Про доверие, психологов и оригами

— А что такое? Чего ты тут сидишь? — спрашивает Алла, девочка на два года старше Иры, они сейчас приехали в интернат, с которым «дружил» их детдом, сидели на улице, за зданием. Ира это терпеть не может, грёбаный цирк, который устраивался на Новый год. Их свозили сюда, как псов на прогулку, устраивали концерт в честь праздника, они ставили сценки, пели, танцевали, пока ублюдки в администрации, которые забирали себе в карман все пожертвования приютам и детдомам, сидели в куче салатов и смотрели на них, словно эти концерты были выступлениями уродцев в цирке. Ира ненавидит это всей душой. Скорее бы это всё кончилось, скорее бы уже выбраться отсюда, начать жить хоть как-то. — Там все готовятся к концерту, ты ведь из третьего детдома, да? Из третьего детдома, Ира едва сдерживает себя, чтобы не скривиться, у них ещё и как будто какие-то порядковые номера. «Ну, эта, из третьего». Как же у Иры это всё уже в печёнках сидит. — Тебе не надо переодеться к выступлению? — продолжает к Ире цепляться девушка. — Ей, в принципе, не помешало бы переодеться, — хихикает Руслана, подходящая к Ире со всей своей компашкой. Ну, сейчас начнётся… — Да, Кузнецова? Когда в последний раз шмотки стирала? — У нас, если ты не знаешь, не то чтобы богатый выбор в гардеробе, — кривится Ира. — Ну, с таким количеством жира и прыщей одежда вряд ли чем-то поможет, — смеётся Руслана, пока остальные девчонки, что пришли с ней, подхватывают её смех. Алла потиху уходит, понимая, что запахло жареным. — А к концерту ты не готовишься, потому что, ой, опять не участвуешь? — состраивает жалобное лицо Руслана. — Ну да, кто захочет на такое чудище на сцене смотреть? У зрителей желудок вывернется. Ира молчит. Нет никакого смысла говорить с идиотами, которые самоутверждаются за твой счёт. Лишний раз их провоцировать не надо, поржёт и уйдёт, чувствуя себя королевой мира. — А правда, что от тебя родители отказались, потому что ты умственно отсталая? — Ира сжимает крепче зубы, молчать, терпеть, пусть наплюётся ядом, пусть самоутвердится, надо просто вытерпеть, переждать, надо молчать. — А то вот я смотрю на тебя, молчишь, глаза пустые, ты вообще понимаешь, что я тебе говорю? — Руслана щёлкает пальцами у Иры перед носом. — Ну, просто я думала, что, ну, знаешь, говорят, что уродство часто компенсируется богатым внутренним миром и умом, но это не твой случай, да? Хотя, говорят, оценки у тебя крутые, то есть тупой сейчас прикидываешься, да? Это всё просто зависть, потому что Ира лучшая в учёбе, потому что она пытается куда-то стремиться, потому что ей даются науки. Это только зависть. Надо вытерпеть все эти слова. — А, так родители на помойку выкинули из-за страшной рожи всё-таки, — хмыкает Руслана. — Красота либо ум. — Зато теперь с тобой всё понятно, — усмехается Ира. — Чего ты сказала? — Сказала, что ты красивая, очень красивая, — смеётся Ира ей в лицо. — Как птичка зимородок, маленькая, блестящая, очень красивая. Только вот мозг с горошек. Больше с Ирой не говорят, Руслана тянет её в сторону, хватаясь крепко за волосы. Ира не кричит, Ира не позволит себе проронить ни звука, потому что тварям вроде этой нравится слышать крики, нравится понимать, что они имеют власть и заставляют страдать. Ира молчит, сжимает зубы так, что челюсть болит. Из Иры рвут волосы, её бьют обмотанными в шарф кулаками, чтобы не оставить синяков, потому что тогда у них будут проблемы. В Иру плюют и размазывают грязь по лицу. Ира может сдерживать вскрики и вопли от боли, но слёз сдержать не может, они льются по щекам, служа похвалой её обидчикам. — Что вы, блять, творите?! — вскрикивает кто-то из-за стены вражеских спин. Парень, выше их всех на две головы, расталкивает их руками, прорываясь сквозь толпу обидчиков, Ира не двигается, смотрит