спросонья глазами Шаст в удивлении. У него на щеке ярко красное пятно, на котором остался отпечаток складок от одеяла, что свидетельствовало о хорошем крепком сне, во время которого он совсем не шевелился и не ворочался. — Я в душ, — говорит как-то топорно Арсений, тут же вылезая из кровати. Шаст вообще не понимает, что происходит и что это за реакция. Зато понимает другое: когда Арс встаёт, у него резко напрягаются мышцы спины и ног, он двигается зажато, и Антон понимает, что у Арса болит задница. Твою мать, всё-таки он делал что-то неправильно вчера, да? И эта отстранённость Арса сейчас… Блять, Шаст что-то конкретно сделал не так? — Арс, — Шаст ловит за руку, едва успевая привстать и поймать Арса, пока тот не ушёл в ванную. — Болит, да? Я был слишком резким? — Что? — Арс вообще не понимает, о чём его сейчас спрашивают, но эта в край виноватая моська Антона, раскаяние и сожаление на его лице Арсению совсем не нравятся. Ему требуется секунда, чтобы понять, о чём сейчас думает Шаст. — Всё хорошо, — улыбается Арс мягко, тут же возвращаясь в кровать и обвивая Антона руками. Целует его трепетно в переносицу. — Болит немного, даже не то чтобы болит, так, некоторый дискомфорт. Но в этом нет никакой твоей вины, Шаст. Просто это вполне закономерно, когда не трахаешься ни с кем вот так больше года. Это просто мышцы, — успокаивает Арс. — Надо обработать и всё будет нормально. Это пройдёт, как только секс станет хоть с какой-то регулярностью, — улыбка становится шире, когда Арс видит, как у Антона покрываются лёгким румянцем щёки. — Точно? — спрашивает Шаст совсем уж жалостливо. — Я… Ничего не повредил? Не травмировал? — Нет, — отвечает Арс мягко, но с достаточной твёрдостью, чтобы Антон наконец перестал думать, что с его стороны был какой-то косяк. — Всё хорошо. Ты должен понимать, что растяжка минимизировала последствия, потому что, будем говорить честно, пальцы не особо сравнимы с твоими размерами, — Арс поражается с себя: он так спокойно говорит о таком, Шаст для него действительно особенный и самый уютный человек, если так можно сказать, с ним нет никаких таких неловкостей, но при этом это и не звучит как-то грязно, это просто честность, которую никто из них не поймёт превратно. — У меня и бёдра немного болят от физической нагрузки. Но ты же не виноват в том, что я их держал на весу, потому что хотел обнимать тебя ими за пояс, — усмехается Арс, снова целуя в кончик носа. Шаст успокаивается: если Арсений говорит с ним об этом так спокойно и не пытается сделать вид, словно всё отлично и ничего ему не болит, значит, это действительно естественно после первого секса с проникновением спустя такое время. — Ты делал всё правильно, — закрепляет мысли Шаста Арсений, — к тому же, ты ведь делал всё, как я говорил, так что ты сейчас, получается, сомневаешься не только в себе, но и во мне как в учителе? — Дурак, — фыркает Шаст, окончательно успокаиваясь, укладывается головой Арсу на грудь. — Почему ты так вскочил? Я подумал, что ты не хочешь со мной разговаривать… — Не совсем, — вздыхает тяжело Арс. — Я не хотел говорить про то, про что ты начал со мной говорить. — Про книгу? — хмурится Шаст, снова ничего не понимая. — М-гу, — мычит Арс, прикрывая глаза от удовольствия, когда пальцы Шаста начинают выводить круги на его животе. — Почему? Что в этом такого? — продолжает хмуриться Антон, повторяя пальцами линии рёбер Арса. — Просто не люблю, когда кто-то видит, что я читаю. Шаст больше ничего не спрашивает. Ему не надо долго думать, чтобы понять, с чем это связано, к тому же Арсений буквально вчера ему рассказывал про то, как родители заставляли его штудировать словарь, Шаст догадывается, почему у Арса такие сложные и неоднозначные отношения с книгами. — Я буду закрывать глаза, когда ты читаешь, чтобы не видеть, — улыбается успокаивающе Антон, целуя в уголок челюсти. — Спасибо, — выдыхает Арс с искренней благодарностью. У каждой пары есть свои причуды, у каждой пары есть свои договоренности и тайны, общие секреты или желания, о которых знают только они. В той книге, что они сейчас оба читали, есть много примеров таких пар: с причудами, со странностями в отношениях. Была там пара, что устроила друг другу музей: женщина поместила за стекло первые башмачки своего мужа, его медаль морпеха, фотографии и так далее; и муж сделал такой же музей для неё в другой комнате. Была пара, что создавала по всему дому места, которые называли «ничто», в эти места они могли уходить, когда хотели побыть одни, и когда кто-то из них находился в «ничто», второй не должен был его трогать. Была пара военного журналиста, который всё никак не мог оставить свою работу, жена никак не могла дождаться его дома, пока он ездил по всему миру и делал репортажи, а когда она умерла, он вернулся домой и больше не выходил из своей квартиры вообще. У каждой пары есть какие-то странности и причуды, у кого-то они больше и страннее, у кого-то обычнее и незаметнее. Их место, их песня, их коктейль, их фильм и их причуды. Кажется, Арсений с Шастом нашли свою первую причуду: потому что с того момента каждый раз, когда Арс брал в руки книгу, Шаст либо оставлял его одного в комнате, либо ложился рядом и закрывал глаза, чтобы не видеть, как тот читает, а Арсению это почему-то нравилось до безумия. Десять дней в Париже пролетают гораздо быстрее, чем им обоим хотелось бы. Арс успевает показать Шасту то, что должен увидеть в Париже каждый турист. Начали они, конечно, с Эйфелевой башни. Шаст рассказывает ему, что в детстве её постоянно называл «Эльфеева башня» и, кажется, на полном серьёзе был уверен, что это как-то связано с французскими эльфами. Арс с него смеётся и рассказывает похожую историю с коверканьем названия достопримечательности: когда он был маленький, то ли не выговаривал, то ли так прикалывался над сестрой, она рассказывала ему тогда много чего, читала книги, ему тогда лет пять было, а может и меньше, у них тогда ещё всё было хорошо и Аня любила его всем сердцем, Шаст говорит, что она и сейчас Арса любит, просто всё стало в разы сложнее, и Арс даже ему верит. Так вот, в то время она читала ему много всякой всячины из энциклопедии, и там была глава про Софийские соборы, и маленький Арсений, ну, никак не мог выговорить это и постоянно называл их «советскими заборами», за что мама ругалась, а Аня так сдерживала смех, что у неё начинали течь слёзы. Шаст думает, что что-то определённо в Арсе начало меняться, об этом говорит факт того, что он начал вспоминать с детства, с семьи какие-то светлые и счастливые моменты, которые у него всё-таки были. И Шаст уверен, что это связано с последним визитом Ани, и тем, что Антон смог донести до Арса, что она искренне о нём беспокоится и хочет помочь. Словно Арс сам себя убеждал всё это время, что во время его детства и школы происходило только что-то плохое, но сейчас он начал вспоминать хорошее: как Серёжа ходил на его театральные постановки и хлопал ему стоя, как сестра читала ему в детстве. У Арса начинают всплывать счастливые воспоминания, и это однозначно хорошо, Арсений отпускает тёмное из души. — Я думал, она больше, — говорит Шаст, когда они рассматривают Эйфелеву башню на расстоянии. — Только не засирай её, а то французы тебе её в задницу засунут, — смеётся Арс с лица крайне сосредоточенного Шаста. — Засирать башню мог только Ги де Мопассан. — Кто это? — склоняет голову вбок Антон, рассматривая железную конструкцию. — Французский писатель и поэт, — улыбается Арс. — В целом башня Эйфеля считается одним из первых значительных рывков в дизайне. Интересная форма, простота исполнения, выразительность материала. Её построили буквально за два года. — Это долго или..? — Ну, смотри, для сравнения тебе архитектурный чертёж Гауди храма Святого Семейства в Барселоне. Его начали строить в 1882 году. Знаешь, когда достроили? — Не-а. — В 2026. — В смысле? — хмурится Шаст, поворачиваясь резко на Арса. — Он всё ещё не достроен, — улыбается Арсений, смотря на любопытствующего Шаста. — Строится до сих пор и считается, что достроится через три года. Сто лет