на него, не зная чего ждать. Руслана выпускает Иру из своих рук, начинает что-то говорить парню, но тот рычит на неё, даёт крепкую пощёчину Руслане, отчего та сразу же завывает, обливаясь крокодильими слезами, и убегает. — Уёбки, блять, — шипит парень, когда все разбегаются, он садится на корточки перед лежащей Ирой, — Эй, красавица, ты как? Жива вообще, боже, какой кошмар, — вздыхает парень. «Красавица», очень смешно, горько усмехается Ира. — Ненавижу этих блядей, если бы их кто ударил, перестали бы на других руку поднимать. — Ну, теперь она знает, каково это, — сквозь слёзы пытается улыбнуться Ира, подгребаясь с земли, но оставаясь сидеть. — Ты про тот шлепочек по её лицу? — хмыкает парень, усаживаясь на землю рядом с Ирой. Он достаёт из кармана куртки потасканную пачку сигарет, протягивает Ире, та мотает головой, от сигарет отказывается. — Я не курю. — А зря, — усмехается парень, — с таким пиздецом… Вряд ли я сдохну из-за курения. — Спасибо тебе, но не стоило, наверно… Это всё равно ничего не изменит, — вздыхает Ира. — Можешь не благодарить, я просто не переношу, когда над кем-то издеваются с рукоприкладством, я хотел уебать её головой об стену, но… Сдержался как-то, девчонка всё-таки, — он подпаливает свою сигарету, снова смотрит на Иру. — Бля, ты прости, конечно, но у тебя лицо в говне каком-то, чем они тебя измазали? Чего ты смеёшься? — не понимает парень, расплываясь в улыбке. — Тебя головой стукнули, эй? Золушка, блять, хорош угорать, а ну иди сюда, — он поворачивает к себе аккуратно лицо Иры, вытирает от грязи рукавом своей куртки. — Не надо, — просит Ира. — Куртку жалко. — Да похуй, — бубнит парень, зажимая сигарету зубами. — О, красотка, говорил же. — Ничего подобного, — сникает Ира. — Я это знаю, у меня ни лица, ни фигуры, ну зато у меня есть мозг. — Мозг — это круто, — выдыхает парень облако дыма, откидываясь спиной на стену позади. Ира повторяет за ним. — У меня, говорят, тоже мозги хорошие, ну, по оценкам. А ещё у меня есть это, — он хлопает себя по груди. — Сердце. И я не могу просто взять и пройти, когда какая-то хуйня происходит, так что не надо благодарить меня, я по-другому не мог. А ты будешь красавицей, моё сердце так видит, верь ему. — Что? — смеётся Ира, смотря на парня, как на последнего идиота. — Верить твоему сердцу, что я красавица? — Да, — говорит он абсолютно спокойно. — Ты красавица сейчас, внутри, а потом станешь красавицей и внешне, подрастёшь и будешь самой настоящей принцессой. Как Золушка: из грязи в князи. Только, знаешь, что? — М? — Сделай это сама, — улыбается парень. — Нахрен крёстных фей и красивых принцев, тащи сама, вот это будет круто. И я буду тащить сам. — А к чему ты стремишься? — Вылезти из этого дерьма, получить высшее образование, найти любимого человека, жить счастливо и больше никогда не плакать ночью. — Ух ты, вот это мечта, — улыбается искренне Ира. — А куда хочешь поступать? — М, на востоковеда, на культуролога. — А почему именно это? — удивляется Ира выбору своего нового знакомого. — У меня был друг… Он был роднее всей семьи для меня, — в глазах парня плещется грусть. — И он был просто двинутым на всей этой японской херне, подсадил и меня, я считал его своим братом. — Что с ним случилось? — спрашивает Ира как можно мягче, кладя свою ладонь на пальцы парня. — Он умер от болезни, — вздыхает он, — уже год как. Я всё говорю, что потерял брата, а они все тычут в меня пальцем, клеймят лжецом, ведь братьев у меня не было. Они не понимают, что бывают родные не по крови… — Сочувствую, — искренне говорит Ира. — Спасибо, но я уже в порядке, хорошо, что он не мучился слишком долго. А я научился проще относиться к смертям людей… Не знаю, хорошо ли это. А кем ты хочешь стать? — решает перевести тему парень. — Мне нравится природа, я хочу её защищать, — улыбается Ира. — Круто. О! Так ты Пакахонтас! — Ты совсем дурак, да? — смеётся в голос Ира. — Не, я Андрей, — смеётся парень, протягивая мизинец. — Ира, — скрепляет их пальцы Кузнецова… Арс лежит в спальне с Графом, шторы занавешены плотно, так что в комнате достаточно мало света, чтобы вдоволь пострадать и поупиваться собственными разбитыми чувствами. На самом деле, Арсу не нужно нагнетать ни своё настроение, ни свои мысли, ни боль внутри, это всё и так пиздец какое сильное и, как перестать чувствовать это настолько остро, Арс не знает. Слова Шаста, которые он пытается выбросить из головы, всё равно возвращаются к нему в мысли. Арс старается быть спокойным, старается дышать глубоко и не принимать это так близко к сердцу, потому что Шаст был зол, потому что он не контролировал свой словесный поток, потому что он ревнив, и доля вины Арса во всём этом есть, потому что он должен был предупредить Шаста заранее, доля вины Арса есть, но чтобы получать такое… Арсений не уверен, что это он заслужил, он думает, что в жизни понаделал достаточно говна другим людям, но получать какое-то возмездие за то, каким он раньше был человеком, он должен точно не от Антона. Арсений просто не готов к такому, он не может спокойно вспоминать слова, что лились из Шаста яростным потоком. И обвинения в измене, и занижение того, что Арс справился именно благодаря Антону, и чуть ли не шлюхой его назвали, готовой ебаться со всем, кто даст присунуть, и обесценивание его чувств к Шасту, и то, что он поставил чувства Арса вообще под огромный знак вопроса, несмотря на всё то, что было. Арс старается успокоиться, не винить Шаста за эти слова, но разве это возможно? Даже с той ревностью и злостью, разве он мог так об Арсе подумать, разве мог такое ему предъявлять, разве мог такое о нём говорить? Арсений гладит лежащего рядом Графа, он снова за него заступился, Шаст, конечно, Графу не навредил бы даже в состоянии той злости, но Арс всё равно испугался за кота, когда он выпрыгнул перед взбешённым Антоном. И всё-таки Граф — его главный защитник, за что он и получает сейчас кучу поцелуев от Арса в макушку. Арсений вспоминает слова Шаста в тот момент, когда Граф начал на него шипеть, мол, все становятся на сторону Арса. Арсений не знает, каким именно образом Шаст узнал о том, что было с Орианой, уверен, что от Иры с Оксаной, но эти его слова про то, что все становятся на сторону Арса, говорят о том, что девушки пытались Арса выгородить или, по крайне мере, достучаться до Антона с просьбой его выслушать и понять. Но их мысль, какая бы она ни была, видимо, до Шаста не дошла. Арсений решает проверить эту догадку прямо сейчас, достаёт телефон из кармана домашних штанов, заходит в переписку с Оксаной в телеграме, а потом просматривает несколько новых сообщений. Окс пишет, что они не хотели ничего рассказывать, что им очень жаль, что Шаст начал злиться, едва понял, что они знают что-то, чего не знает он, и Ира, чтобы Антон перестал давить на Окс, рассказала о том поцелуе, а Антон сразу же сорвался к нему. Оксана пишет, что она очень сожалеет о том, что всё так вышло, но Антон был совсем никакой, он был грустный и подавленный, они с Ирой не могли это игнорировать и оставлять без ответа, вот и заставили Шаста рассказать. Окс рассказывает, что Шаст всё понял ещё на прошлой неделе, что он почувствовал привкус помады у Арса на губах. У Арсения в этот момент немного рвётся картина происходящего: если Шаст уже вторую неделю ходит с этими мыслями, если уже вторую неделю он практически знает о том, что Арс с кем-то целовался, почему его прорвало только сейчас, как он так долго держался? А главное зачем? Почему не спросил у Арса сразу прямо, как только почувствовал вкус этой проклятой трижды помады? Шаст так боялся сломать