строить один храм. Одни материалы старые, другие новейшие, даже посмотреть чисто внешне и видно, что половина храма отстроена куда раньше, чем вторая, материалы разные… Так что да, Шаст, два года на башню ушло. — Прикольно, — хмыкает Шаст. — Так а ты не закончил про того поэта. — А, да, — кивает Арс. — Ги де Мопассан после постройки башни везде писал, что эта страхолюдина видна из каждого окна в Париже, где бы ты ни был, ты её будешь видеть, всюду на неё натыкаться и жить так невыносимо, — смеётся Арсений. — И однажды его увидели в ресторане на верхней площадке Эйфелевой башни, у него спросили: «Как же так, месье, вы везде пишете, как ненавидите это место, а сюда пришли». Знаешь, что он ответил? — ухмыляется Арс. — «Это единственное место, откуда я её не вижу». — Хорош, — смеётся Шаст с Арсом. — Выкрутился. — Ещё и с шиком, — улыбается Антон. Арсений спрашивает, хочет ли Шаст подняться пообедать в ресторан башни, чтобы её не видеть, и тот со смехом отвечает, что любит места менее понтовые для еды, более тихие, а туда он бы поднялся только для того, чтобы посмотреть панораму. Арс говорит, что Эйфелева башня не лучшая смотровая площадка, он знает место получше для этого и лучше дождаться вечера, потому что вечером Париж куда красивее, Шаст ему верит. Остаток дня они гуляют по паркам и скверам, разглядывают памятники французских деятелей, чьи имена мало что говорят Шасту, но Арс о некоторых даже ему что-то рассказывает. Шаст говорит, что тут мало пуделей, Арс пытается его подколоть, ссылаясь на стереотипное мышление, ну правда, Франция — это же круассаны, башня, пантомима и пудели. Арс правда хочет подшутить, но не может, потому что понимает, что эти слова Шаста объясняются лишь тем, что этот несчастный хочет встретить какую-то даму с собачкой и попроситься поиграть. Ну, с собачкой, не с дамой, разумеется. Антон в этой своей любви к собакам, конечно, абсолютный ребёнок, с которым Арсений иногда не знает, что делать. Хотя конкретно в этой ситуации он точно знает, что должен сделать: разрешить Шасту завести собаку — что он уже и сделал, так что осталось только дождаться того момента, когда они с Антоном найдут хорошую квартиру. Вечером они поднимаются на смотровую площадку, к которой их проводит Арс, там не очень много людей, но Шасту бы хотелось, чтобы тут вообще никого не было, кроме них с Арсом, о чём он говорит второму прямо, на что Арсений улыбается: это желание Шаста наконец хоть немного изолироваться от людей приятно, это не о том, что он становится похожим на Арса: затворником и человеком, не переносящим человеческое общество — нет, это говорило Арсу о том, что Шаст наконец даёт себе отдыхать от людей, хочет сейчас держаться от них немного порознь, потому что наконец признал для самого себя, что устал от них и их проблем. — Красиво, — вздыхает влюблённо Шаст, рассматривая мерцающие огни Парижа, когда небо уже окрасилось в пурпурный и синий. Арс смотрит больше на Антона, думает, что красивый именно он, с развевающимися на этой высоте, чуть отросшими волосами, с блестящими от восторга глазами Шаст гораздо красивее всей панорамы Парижа. — То, как ты смотришь сейчас на город, — говорит Арс, облокачиваясь на перила смотровой площадки рядом с Антоном, — напоминает мне, как я смотрел на Питер, как только туда приехал, — улыбается Арсений немного грустно. — Я был влюблён в этот город, к Москве никогда ничего такого не испытывал и, видимо, не испытаю. Но и в Питер не вернусь… Слишком много… Слишком много плохого, — вздыхает судорожно Арс. — Школа, вуз, ограбление, лечебница. Шаст чуть разворачивается к Арсу, смотря уже только на него, отводя глаза от города, Шасту кажется, что его взгляд никак не меняется в этот момент, потому что Арсений вызывает в нём точно такое же восхищение, как этот город, как эти виды. — Я не знаю, что значит чувствовать прямо-таки любовь к городу, — говорит Шаст. — К городу, к месту, к стране. Я знаю только любовь к своим людям, и не важно, где они будут. Если бабушка с мамой будут на Марсе, я буду любить Марс. Если ты будешь в Антарктиде, я буду любить Антарктиду. А тебя это гложет? — тихо спрашивает Шаст. — Что ты живёшь в городе, который особо не любишь? — Не знаю, — пожимает плечами Арс. — Я не думаю об этом. Наверно, привык уже. — Я думаю, любой город можно полюбить, — Шаст подходит вплотную к Арсу, обнимает его за плечи, прижимая к себе. — Легко любить вот такой вот красивый и сверкающий город, а ты попробуй полюбить то, что всё в изъянах и трещинах. Арс почему-то уверен, что сейчас Шаст говорит вовсе не про города, а может, Антон говорит только про это, просто Арсений нашёл метафору там, куда Шаст её совершенно не вкладывал. Но это правда. Легко полюбить человека идеального, блестящего умом и красотой. Легко полюбить такого Арса, которого видят все. А попробуйте полюбить его настоящего: со шрамами, травмами и всеми тараканами в голове. Серёжа смог, Оксана смогла. Шаст смог. — Я люблю тебя, — говорит шёпотом Арс, когда он говорит это осознанно, в груди ещё немного сжимается что-то, холодеет немного, но Арсений справляется с этими чувствами. — Я тебя сильнее, — улыбается Шаст, тут же утыкаясь губами Арсу в висок. Десять дней в Париже проходят слишком быстро, Арсу хочется заставить их идти медленнее, повиснуть на огромной часовой стрелке мирового времени, чтобы оно остановилось. Но дни летят. Более, чем быстро, но не менее счастливо. Арсений показывает Шасту Триумфальную арку и Лувр, не заходя вовнутрь. В основном, они просыпаются с утра, плетутся на завтрак, потом идут целый день гулять, без экскурсий, без особого плана — им обоим так нравилось. Шли в случайном направлении, а когда находили что-то интересное, включали геолокацию и смотрели в гугле, что они, собственно, нашли. Было в этом что-то гораздо более увлекательное, чем заранее смотреть куда пойти, а потом туда добираться, так они были словно какие-то сыщики за сокровищами, только каждый день не знали, что ищут и что найдут. После дня с прогулкой возвращались в отель, шли сразу на ужин, Арсу казалось, что завтрак и обед в отеле — это любимая часть их отдыха в Париже для Шаста. Ни на что так восторженно он не реагировал, как на шведский стол, Арс старается не подкалывать по этому поводу, но получается не всегда. Арсений может даже сказать, что Шаст наконец начал набирать нормально вес, что не могло не радовать, но что означало, что Арсу надо бы проследить за Шастом, потому что тот хомячит как не в себя. Ну, пока можно за него просто порадоваться. Вечера проходят по-разному, но так или иначе кончаются постелью. Не обязательно сексом или какими-либо интимными ласками, но даже просто валяться друг с другом в постели было неимоверно приятно. Но это не отменяет и секса, который всё-таки был. Не просто был, а был потрясающим, и с каждым разом становился всё более охеренным, потому что и тело Арса уже привыкало, и Шаст постепенно всему учился. Антон позволяет застегнуть на себе украшение, прикрывая в этот момент глаза покорно, чуть склоняя голову вниз, ещё одна их причуда, Арс умирает каждый раз, как это видит. Но особенно их выводит из душевного равновесия седьмая ночь в Париже. Они выпили по бокалу красного вина в номере и этого, видимо, хватило, чтобы раскрепостить что Арса, что Шаста в нужной мере. Арсений садит их на кровати так, чтобы Шаст был ровно напротив зеркала и всё то время, пока Шаст не кончает от откровенных ласк, Арс заставляет его смотреть на отражение. Что ж, вот это был пиздец полный. Но пиздец охуенный, Антон пытается разобраться в своих мыслях и чувствах с утра после этой ночи, проанализировать как-то свои ощущения, почему было так горячо видеть себя с Арсом во время всего, что там Арсений вытворял, со стороны. И в тот момент, как бы двусмысленно, грязно или пошло это ни звучало, но в тот момент Шасту нравилось, как он выглядел, как он выглядел рядом с Арсом, не так словно кто-то из них прикольный аксессуар для другого, а так, словно они потрясающе смотрятся вместе. Или это всё ещё не то? Антон не знает, как это толково объяснить даже самому себе, но ведь и не всё обязательно объяснять: просто Шасту нравятся они с Арсом, ему нравится он сам, когда они с Арсением. Это начинает превращаться в какую-то странную форму зависимости. Шаст делает совместные фотографии с Арсом, становится рядом с ним, когда тот возится с утра возле зеркала, пытается уловить любое мгновение, когда можно увидеть своё отражение рядом с Арсом, увидеть собственную красоту, которая каким-то странным образом открывается его глазам рядом с Арсением. Шасту кажется, что у него едет крыша, в голове происходит что-то не совсем нормальное. Может, лучше было не замечать и отрицать собственную возможную красоту и привлекательность, чем то, что происходит сейчас: видеть всё это рядом с Арсом и становиться зависимым от этого ощущения, когда смотришь на себя и тебе нравится то, что ты видишь? Мозги Шаста немного отдохнули за неделю, а теперь они, видимо, соскучившиеся по работе, опять агрессивно начинают шевелить шестерёнками и пытаются найти то, что в Шасте не так. Но, может, единственная проблема Антона в том, что с ним всё в порядке? Антон всё чаще возвращается к самокопанию. Последний вечер перед вылетом обратно в Москву они сидят в ресторане на одной из смотровых площадок с видом на прекрасный вечерний Париж. — Я возвращаюсь мыслями в тот момент, когда мы с тобой в самолёте обсуждали значимость каждого человека и влияние одного на другого, — говорит Арс почти шёпотом, когда они, уже наевшись, просто стояли и любовались ночной панорамой. — А ещё думаю про то, какая могла бы быть про нас история… — В каком смысле? — не понимает Шаст. — Если бы однажды про нас появилась история, книга там или фильм, понимаю, что это не имеет смысла, но просто представь, как будто бы это возможно, — Шаст представляет, кивает Арсу с лёгкой улыбкой. — Я подумал, что это была бы неплохая история, и она была бы не просто про людей. Не просто романтическая драма с двумя мужиками, — Арсению внезапно захотелось покурить, странное желание, подпитанное некой атмосферой, которое возникает у него крайне редко, но бывает время от времени, и обычно он его тут же удовлетворяет, но сейчас понимает, что это делать точно не будет. Шасту нельзя курить и чтобы курили рядом с ним, так что Арс перебьётся. — Это была бы история про человека, который спас огромное количество людей, прекрасного психолога, у которого единственным, кого он не смог спасти, был он сам… — Арс замолкает на мгновение, словно ловя грусть от собственных сказанных слов, Шаст его не перебивает. — Но, я надеюсь, эта история закончится тем, что этот мужчина научится наконец спасать и самого себя, не прятать это глубоко-глубоко внутри, изматывая и убивая себя. Научит наконец доверию и самого себя. — Ты думаешь, я не доверяю тебе, Арс? — спрашивает Шаст совсем тихо с ощутимой тоской. Он устраивает свою ладонь поверх руки Арсения, лежащей на ограждении смотровой площадки. — Я думаю, что ты всё ещё слишком много держишь в себе, — вздыхает Арс. Тут хорошо, на крыше, шум от улицы снизу доносится приглушённым гулом, музыка в ресторане играет совсем тихо. Гораздо громче всего этого для Арса кажется звук ветра вперемешку с их с Шастом дыхания. — В тот день, когда я начал тебя потихоньку разговаривать, чтобы ты открылся мне, я подумал, что в твоей голове слишком много всего и сразу, но подумал, что надо начать именно с отца, с утраты. И это было верным. Но я почему-то расслабился, когда мы с этим разобрались. Я как будто забыл, что это было далеко не единственным, что, очевидно, мучает твою голову, — Арс бегает глазами по огням города, кусает губы, пытаясь что-то сформулировать с своих мыслях. — Я словно думал, что разберёмся с этим и всё сразу станет хорошо, но ведь есть ещё куча вещей в твоей голове, которые тебя терзают, да, Шаст? — Арсений поднимает на Антона глаза, смотрит как-то жалостливо. — Почему ты так думаешь? — поджимает губы Шаст. — Потому что я вижу тебя, — отводит снова глаза в сторону Арс. — Так же, как ты видишь меня, Шаст. Я вижу, что у тебя внутри что-то происходит и мне непонятно, что именно, но я вижу, что оно доставляет тебе не самые приятные ощущения. Может, эти мысли не такие сильные, но, видимо, они утомляют тебя своим количеством. Как ты пригрузился тогда, после первой ночи, ты так и не сказал, что было в твоей голове, как ты сейчас периодически выпадаешь из реальности с абсолютно грустным лицом… — Арс… — Я… Я, с одной стороны, хочу задать очень эгоистичный вопрос: это из-за меня? Я что-то делаю не так? Я тебя чем-то не устраиваю? — Арс не даёт Шасту ответить, и так видит ответ на его лице. — Да, дело не во мне. Но я не могу сказать, что это хорошо, я думал, станет ли мне легче, если пойму, что не я влияю на твоё настроение в этом случае, почувствую ли я облегчение, когда узнаю, что дело не во мне? Нет. Не почувствовал. У Шаста внутри груди всё дрожит, он сжимает время от времени руку Арса порывисто, ему совсем не нравится, как Арсений сейчас говорит: то, что он говорит, с какой интонацией, с каким лицом. Всё это выглядит так, словно Арс хочет ему в конце этой речи сказать: прости, я так не смогу, Шаст — и уйдёт от него. Антона начинает трясти. — Я вижу, как ты пытаешься быть лучшим человеком рядом со мной, — продолжает говорить Арс. — Лучшим, чем ты есть на самом деле. Но мне это не нужно, Шаст. Мне не нужно, чтобы ты играл героя или что-то в этом роде. Перестань притворяться скалой, которая всё осилит и всё потянет. Я не понимаю, почему ты так старательно пытаешься скрыть себя. Как я спросил, интересны ли тебе картины, ты так нерешительно отвечал, словно реально думал, что после того, как скажешь, что тебя это не интересует, я стану худшего мнения о тебе. И это не единичный случай такого. Мне кажется, будучи психологом, ты был со мной более честен, чем сейчас, — говорит Арс совсем тихо, у него окончательно грустнеют глаза, у Шаста, кажется, разбивается сердце. — Я тебя как-то подвёл? Почему ты боишься рассказать мне то, что у тебя в голове? — Арс… — Знаешь, это бы даже было вполне в стиле моей жизни: единственный человек, к которому я смог почувствовать доверие — не в силах довериться мне. — Но всё не так. — Разве? — изгибает одну бровь Арсений, смотря прямо Шасту в глаза. — Если я сейчас попрошу тебя рассказать всё, что тебя грызёт последние дни, а тебя что-то грызёт, даже не отнекивайся, ты сможешь мне рассказать абсолютно всё? Если ты что-то утаишь, я-то этого не узнаю, но для тебя это покажет всё более, чем ясно. Готов ли ты доверить мне каждого таракана в своей голове? Ты со мной будто только в радости, Шаст. И я имею в виду именно твою радость. Каждый раз, когда ты показывал грусть или боль, всё это происходило стихийно. Как тогда на кладбище. Ну или когда тебе просто физически не хватает сил держать уже эту грусть в себе, как это было, когда у вас были разборки с Ирой, или когда ты думал, что я вернусь к Андрею. Не было такого, что ты просто доверил мне свою боль, потому что решил её доверить, чтобы без моих просьб выговориться. Ты можешь сейчас рассказать мне всё, что тебя грызёт? Или не сможешь рассказать мне вообще ничего из этого? Или расскажешь пару вещей, спрятав за ними то, что мучает больше всего? — Всё не так, — повторяет Антон, чуть качая головой. Его поглощает отчаяние, и корень этого чувства в том, что Арс прав. Но Шаст всё равно отрицает: по привычке, по устоям — не знает зачем. Арсений ничего не отвечает на это, отводит их с Шастом в гостиницу, только в номере решает в последний раз поднять эту тему, чтобы либо закрыть её окончательно, либо сделать вид, словно этого разговора не было. — Значит, всё в порядке, мне просто показалось, да? — улыбается Арс, окончательно пряча от Антона глаза. В этот момент Шаст чувствует, словно этот вопрос Арсения какой-то решающий, и что тут есть не просто ответы, а верное и ошибочное решение. И Шаст знает, какой ответ верный, а какой ошибочный, Антон знает, что ошибка может что-то загубить, уничтожить, но ошибку ведь можно исправить потом? Может, Шаст не готов, не хочет открываться