всё своей ревностью, что скрывал её, и по факту вместо того, чтобы её подавить и победить, он её только накапливал? Если Шаст ходил с этими мыслями почти две недели, то понятно, почему его так сильно накрыло, понятно, почему он так сильно вспыхнул, когда узнал от Иры про всё это. Ревность и досада накапливались в нём, а потом ещё под влиянием своего сильного триггера в виде узнавания чего-либо последним у Шаста просто сорвало стоп-кран, тормоза совершенно отказали. Но разве это оправдывает всё, что Шаст ему наговорил? Не оправдывает ни хрена, Арс это знает прекрасно. Арсений не привык долго обижаться на людей, не считая Серёжи, которого он надолго сделал своим врагом на время истории с Андреем, но там была совершенно другая ситуация, ну и в исключения можно отправить и старшую сестру, но они его семья. В остальных же случаях Арс просто вычеркивал из своей жизни людей, которые его обидели, которые зацепили его чем-то до боли, Арс от них избавлялся. Но избавляться от Шаста Арсений не хочет, вычёркивать его из своей жизни не собирается, потому что, как бы там ни было, Антон тоже семья. Шаст важен и дорог, Шаст любим и необходим. Но что делать с этим разговором, как его стереть из своей памяти, как избавиться от боли в груди и воспоминаний… Арс уверен в том, что теперь часто это будет вспоминать Шасту, не вслух, но, когда у них всё наладится, Арс будет вспоминать этот разговор, и в добрые слова Антона ему уже будет поверить не так легко. Арсений знает, что, как правило, ревность идёт из неуверенности, либо это недостаточная вера своему человеку, либо слабая вера в себя. В случае Шаста даже думать не надо, чем вызвана его ревность, Антон и сам это сказал, он думает, что он недостаточно хорош, он постоянно думает, что любой его человек может в любой момент заменить Шаста на кого получше: кого-то красивее, кого-то умнее, кого-то смешнее. И как до Шаста донести то, что Арсу плевать на остальных, насколько они бы ни были «лучше» Шаста, как донести до него, что Арсений его любит, что нуждается только в нём, Арс опять-таки не знает. Ему казалось, что у Шаста действительно происходят какие-то сдвиги в лучшую сторону, что касается его самооценки, но этого оказалось недостаточно. Когда Арсению в очередной раз простреливает ужасной болью руку, он решает, что с него довольно мыслей на сегодня, он закручивается потуже в одеяло, пытаясь как-то зафиксировать руку, чтобы её меньше трясло, и пытается уснуть, но до позднего вечера сон к нему так и не приходит, руку сводит тремором и судорогами, боль пылает под кожей от кисти до самого плеча, Арс чувствует, как у него по лицу течёт пот, начинает становиться херово уже от того, что он эту боль слишком долго и упрямо терпит, его выносливость измотана, сил почти нет. Тело привыкло в этот момент получать помощь от морфина, но в этот раз Арсений просто не может прибегнуть к этому, он обещал Шасту стараться избавиться от морфина, обещал, что попытается справляться с болью сам, концентрацией и отвлекающими манёврами. И Арс продолжает терпеть. Шаст весь остаток дня после ссоры с Арсом лежит на диване в гостевой комнате. Его самобичевание перешло на новый уровень, потому что раньше никогда у Антона не возникало желания себя убить. И это сейчас не суицидальное нытьё, это чувство вины и бесконечное презрение к самому себе. Шасту хочется себя пришить не потому, что он себя жалеет, а потому что он на себя в ярости — у этого есть огромная разница. Шаст вспоминает, как влазил в подростковом возрасте в драки, чтобы отхватить по лицу, как в детстве, когда сильно злился и ревновал, кусал себя до крови за руку. Шасту хочется сделать это и сейчас, но, блять, не может, он психологическое образование получал, чтобы скатиться к селфхарму? А, нет, наверно, для того, чтобы в гневе сделать больно дорогому человеку, у которого доверие хрупче соцветия сирени. У Шаста в груди всё болезненно сжимается, глаза слезятся, он сжимается плотнее, скручиваясь на диване. Шаст вспоминает каждое своё слово, и от самого себя тошно. Что он Арсу наговорил, он понимает, что все эти мысли так или иначе проскакивали в его голове, но не в такой грубой форме, он не оскорблял Арса, он не обесценивал так всё то, что он чувствует. А тут разозлился, едва открыл рот, и из него, не прекращая, тонна грязи вылилась. Как это всё искупить, как вообще возможно замолить перед Арсом эту вину, какие слова о сожалении, какие извинения тут помогут? Арс теперь вообще не поверит ни одному его слову, ему было так сложно сказать о своей любви, а Шаст просто вытер об это ноги, обвинил его в неискренности и в том, что это была актёрская игра. Шаст просто плюнул Арсу в самое сердце. Арс тоже перед ним косячил, но он хотя бы сразу признавал свою неправоту, рассыпался в извинениях, а что сейчас делает Шаст вместо того, чтобы пойти и хоть попытаться сказать, как ему жаль? Лежит в комнате и упивается ненавистью к себе. Слабак и трус. Ира была права, Шаст давил на них с Оксаной так, чтобы узнать ответ от них, потому что боялся услышать от Арса об измене, боялся услышать от него о том, что Шаст не дотягивает до него, о том, что он ему больше не нужен. Но сейчас-то Шаст понимает, что большая часть того, что он Арсу предъявил, не имела вообще ничего общего с реальностью, а формулировки, которые он при этом выбирал — так это вообще пиздец полный. О, вот это понять ума ему хватило, а вовремя допедрить до этого… Шаст не знает, что сейчас делать: пойти к Арсу и попытаться с ним поговорить, извиниться? Попытаться как-то объясниться перед ним, оправдаться, признать вину? Шаст её признаёт полностью, он сейчас вспоминает, как Арс выглядел, как смотрел на него, кажется, ему свело руку, а ещё у него были глаза на мокром месте. Шаст вгрызается клыками в собственную руку, не до крови, но этой боли хватает, чтобы подавить внутренний крик. Арсений сказал, что сегодня его слышать не хочет, поэтому Шаст не идёт к нему говорить сегодня, решает, что завтра он сможет извиниться за всё это, хоть Антон и без понятия, что он должен сказать, что сделать, чтобы Арс его простил за те слова. С Арсом они встречаются ночью: Шаст выходит из ванной, а Арс туда идёт. У Арсения бледно-зелёное лицо, пот течёт по виску, Арс крепко сжимает левой ладонью предплечье, Шаст уже видел эту картину, видел у Арса такую обострённую боль в руке, тогда ему понадобился морфин, а сейчас он терпит эту агонию, ещё и внутри переживает все слова Антона, обиду на него. Шасту хочется себя придушить. — Пусти, — хрипит Арс, протискиваясь в ванну, Шаст не уходит, разве он может Арса оставить, когда тот выглядит как ходячий труп, по его вине к тому же. — Ты можешь выйти? — в этом вопросе больше злости, чем Арсу хотелось бы, но агрессия — обычная спутница боли, Арсу нечего стыдиться и не за что извиняться, ему слишком больно, а вид потерянного Шаста, который хлопает губами, как рыба, вообще не помогает избавиться от боли. Шаст делает шаг вперёд, снова открывает рот, но у Арса реально не хватает уже терпения, ему больно и из-за боли его начинает тошнить, вот блевать у Шаста на глазах — это прямо то, чего ему не хватало для полного счастья. — Ты можешь просто выйти, ради всего святого! Ты не медик, как не устаёшь повторять, помощи от тебя сейчас будет, как от быка молока, если не хочешь меня ещё сильнее добить, выйди нахер отсюда! Шаст выскакивает из ванны, прикрывая за собой дверь наглухо, сердце бьётся в горле, слёзы к глазам подступают, он совершенно забыл, что такое Арс, которому слишком больно и который из-за этого ужасно зол на всех и вся вокруг. Шаст уже настолько