Арсу сейчас, но у него же будет шанс сделать это потом, открыться позже. «Да, будет шанс сделать это потом. Как сыграть с папой в шахматы», — приходит в голову неожиданная мысль, полная яда и презрения. У Шаста сводит всё болью в груди, глаза блестят от выступивших слёз, ком застревает в горле, давя на голосовые связки, но Антон упрямо глотает его и говорит едва слышно: — Не в порядке, — качает головой Шаст. Люди должны учиться на своих ошибках. Никакого «в другой раз», никакого молчания. Арсений наконец смотрит на него прямо. Это было правильное решение. — Потому что это я. Со мной, блять, просто не бывает всё в порядке. Никогда не было и не будет. Я просто какой-то двинутый, со мной всегда что-то не так. Что не так сейчас? Да хуй его знает. Может, то, что я терпеть себя не могу. Волосы, лицо, тело, голос — я всё в себе не переношу. Не переносил. А тут ты. И я смотрю на себя, когда ты просто рядом, и я себе нравлюсь, а так не должно быть, я не должен себе нравиться. В смысле, блять, нет, не в этом смысле. В том смысле, что ты либо нравишься себе, либо нет. А это херня какая-то. Ты постоянно говоришь о том, что я красивый, но я всегда знал, что всё ровно наоборот. Но ты так говоришь об этом, и я словно начинаю верить, а меня это пугает, потому что для меня это кажется странным: всю жизнь быть уверенным в одном, а по факту начать сомневаться во всём этом, просто из-за того, что ты говоришь обратное. Знаешь, как для меня это выглядит? Словно ты влияешь на меня так же, как влиял на Андрея. Ты же как-то промыл ему мозги. И я не про то, что ты заставил меня любить тебя, нет, Арс, это было моё решение, мой выбор: остаться с тобой, любить тебя, попытаться с тобой быть, — Шаст чувствует, как ком снова подступает к горлу, ощущение, что он сейчас не выговаривается, а блюет этими словами. Ощущение омерзительнейшее, только вот за ними приходит облегчение, пусть и с мерзким осадком. — Я о другом, ты ведь смог вбить в голову Андрея как-то мысли о том, что свободы для человека не существует, потому что все от чего-то зависимы. Ты вбил ему это в голову, и не только это, но и многое другое, что было в той твоей тьме. И что если ты точно так же внушаешь мне сейчас что-то, только в этот раз внушаешь светлое. Только вот никакого значения не имеет, потому что это в любом случае внушение, это манипуляция. Я не понимаю, как ещё это можно объяснить, как такое вообще может быть: ты говоришь постоянно, что я красивый, и я, который всю жизнь наверняка знал, что это совсем не так, вдруг начинаю казаться себе красивым, — у Арса просто отвисает в этот момент постепенно челюсть, у Шаста дрожат в глазах слёзы, но не проливаются, он растерян, расстроен, но не подавлен. — Я всю жизнь считаю, что пою, ну, так, средненько, ты говоришь, что тебе нравится слушать, и я пою в три раза больше, хоть терпеть свой голос не могу. Я всю жизнь винил себя за то, что не был с папой, что не смог всё понять, всего один разговор, пару дней, и ты смог это всё развеять, словно этого не было, а я с этим пятнадцать лет мучился! — всплёскивает руками Шаст. — И я не понимаю, как это может быть, как это возможно вообще. Какое может быть объяснение, кроме того, что я просто стал от тебя зависим так же, как и все, кто был рядом с тобой, только ещё больше вляпался, потому что люблю тебя всей душой. И я знаю, я верю, что ты тоже любишь меня, Арс, но я… Мне страшно, — говорит Шаст рвущимся голосом, они встречаются глазами, и у Арса всё разбивается внутри от вида такого Шаста: это другая уязвимость, это другой страх, нежели то, что Арс видел раньше. — Мне страшно так нуждаться в ком-то, потому что… Потому что, Господи, — Шаст пытается отдышаться, — потому что единственный человек, в котором я так сильно нуждался, мёртв. И я просто не перенесу ещё одной потери, поэтому мне так страшно. Я не могу тебя потерять, — Шаст срывается на плач совершенно неожиданно, у него трясутся ладони, которыми он стремится прикрыть лицо, голос с дрожащим вздохом звучит смешанным скулежом. Арсений обнимает крепко за плечи, шепчет какие-то обещания, заверяет Шаста в чём-то, но Антон его почти не слышит в этот момент, эти внезапные сильные всполохи эмоций из-за того, что он постоянно подавлял всё в себе, накрывали его волной с головой. И всё, что сейчас может Шаст — вжиматься пальцами в чужие плечи. — Со мной ничего не случится, — доносится до ушей Шаста. — Со мной всё ведь в порядке, было и будет. А сам я от тебя никуда не уйду, ну, что же ты, боже, Шаст… — Я сам всё испорчу, — всхлипывая говорит Шаст. — Я всегда всё порчу. И здесь всё похерю. Просто приревную, не сдержу злости и всё. И сам всё разрушу. — Нет, — мягко говорит Арсений, он проводит Шаста вглубь номера, усаживает его на диван, отходит на секунду, возвращается со стаканчиком воды, заставляет Шаста пить. — Я тебе не позволю, — говорит Арс нежно, но оставляя в голосе твёрдость. — Каким образом? — смеётся горько Шаст, отставляя в сторону стакан. — Дашь запереть тебя в башне, чтобы никто, кроме дракона Шастуна не видел? — Нет, — качает головой Арсений, — не будет из нас никто никого нигде запирать. — Тогда как ты не позволишь мне в ревности всё сломать? Потому что к этому всё ведёт, Арс, — Шаст выглядит так, словно вот-вот расплачется вновь. — Я всегда был пиздец ревнивым, ко всем. А с тобой… Я всю неделю изнутри разрываюсь. Паскаль, Жанет, какие-то женщины, которые тебя взглядом сжирали, лучше бы они так на свои завтраки смотрели. Какая-то там Ориана, которая знает о тебе дохера всего. Я не могу не ревновать. У меня не получается. Я научился контролировать злость, горечь утраты, грусть, гнев, тоску, зависть, что угодно, но не ревность, её не смог. Потому что не понимаю, откуда её вообще во мне столько, не понимаю, откуда она идёт, не могу с ней справиться. И ненавижу это в себе. Говорю себе, надо быть выше этого, это деструктивное чувство, никто тебе не принадлежит, нет ничего страшного в том, что у него были бывшие, как будто у тебя не было их, нет ничего такого в том, как они на него смотрят, тебе не злиться надо, а гордиться, потому что он выбрал тебя. Нет, не выходит. Всё равно ревную. Пиздец как. И как ты не позволишь мне в этом чувстве всё засрать? — Предупреждён — значит, вооружён, — шепчет Арс, он садится рядом с Шастом и прижимается своим лбом к его лбу. — Теперь я знаю нашего врага номер один, знаю потенциальную опасность. И я не позволю ни тебе, ни твоей злости, ни твоей ревности забрать то, что у нас с тобой есть. Я люблю тебя, Шаст, — вздыхает Арс тяжело. — Не мучай, пожалуйста, ни себя, ни меня. А насчёт того, с чего ты начал, Шаст, у тебя правда с головой не порядок, — Антон немного отстраняется, чтобы заглянуть нормально Арсению в глаза: Арс говорит это без какой-то злости или разочарования, улыбается мягко, не оскорбляет Шаста, а говорит это с такой же теплотой, с какой обычно называет его «дураком» или «придурком», любяще так, типа ты дурак, конечно, но мой дурак, так что всё нормально. — Ты думаешь, что это внушение? Думаешь, какая-то манипуляция над твоими мозгами? Получается, ты мне внушил мысль о том, что я не такой уж и плохой человек, хоть я всю жизнь и думал, что я мудак отбитый, да? — Шаст хочет что-то возразить, но сразу же захлопывает рот, понимая, к чему сейчас Арсений клонит, что пытается до него донести. — Разве ты мне это внушал, Шаст? Не совсем так, верно? Ведь есть огромная разница между тем, чтобы внушить что-то человеку и тем, чтобы донести до него что-то. Или скажешь, что я не прав? — Шаст поджимает губы, опуская глаза в пол, может, он и правда непревзойдённый идиот? — Я дико перепугался, когда ты начал всё это говорить, но ещё больше, Шаст, ещё больше я обрадовался, знаешь, почему? Наверно, потому что я наконец смог тебе что-то внушить, да? Наверно, потому что я смог поменять тебе мозги, да-а-а? — Да понял я уже, — бурчит Шаст, а Арсений поднимает к себе его лицо, держа за подбородок, заставляет посмотреть прямо в глаза. — Я обрадовался, потому что ты наконец начал понимать то, что я пытался до тебя