привык к Арсу тёплому, мягкому, нежному, что вот эта просьба на едва повышенных тонах заставила всё внутри холодно сжаться. Арс прав: Шаст бесполезен в том, что касается оказания какой-то медицинской помощи Арсу без морфина, он может вколоть и держать Арса, когда у того начнётся ломка, но Арсений решительно настроен разобраться с болью без медикамента. А значит, Шаст ему с болью справиться сейчас никак не поможет, только мешаться Арсу будет, мозолить ему глаза, когда Арсений явно его видеть не хочет. Арс, когда остаётся в ванне один, раздевается, залезая в ванну, и врубает ледяную воду. Арс задыхается от холода, который резко обдал кожу, пытается выровнять дыхание, но это настоящий кайф, как первый впрыск морфина в кровь, потому что это полностью отвлекает мозг от боли в руке, какое-то время Арс не чувствует её, но как только кожа начинает привыкать к ледяной воде, боль возвращается. Арс включает тёплую воду, согревает целенаправленно своё тело, включает горячую воду, чуть ли не парясь, а потом снова включает резко ледяную воду, чтобы снова контраст температур сделал своё дело и выбил из мозга боль в руке. Спустя час этих махинаций Арс отмечает, что боль вернулась к терпимой, голова от холодной воды тоже перестала разрываться, тошнота отступила. Ещё хреново, но по сравнению с тем, как было до этого, уже намного лучше. Когда Арс выходит из душа, замечает на диване Шаста, он лежит, кое-как скрутившись, не спит, но и не бодрствует в полную меру, погружён глубоко в свои мысли, а Арс видит, как сильно он расстроен. Арс начинает думать, что ему не стоило так сильно злиться, не стоило Шаста так грубо выгонять, если они оба сейчас начнут гавкать друг на друга, то из ссоры уже не вылезут, нельзя поддаваться этому, пусть и было дико больно, надо было сжать сильнее зубы, но не срываться на Антона, который, несмотря на всё, что наговорил, очевидно волнуется и хочет помочь. Хоть кто-то из них ведь должен оставаться в себе? — Иди в кровать, я не хочу, чтобы тебе что-то болело, — шёпотом просит Арс, потому что на другую громкость его сейчас не хватает. — Не надо спать на диване. Ну, конечно, если ты не лежишь здесь, потому что в кровати со мной тебе мерзко лежать, — добавляет Арс совсем тихо, уходя в спальню. Шаст чувствует, как у него затряслась губа от услышанных последних слов Арса. В этой его фразе было всё: и готовность всё простить, и при этом обида на данный момент, разбитость и уязвимость, боль и расстройство. И при этом всём он продолжает о Шасте заботиться, готов его впустить в спальню, на кровать, после всего, что он Арсу наговорил, он хочет, чтобы Шасту завтра ничего не болело. И последние слова Арса, пропитанные бесконечной обидой и болью, заставляют внутренности похолодеть. Шаст сразу же идёт в спальню, потому что ему кажется, что если он тут же за Арсом не пойдёт, тот действительно решит, что Антону отвратителен. Граф на Шаста не шипит больше, спрыгивает с кровати, уходит из комнаты в горделивом молчании, оставляя после звука собственных шлёпающих по полу лап абсолютную тишину в комнате. Почти абсолютную тишину, потому что Шаст всё же слышит тяжёлое поверхностное дыхание Арса. Шаст думает, что уже по часам начался другой день, но это явно не означает, что он может с Арсом поговорить, тот отворачивается в другую сторону, поджав болящую руку к груди. Он часто так поворачивается, чтобы Антон обнял его сзади, но сейчас точно не такой случай. И чтобы в лишний раз в этом убедиться, Шаст кладёт руку Арсу на плечо, тот не стряхивает её с себя, но и не ластится к прикосновениям Антона, как обычно. Он не дёргается от этого касания и не шевелится, Антону начинает казаться, что Арс вообще этого прикосновения не чувствует. — Не надо как провинившийся пёс сидеть теперь всю ночь с положенной на