донести, — улыбается Арс, оставляя короткий поцелуй на уголке губ. — Потому что ты наконец начал понимать то, о чём я говорил всё это время. Ты не поддался какому-то внушению, ты начал смотреть. Я бы хотел сказать моими глазами, но нет, ты сам начал понимать свою красоту, и в этом нет ничего плохого, в этом нет и ничего отталкивающего. Любить себя не равно быть самовлюблённым или нарциссичным. Нравиться себе — самое прекрасное, что может быть у человека. Любить другого прекрасно, но любить себя — это бесценно, Шаст. И если то, что я говорю, наконец до тебя начало доходить, если благодаря моей любви ты наконец сможешь полюбить и себя, начнёшь видеть себя таким, какой ты есть: привлекательным, красивым, очаровательным — то я буду продолжать говорить всё, что говорил, в три раза больше, в пять раз чаще. — Это точно будет излишне… — Нет, не будет, — отрезает Арсений, качая резко головой, не даёт Шасту и шанса на то, чтобы снова закрыться в себе и начать думать, что с ним что-то не так. — Знаешь, в чём твоя главная проблема? Ты думаешь, что с тобой что-то не так. Но с тобой всё в порядке, Шаст. Насколько это возможно для человека, для людей. Ты же сам сказал, тогда ещё, в суде, нет абсолютно здоровых людей, у всех есть какие-то травмы, опыт негативный и положительный, у всех есть какие-то заскоки, тараканы. Это то, что делает одного человека непохожим на другого. Снова тот же вопрос, Шаст, почему ты готов прощать другим людям то, что они какие-то «не такие», но хочешь достичь какого-то нереального порядка и идеала внутри себя? Твои травмы, твоя боль, твои заскоки и причуды — в этом нет ничего странного, ничего плохого. Это то, из чего состоим все мы. Не только из этого, разумеется, но точно не без этого. Нет людей без странностей. Просто надо к своим привыкнуть, ну, если они не такие типа людей убивать по вторникам, — Шаст прыскает со смеху, вспоминает вдруг один момент. — Знаешь, — улыбается Шаст. — В тот день, когда я сидел с тобой в ломке, ты разрешил мне зайти в ту комнату с оригами, а потом позвонила Ира и момент испортился. — Угу, — хмыкает Арс с улыбкой. Ему кажется, это было так давно. — А ты всё равно туда залез потом. — Угу, — кивает Антон, тихо смеясь. — Знаешь, что я думал, когда открывал дверь? Я думал, лишь бы там не было трупов или чучел животных. — Вот какого ты был обо мне мнения, засранец! — смеётся возмущенно Арс, заваливая их с Антоном на диван, прижимая к своей груди крепко голову Шаста. — Да не то чтобы! Нет-нет, я просто, не знаю, почему-то в голове было именно это, — смеётся Шаст. — Вот настолько я был психованным в твоих глазах, да? — Арс принимается в шутку ерошить волосы Шаста, и это снова навевает воспоминания о прошлом, как Шаст ровно так же схватил его после того, как Арсений сказал, что Шаст хреново почистил лук. И это было так давно… — Да не-е-ет, — тянет Шаст, смеясь в голос, — ну, может, наполовину от такой психованности. — Козёл, — фыркает Арс, обнимая Шаста ногами. — К слову о странностях, вот тебе наглядный пример: мои оригами. Разве это вписывалось в определение нормы? У всех свои странности, у меня ещё ладно, это было как-то аргументировано прошлым. А как ты объяснишь заскок Серого? Он принципиально не пишет металлическими ручками. — Чего? — смеётся Шаст. — Я серьёзно! — улыбается во весь рот Арс. — Я всё пытался узнать, какого хрена, Серый, у тебя был в жизни Джон Уик, который убил кого-то только не карандашом, а металлической ручкой или что? Попробуй ему когда-нибудь металлическую ручку дать что-то написать, он же как дурак от неё отмахнётся, тупым карандашом предпочтёт царапать. — А у Димы, походу, реально клептомания, — улыбается Шаст. — Он постоянно что-то подтыривает, причём неосознанно, просто держит что-то в руках, а потом у него это в кармане. Мы как-то были в гостях у Серёжи, потом уходим, смотрю, Поз сигарету какой-то синей зажигалкой подпаливает. Я удивился, потому что он свою оранжевую жигу только недавно купил, не могла она так быстро закончиться. А он такой: «Бля. Я, походу, зажигалку Серого снёс», — смеётся Шаст. — Так это были вы! — восклицает Арсений, улыбаясь во весь рот. — У Серёжи же постоянно кто-то в гостях, вот мы и не определили, что вы снесли! — В смысле? — усмехается Шаст, выворачивается в руках Арса, чтобы смотреть на него. — Я приехал к Серому с ночёвкой. Утро. Завтрак. Этот несчастный ходит по дому, не может зажигалку найти. Плиту зажечь нечем, — Арс начинает говорить чуть громче, чтобы Шаст слышал его за собственным хохотом. — Ищем. Не нашли. Серёжа такой, ну, видимо, кто-то из гостей снёс, — Шаст чуть ли не плачет от смеха, утыкаясь лбом Арсу в грудь. — Паскуды! Мне пришлось идти к соседям спички просить! — Шаста накрывает окончательно. — Простите, простите, — говорит Шаст, пытаясь отдышаться после смеха. — Только Серому не говори. Кто старое помянет, тому глаз вон. — Ну-ну, — фыркает со смеху Арс. — Димку в гости звать не будем, — улыбается Арс, а Шасту так хорошо становится от того, как Арс назвал Поза, от мысли, что у них скоро будет общий дом, их дом, а они все семья, и Арс как будто уже и всех близких Антона в эту семью принял. — Думаешь, спиздит твои хрустальные графины? — снова заходится смехом Шаст. — Козёл, — улыбается Арсений. — Пепельницу уж точно будем прятать, её проще в карман засунуть. — Давай не будем сегодня ложиться? — просит Шаст. — Мне нравится этот вечер. Не хочу, чтобы он заканчивался. Арсений улыбается мягко, смотрит на Шаста со всей переполняющей грудную клетку нежностью и заботой. — Что пожелаешь, солнце, — улыбается Арс, оставляя два коротких поцелуя: один на лбу, второй на щеке. — Мне очень нравится, когда ты так меня называешь, — откровенничает Шаст. — Называй меня так почаще. А может, и не надо почаще, тогда можно привыкнуть. А если привыкнешь, это не будет так душу греть. — Какой же ты всё-таки дурак, — посмеивается Арс, — но любимый. — Но дурак. — Но самый любимый, — Арс трётся кончиком носа о переносицу Шаста, тот чуть подтягивается вверх, чтобы поцеловать Арса в губы. — Думаешь, отоспимся завтра в самолёте? Мы прилетим в Москву никакими. — Поедем к Серёже, заберём Графа, а потом будем дома спать втроём целые сутки, — мечтательно тянет Шаст. — Ну, с Графом втроём, а не с Серёжей, — добавляет поспешно Антон, чуть хмурясь, с чего Арс смеётся в голос. — Мне хочется посидеть как можно дольше. Уютно так. Вроде, чужая страна, отельный номер, а чувство будто я дома. Наверно, потому что я везде себя так чувствую рядом с тобой. — У нас вечер откровений, — улыбается Арс, это не вопрос, а констатация факта. — Тогда откровенничаем до рассвета? — До рассвета. Можно и ещё дольше, и до самого конца. Всегда. — Значит, откровенничаем и ностальгируем, такое настроение, да? — смеётся Арс. — Давай тогда переоденемся с уличной одежды, сгоняем в душ и сядем обратно только с чаем? — Звучит идеально, но я боюсь нарушить момент, — признаётся Шаст. — Боишься уснуть в душевой? — Козёл, — фыркает тут же Шаст. — Пойдём вместе? Через пару минут они возвращаются на диван, уже после душа, в майках, в которых спали, и трусах, сидят на диване, обвившись друг вокруг друга конечностями, пьют чай, заваренный Арсом, с маленькими булочками с маком, которых накупил Шаст. — Что ты подумал, когда мы с тобой встретились в первый раз? Какое-то первое впечатление? Первая мысль? — любопытствует Арс, ну, правда, раз уж у них сегодня внезапно начался вечер воспоминаний, то почему бы и не спросить о таком. — Хм, я подумал, ого, какие потные ладошки, — Шаст сжимает губы, чтобы спрятать улыбку. — Что? Не-е-ет, скажи, что ты шутишь! — Шаст качает коротко головой, и Арс тут же прячет своё лицо в ладони, бубнит что-то обречённо. — Какой ужас, я ведь даже вытер перед рукопожатием. — Не особо помогло, — всё-таки смеётся Шаст. — От меня хоть потом не несло? — Шаст мотает головой. — Ну, слава богу, хоть что-то. Я ехал в тот день на метро, в зимнем пальто было дико жарко, запарился. — Ты был в куртке. — Ты запомнил и такие детали? — усмехается Арс. — Я забрал её у тебя, чтобы в шкаф повесить, запомнил. Наверно, потому что обычно так не делаю, обычно я всегда просто показывал клиентам, где шкаф. — А с чего ты так передо мной плясал тогда? — ухмыляется Арс, заглядывая Шасту в глаза. — Ну, я понял, что тебе очень жарко по твоим ладоням, — Арсений снова обречённо стонет, а Шаст смеётся: — Ладно-ладно, я просто увидел сразу человека, которому очень некомфортно тут находиться, я хотел создать максимально уютную атмосферу, хотел, чтобы ты расслабился. — И как с этого ты перескочил в то, чтобы толкать меня с крыши, резко нависать надо мной, когда я сижу в кресле, и хамить? — Я делал это, потому что заметил, что только в состоянии раздражения ты начинаешь быть искренним, честным. — «Потому что когда Вы беситесь, я вижу Вас», — хмыкает Арс, вспоминая слова Шаста в их первый сеанс. Антон кивает, запихивая в рот целую булочку. — А как ты понимал, в какой момент надо надавить, а в какой наоборот задобрить? — Шаст только пожимает плечами легкомысленно, и Арс понимает, что не то чтобы Шаст это прямо понимал, скорее, он это просто чувствовал, вот и объяснить не может. — Почему ты начал так активно клеиться ко мне именно на втором сеансе? На первом ты ничего такого не делал. — Я правда был дико уставший в тот день, Шаст, я тебе не врал тогда. У нас были очень тяжёлые две недели, презентация нового проекта, я был высушен, я так много раз порывался забить на всё, развернуться и поехать домой. Я очень хотел спать, мне болела голова, руку сводило периодически, я просто хотел оказаться побыстрее дома в кровати. — И всё-таки ты до меня доехал, — улыбается Шаст. — Да, — кивает Арсений, — у меня есть такой прикол, что если я что-то запланировал, я там буду, живой или мёртвый, но план должен быть выполнен. — Перфекционизм себе во вред. — Возможно, — пожимает плечами Арс. — Но если бы не это, я бы сейчас не сидел тут, — Арсений проходится цепочкой нежных поцелуев по линии челюсти, — с тобой. Ты, конечно, бесил меня пиздец как, Шаст. — Чем? — Тем, что лезешь мне в душу так нагло, тем, что узнаешь что-то обо мне, даже когда я отмалчиваюсь. Меня бесило, что моё молчание иногда говорило тебе больше, чем мои слова. И ты не верил ни во что, что я пытался приврать. — Ты ужасный лжец, Арс, — смеётся Шаст. — Во-первых, этот прикол, когда ты весь сеанс сидишь с опущенными глазами, а потом, — Шаст привстаёт на локтях, состраивает каменное лицо, передразнивая Арсения в те минуты, когда он Шасту врал, раскрывает глаза чуть шире и не моргает, смотря ровно Арсу в глаза. — Да, ну, нет, не может это быть настолько палевным, — не верит Арс. — Да-да, — ржёт Шаст. — Вот так вот смотрит сидит, как тот мем с девочкой на первое сентября. «Глаза свои раскрыли и смотрят!». — Нет, — смеётся Арсений почти горько, сводя брови к переносице. — Не так это было. — Отвечаю, — кладёт руку на сердце Шаст. — А как ты в этот момент ещё и каменел весь, тут сидишь такой, — Шаст разваливается полусидя как-то вальяжно, — а потом врать начинаешь и сразу, — Антон выпрямляется резко, вдыхая полной грудью и напуская на себя самый серьёзный вид. — Ты просто открытая книга! — Для других так не было! — негодует Арсений. — Другие и психологами не были, — фыркает Шаст почти высокомерно. — Мне ещё нравилось, как ты начинал пиздеть дохуя не по теме, как только чего-то не того касались, — Арс едва сдерживает себя, чтобы не закатить глаза. — Что вы подразумеваете под «оступился»? — вспоминает старый разговор Шаст. — Мы ведь тогда говорили про Андрея? — Арс кивает. — Андрея, который пошёл на ограбление. А ты такой: «Ну, так, чутка ошибся, оступился, промахнулся. Я вот яблоню в детстве соседнюю обворовал, продал яблоки на рынке, а потом чёт-то там купил», — кривляется Шаст, показывая Арсения. — Напиздел ведь, не было никакой яблони? — Не было, — улыбается Арсений, Шаст и правда видел его всегда как открытую книгу. Тогда его это бесило, сейчас Арсу это нравится. — Но мне не стыдно, потому что я считаю, что спиздануть психологу, который слишком резко начал подбираться к правде, это вполне оправданно. А вот, что не оправданно… — Толкать с крыши? — пытается угадать Антон. — Хвастаться своими умениями в дрочке в чужом доме, — лыбится широко Арс. — Бля, — Шаст прикрывает краснеющее лицо ладонью. — А потом ещё начал расспрашивать меня про то, когда у меня в последний раз кто был, ты хоть понимаешь, какой провокацией это для меня выглядело? — Это и была провокация, — признаётся Шаст с полыхающими щеками. — Неосознанная, но… Когда ты спросил, предлагаю ли я свою кандидатуру на переспать с тобой, я понял, что в принципе… А я и не против, я только за. — Шаст, ну ты пиздец, конечно, — пристыжает немного Арс, но только в шутку, у него взмывают вверх брови в деланном изумлении, Шасту и так слишком неловко, а этот бес из него окончательно пытается душу выбить. — Ещё и полез ко мне целоваться в новогоднюю ночь. «Чего ты хочешь на Новый год?». «Тебя», — передразнивает крайне низким голосом Арсений, опошляя этот момент до невозможности. — Я имел в виду, что ты мне нравишься! — Это звучало как «я хочу тебя трахнуть»! — с претензией возражает Арс. — Я ещё лежу такой, думаю, ну пиздец, приплыли. — Приплыли, у меня тоже это часто в голове проскакивало! — смеётся Антон. — О, я ещё помню, как ты дёргал плечами, когда тебе что-то не нравилось, это было очень забавно и очень заметно, ты ими как-то так передёргивал, словно хотел смахнуть с себя мой вопрос, это очень смешно выглядело со стороны. — Смешно, то есть вот это, — Арс ведёт плечами, — смешно, да? — а Шаст реально начинает ухохатываться с него. — Ой, а ты бы видел себя с вот этой самоуверенной ухмылкой, — Арсений показывает её на своём лице. — Не бойся, малыш, я всё устрою, — кривляется Арсений, изображая мину Шаста, когда он напускал на себя неискреннюю уверенность в себя и язвил. — Ой, а я самый пиздатый, — не отстаёт от кривляния Шаст, он делает какой-то неоднозначный жест рукой, словно отбрасывает в сторону длинные волосы, выпрямляется, делает крайне томный взгляд. — Тот самый мем с бабой: «Я самая пиздатая, блять. Понятно вам, уебы?». — Да не выглядел я так! — Помнишь, как мы встретились в метро? — Арсений смотрит на него взглядом а-ля такое забудешь. — Это было пиздец жутко. Я сижу, учу. Поднимаю глаза, и на меня просто вот так вот, — Шаст раскрывает широко глаза, не моргает, с его выразительной мимикой, конечно, всё это выглядит в край гиперболизированным, но от того и более забавным. — Смотрит, блять. Я чуть не сдох. Но потом… Блять, Арс, вот опять… Мы тогда даже ещё и близко не были вместе, а я умудрился тебя приревновать. — Да, я знаю, — успокаивает Арсений. — Когда мы уже вышли, я сказал, что смотрел не только на тебя, и ты как будто обиделся, был раздражённым, я понял, что ревность. Шаст, я видел, что нравлюсь тебе. — Видел? — удивляется Антон, чуть хмурясь. — Но почему тогда перестал подкатывать ко мне? — Хотел тебя уберечь от себя, — вздыхает Арс. — Прямо идеально у меня получилось, преуспел, конечно. — Я рад, что в этом у тебя ничего не получилось, — фыркает Антон. — Не пойми превратно, дело в том, что я более чем доволен теперешним раскладом. Счастлив, что всё сложилось именно так. — Я боялся за тебя, — вздыхает снова Арс. — За твоё обострённое чувство ответственности и профессиональности. Боялся, что я тебя высушу, как всех, кто был со мной в отношениях, высосу из тебя энергию и от тебя ничего не останется. Когда должен был вернуться Андрей и ты начал волноваться, недосыпать, путаться в словах, я думал, что именно это и происходит, думал, утомляю, опустошаю тебя. — Но сейчас ты ведь понимаешь, что меня просто помотало страхом тебя потерять и потерять то счастье, которое я с тобой неожиданно нашёл? А боялся, потому что, как и всегда, в себя не верил. Думал, что кто угодно будет для тебя лучшей партией, чем я. Думал, что с Андреем тебе привычнее и всё такое. К нему тоже ревновал жутко. Когда я ездил к нему в тюрьму, было много моментов, когда… Я приложил его лицом об стол, Арс, и это было не единожды, — Арс вздыхает тяжело, но ничего не говорит. — Мужика и так жизнь помотала, а я его ещё столом отпиздил. Хороший психолог, ничего не скажешь. — Не начинай, — просит Арс. — Меня бесило, что он знает тебя как человека лучше, чем знаю я. Я совсем не умею справляться с ревностью, Арс, это будет реальной проблемой. — Я понял, — кивает Арс. — И я уже сказал: предупреждён — значит, вооружён. Шаст, это не только твоя проблема, поверь, я тоже ревнивый, но я спокойнее тебя буду, ты более эмоциональный, в этом нет ничего плохого, но в конкретном случае, ты прав, может быть проблематично. Но всё будет в порядке. — Если ты так веришь, то и я буду, — улыбается Шаст. — Надо у Димона спросить, как там Андрей… Хотя он ничего не расскажет, блядская врачебная тайна. — Даже тебе? — удивляется Арс. — Мы с тобой год были в клинике, я почти год пытался узнать что-то о тебе, но он мне нихрена не рассказывал. И жалел, наверно, о том, что вообще рот раскрыл, когда я спросил, что у того пациента, от которого он только что вышел. А у меня было такое ощущение, что он хотел меня заинтересовать. Стокгольмский синдром же, по сути, не заболевание, не расстройство, ну, логично, это синдром. Его у тебя и в анамнезе не должно было-то стоять. Просто посттравматическое и депрессия. — Просто, — хмыкает Арс, дёргая головой. — Ну, не просто, да, но стокгольмский синдром это явление, а не расстройство. А он мне так сделал акцент на синдроме, что я подумал в ту же секунду, сукин ты сын, да я узнаю всё про этого пациента. В общем помешался я на твоей клинической картине тогда пиздец как. — Звучит почти романтично, — хмыкает Арс. — Почти. — Если бы только ты был не в маске тогда и не опускал глаза, я бы узнал тебя на первом же сеансе. — Не думаю, что это было бы к лучшему, — не соглашается Арс. — Мне кажется, что у нас всё сложилось наилучшим образом. Постепенно и своим чередом. Мне нравится, что ты узнавал обо мне, а не знал всё с самого начала. Было бы тогда ощущение полного неравенства. — Угу, наверно, ты прав, — соглашается Антон, чуть замедленно кивая. Они действительно не спят всю эту ночь. Говорят друг с другом, иногда замолкают, обдумывая что-то или просто наслаждаясь этим моментом, физической и духовной близостью друг друга. Когда в воздухе в очередной раз повисает тишина, Шаст берёт в свои руки ладонь Арсения, принимается повторять пальцем узоры на внутренней стороне ладони, проводит ногтем по линиям, бабушка как-то ему рассказывала про то, какая линия, за что «отвечает». Вот линия жизни чуть прерывистая и нечёткая, вот линии ума и сердца: как там говорила бабушка, то, что они у Арса так близко друг другу и почти одна к другой прикасаются, говорят о том, что он больше руководствуется эмоциями в своих решениях. Или это значило наоборот то, что его ум преобладает над чувствами? Вроде, это как-то зависит от того, в каком месте эти линии соприкасаются, Шаст уже толком это всё не помнит, да и зачем? Он же профессиональный психолог, а не гадалка. Шаст замечает у Арса на ладони шрам, скорее, даже шрамик, совсем небольшой, как раз на линии сердца. Антон спрашивает, откуда у Арса это, а тот напоминает ему о том, что в ту самую ночь, когда Шаст его толкал с крыши, дома Арсений разбил кружку из-за того, что у него тряслись руки, и он порезался осколком, когда собирал с плитки на кухне куски стекла. Шаст это припоминает, помнит перебинтованную кисть Арса, когда тот приходил к нему на следующий день, вспоминает и то, как Арсений массировал ему плечи, несмотря на ранку на ладони. Шаст задумывается об этом с не самыми лучшими чувствами: он начинает считать, словно бы этот шрам остался от него. Очень косвенно, очень витиевато, но в этом шраме у Арса на ладони была именно его вина. Так думать глупо и неоправданно, наверно, потому что связь получается настолько сложной и далекой, что уже практически призрачной и размытой. Арсений поцарапался осколком разбитой кружки, кружка разбилась, потому что выскользнула из его рук, выскользнула из его рук и порезался Арсений осколком, потому что руки у него в ту ночь адски тряслись. В чём причина этой тряски? В том, что Шаст его до смерти напугал своей выходкой. И Антон может сколько угодно говорить себе, что тот поступок на крыше был оправдан, что это помогло Арсу открыться ему, что это сделать было необходимо. Шаст не бил ему кружки и не заставлял собирать голыми руками, Шаст не резал ему эту ладонь, но чувствует себя именно так. Разум хочет донести до Антона, что это не его вина, но сердце берёт всё на себя, наверно, это всё та же черта Шаста: брать на себя всю ответственность за близких, даже если этого быть не должно. Антон задумывается, что, получается, каждый мужчина, что как-то радикально повлиял на Арса, оставил на нём шрам так или иначе. Отец, который бил ремнём до рассечений кожи, отец, из-за которого Арс и стал таким: замкнутым, отрешённым, озлобленным на мир в какой-то мере, не способным доверять людям. Потом Андрей, хоть его влияние и нельзя так же причислить к тому, что напрямую оставило на Арсе след в виде шрама, Андрей был среди грабителей, не он сломал Арсу руку, но тем не менее прижечь рану, отчего остался шрам от ожога, было именно его решением. И теперь Шаст… Арсений чувствует, как трепетно касаются губы Антона его ладони, а точнее шрамика на ней, Шаст извиняется за что-то коротко и тихо. Арсу не надо быть гением или психологом, чтобы понимать, что происходит у Антона в голове, и так всё понимает, просит Шаста не думать глупости и не извиняться, это просто случайность, это его неаккуратность, не надо выводить причинно-следственные связи там, где их нет. Утром, около пяти часов, они собирают в сумки все свои вещи, выселяются из гостиницы и едут в аэропорт. Шаст не может сказать, что чувствует себя отдохнувшим, он бы сказал по-другому, он бы сказал, что чувствует себя ожившим. Он вспоминает цитату из «Триумфальной арки» Эриха Марии Ремарка: «Знаешь, что я сегодня делала? Жила. Снова жила. Снова дышала. Снова очутилась на земле». Да, Шаст чувствует, будто спустя огромное количества времени, спустя года начал наконец жить, жить свою жизнь, и это вызывало какой-то чуть ли не детский восторг. В Москву они прилетают к утру следующего дня, у них хронический недосып и ужасная усталость, но они улыбаются, как два самых счастливых идиота, пусть немного вымученно, но всё же бесконечно радостно. В аэропорту их встречает Серёжа по большой (очень большой) просьбе Арса, он отводит их к своей машине на парковке, а там уже Арс находит и сидящего в салоне без перевозки Графа. — Серый, ты что, его нельзя так возить! — раздосадованно восклицает Арсений, едва успевая словить кота, который пулей выскочил из машины, едва Арс открыл дверь. — Тише, мой хороший, ути моя прелесть, как я скучал, кому тут сняли гипс? — Ну, вот, я снова ушёл на второй план, — вздыхает наигранно Шаст, смеясь. — Ты мне перевозку оставил? — возмущается Серёжа. — Откуда я её взять должен был? Не в коробке же его возить и не в багажнике! — всплёскивает руками Серый, когда Арсений уже забирается в машину на заднее сиденье и буквально захлопывает перед носом Серёжи дверь. Серый бы возмутился, но понимает, что это был не уход от разговора и не грубость, просто Арсений боится, что Граф выбежит. — Ну, а ты чего стоишь, садись уже, поехали, — фыркает Серёжа на Шаста. — Дай мне ещё минуту, так жопа болит, если честно, не могу, — вздыхает тяжко Шаст, а потом быстро добавляет, чуть краснея, замечая неоднозначный взгляд Серёжи: — Сидеть болит, ну, в смысле, мы же сидели в креслах больше суток, пока летели из Парижа, Серёжа, блять! — Я вообще ничего не говорил, — смеётся тот хрипло. — Только из-за сидения болит? — всё-таки не сдерживается Серёжа, тут же прячась в салон машины, как только уже раздражённый Шаст открывает рот. — Ну и как, отдохнули хоть? — улыбается Серёжа им в зеркало, смотря на в край уставших после перелёта Шаста и Арса, сидящих на задних сиденьях. — А то выглядите вы так, словно в Париже сено сушили и огороды пахали. — Это из-за перелёта, — улыбается вымученно Арсений. — Спасибо, что встретил, а то не знаю, как бы нам хватило ещё сил самим добираться. А у вас там как дела? — спрашивает Арс. — У вас, у нас, на работе, короче. — Э, — Серёжа как-то неловко откашливается, поправляя ворот жёлтого свитшота. — Не грузись пока, Арс, от твоего отпуска прошла только половина… — Серёжа, что уже случилось? — хмурится Арс, выпрямляясь резко, он прекрасно знает вот такого Серёжу, когда тот дико нервничал, но пытался всем показать, что у него всё под контролем. — Ира мне скидывала отчёты о работе почти каждый день, по её картине всё более чем хорошо, чего не скажешь, глядя на тебя, что случилось? — Да ничего, ничего, Арс, — качает головой Серый. — Шаст отрубился? — почему-то спрашивает Серёжа, бросая короткий, чтобы не отвлекаться от дороги, взгляд на прикрывшего глаза Антона. — Видимо, — кивает Арс, — мы давно не спали. — М, — ухмыляется Серый, играя бровями. — Ну дал бы отдохнуть уже ребёнку на каникулах, что ж ты за изверг. — Иди в жопу, Серёж, — фыркает Арс. — Я его не заставлял грядки полоть, и он не ребёнок, не говори так, словно действительно к нему так относишься, потому что если так, то я в твоих глазах педофил или что? — вздыхает Арс раздражённо. — Да не бесись ты, — сбавляет чужую обиду Серёжа. — Мы работали всю ночь языками, — Арс даёт себе мысленно подзатыльник, отличную формулировку выбрал, тем более, говоря с Серёжей. — Мы говорили, Серёж. Много и душевно. Без подъёбов. Пожалуйста. Очень прошу, я устал и завожусь со всякой херни. — Да я и не думал стебать, Арс, — успокаивает Серёжа. — Хорошо, что говорили. Вам полезно. Что одному, что другому. Может хоть друг с другом вы, два затворника, научитесь рассказывать ртом то, что у вас внутри происходит. — Да… Надеюсь, — вздыхает Арсений, смотря на спящего Шаста. — Ты перевёл тему, что случилось на работе? — Арс возвращает своё внимание Серёже, его отражению в зеркале. — Ты же знаешь, что Ориана объявилась, да? — М-гу. — И что ты собираешься с этим делать? — в голосе Серёжи сквозит понятная Арсу озадаченность, но сам вопрос Арсений не совсем понимает. — В смысле? — хмурится Арс. — А что я могу с этим делать? Сжать зубы и терпеть, пока не отстанет. Она как хроническая болячка, которую нельзя вылечить окончательно, кажется, избавился от неё, а она через пару лет снова тебя настигает. — Ты рассказал Шасту? — Что именно? — вздыхает Арс, он начинает аккуратно гладить лежащего сбоку Графа, который устроился на сидении между ним и Шастом посередине. — Что-нибудь. — Я рассказал, что она была в опере, что у нас с ней нечто было, что она была беспардонной стервой, что влазила в мою жизнь без моего согласия и желания. — А то, что она… Была твоими единственными плюс-минус стабильными отношениями после психушки? — Она пропадала на недели, потом появлялась, словно и не исчезала, выносила мне мозги, потом мы трахались всю ночь, глуша ссору, а она снова исчезала на утро, это ты назвал стабильными отношениями?! — вскрикивает Арс, тут же ссутуливается, сам не ожидал, что будет так громко, смотрит боязливо на Антона, который немного ворочается, но не просыпается. — Это не были отношения. Это был регулярный секс с прицепом в виде траха ещё и мозгов. — Мне кажется, это были отношения, Арс, — вздыхает Серёжа, — такие, какие были возможны для тебя на тот момент времени. Какие возможны были для такого, как ты, и для такой, как она. — Мы можем закрыть эту тему? — злится уже открыто Арс. — Можем, только ничего от этого не изменится, ни в прошлом, ни в настоящем. Ты знаешь, что она считает, что вы всё ещё в отношениях? — Чего? — у Арса челюсть отвисает. — Её не было два года! Я про неё уже и не вспоминал даже! — М-гу, — кивает кисло Серёжа. — А она считает, что вы в отношениях, потому что не было расставания. — Если на то пошло, то и какого-то разговора о начале отношений не было, — чуть ли не рычит Арс. — Да даже если бы и был, её не было два года! — Ты должен поговорить с Шастом об этом, — говорит Серёжа серьёзно, уже паркуясь возле дома Арса. — Ты лучше меня знаешь, сколько проблем от этой бабы может быть, если ей что-то в голову стрельнет. — Она мне ничего не сделает, — отмахивается Арсений. — А Шасту? — вздыхает Серёжа. — Пожалуйста, обдумай это всё, ты должен поговорить с Шастом, предупредить его, донести до него картину. Не знаю, как мы будем от этой змеи избавляться, но избавиться надо. Я за ней наблюдаю, только и жду, когда она совершит какую-то хуйню, чтобы иметь вескую причину её придушить. Но я не хочу, чтобы эта хуйня стоила кому-то из вас чего бы то ни было. — О чём ты? — хмурится Арс. — Ты думаешь, она действительно может Антону навредить? — Я не знаю, — качает головой Серёжа. — Но я помню, как она морально уничтожила того человека, на которого ты переключился, пока её в очередной раз не было рядом. Какова вероятность, что теперь она не попытается раздавить Шаста? — Шаста не так легко придавить, — кусает губы Арсений. — Никто не может его сломать. — Зато ревность со злостью всегда склоняли его к очень, — Серёжа показывает пальцами кавычки, — верным и умным решениям и выводам. — Я сделаю всё, что от меня зависит, чтобы ничего не случилось, — вздыхает тяжело Арс. — Серёж, я не позволю ей ничего разрушить, ты же сам прекрасно понимаешь, что мне что-то рушат только тогда, когда я сам это сделать позволяю. Почти всегда. Я не позволю никому навредить Шасту. — Очень хочу в это верить, — кивает Серёжа, — в то, что ты говоришь, и в твою разумность касательно этой мымры. — Даже не сомневайся. На этом они данную тему всё-таки закрывают. Серёжа видит и настрой Арсения, и его чувства к Шасту, стремление сохранить и защитить всё это — успокаивается и надеется, что Арс к нему всё же прислушается и поговорит с Антоном ещё раз об этом, предупредит о том, что Ориана за человек. Но даже зная, что она опасна, нельзя быть готовым к абсолютно всему, что она может выкинуть. Серёжа бы замочил её под шумок и закопал труп где-нибудь, чтобы никаких проблем не возникло наверняка… Вот насколько Ориана действует ему на нервы и насколько пугает. Она ебанутая, а от таких не знаешь, чего ждать. Арсений, разбудив Шаста и подхватив на руки совершенно спокойного Графа, который по своему обычаю смотрит на всё, что происходит вокруг него, с характерным ему равнодушием, поднимаются в квартиру. Арсений предлагал Серёже подняться и попить с ними чаю, хоть как-то отблагодарить Серого за то, что он их встретил в аэропорту, но тот говорит, что глупости всё это, не надо его за такое благодарить, а вот им с Шастом надо хорошенько отоспаться и прийти в норму после суточного перелёта. Никто с Серёжей не спорит, они действительно дико устали, а потому, быстро попрощавшись с Серым, всё-таки уходят домой только вдвоём (ну и ещё и Граф, конечно, которого по-царски несли на руках). Арсений вспоминает, как Граф выглядел в машине, когда они обсуждали Ориану, в его глазах было что-то такое, что Арс не сомневался: Граф с Серёжей во всем соглашается, непонятно только потому, что тот действительно прав, или потому, что кормил Графа всё то время, что они с Шастом были в Париже. Но это и не важно. Арсений и сам понимает, что Серёжа прав и поговорить с Антоном об этом нужно. Но точно не сейчас и не сегодня: они оба слишком устали. По приходе в дом они почти без слов идут в душ, а потом сразу валятся в постель. Шаст очень быстро засыпает, а Арс ещё какое-то время разглядывает лежащего рядом с собой Графа. Он не шипел на Ориану как на Андрея или Шаста первое время, он просто ворочал от неё нос и игнорировал её существование, когда та находилась в квартире Арса. А сейчас Граф смотрит на Арса, иногда перемещаясь глазами к посапывающему Шасту, словно этим взглядом умоляет Арса не проебаться и сделать всё правильно, рассказать всё вовремя, предупредить. Арс обязательно сделает всё, что нужно, но уже не сегодня. Арс сделает это завтра. А может, чуть позже. А может, когда закончится их отпуск с Шастом. А может, когда что-то начнёт накаляться. А может, Арсу не придётся Антону рассказывать это вовсе? Зачем лишний раз волновать его ревность? Ведь так?