меня лапой, — хрипит Арс, чуть ведя плечами, Шаст убирает всё-таки свою руку. — Просто ложись спать. Может, проспишься и мозги вернутся, — всё-таки с собственной злостью и обидой у Арса получается справляться через раз. Яд, разжигающий собственные внутренности, выплёскивается иногда наружу. — Арс… — Я же попросил, — хрипит Арс, зажмуриваясь крепко от одного лишь звука голоса Шаста. — Прости меня, пожалуйста, — всё же пытается Шаст. — Точно не сегодня, — качает головой Арсений, зарываясь глубже лицом в одеяло и подушку. — А завтра? — спрашивает надломленно Шаст. — А завтра будет завтра, — отрезает Арс. Блять, вот он, вроде, сказал самому себе, что хотя бы он не должен поддаваться злости и обиде, хотя бы он из них двоих должен быть благоразумным. Но, выходит, эмоции у Арса всё же сильнее разума, потому что он не может перестать сейчас отталкивать Шаста от себя. — На часах уже «завтра», — шепчет Антон, подползая чуть ближе к Арсу на кровати. Чувство зашкаливающей собственной вины не даёт от Арса отстать, замолчать по его просьбе, хочется говорить, как жаль, хочется объясняться, извиняться. — А для меня сейчас всё ещё сегодня, — продолжает настаивать Арс. — И… Долго ещё может быть «сегодня»? — Не знаю, — честно отвечает Арс, понимая, что именно Шаст вкладывает в этот вопрос: долго ещё ты будешь не готов к моим извинениям? Долго может понадобиться ждать, чтобы получить прощение? Арсений правда не знает ответов на эти вопросы. — Мы можем начать завтра сейчас? — Нет, — у Арса срывается голос, боль в руке снова начинает возвращаться. — Шаст, оставь меня в покое, — просит Арсений, стараясь, чтобы его голос звучал как можно менее агрессивно. — Мне и так херово, перестань на жалость давить. — Я не давлю, мне правда очень жаль, — тихо говорит Шаст, подползая ещё чуть-чуть ближе. — Я идиот, ты же знаешь, — Арс вздыхает, но не отвечает больше ничего, не просит замолчать, не просит его оставить, и Шаст это воспринимает как разрешение на попытку извинений. — Арс, мне правда жаль, я не могу словами передать и десятой, сотой части того, как мне хреново из-за того, что я сказал, из-за того, что я выговорил тебе. Меня накрыло просто и я… Я понимаю, как это звучит, словно я не виноват в том, что меня злостью накрывает, словно я оправдываюсь. Но я не имею это в виду, я виноват, Арс, я очень сильно виноват перед тобой. Арс, прости меня, пожалуйста, я же просто в себя не верю, ты знаешь, ты ведь всё понимаешь, откуда это… Я не думаю так на самом деле, это всё злость и ебучая ревность, я не думаю о тебе то, что наговорил, а о себе думаю, думаю, что я недостаточно хорош, вот и ревную, потому что мне кажется, что кто угодно лучше чем я, потому что мне кажется, что меня могут в любой момент заменить другим человеком, могут бросить меня. Арс, прости меня, пожалуйста, я не знаю, что мне сказать, чтобы ты меня простил, я не знаю, Арс. Мне так жаль, — уже чуть ли не скулит Шаст. Он придвигается к Арсу вплотную, сам не замечает, как и когда это произошло, обвивает руками Арса за грудь, прижимая плотно к своей груди. Шаст чувствует как безумно грохочет у Арсения сердце, как учащённо он дышит, но ни одного слова Арс не проронил. В комнате висит тишина слишком долго, Шаст понимает, что ему не ответят, что Арсений верен своему высказыванию по поводу завтра. Что ж, Шаст это молчание заслужил, он на месте Арса бы даже в комнату не пустил, не позволил бы себя обнять. — Я люблю тебя, — шепчет Шаст, прижимаясь лицом к волосам у Арса на затылке. У Арса сердце падает в пятки, покрываясь на ходу во время падения ледяной коркой, ему снова больно и страшно слышать эти слова, он снова не хочет их слышать. — До завтра, — выдавливает кое-как из себя Арс, отодвигаясь от Шаста на самый край кровати. У Шаста рвётся сердце, но он это заслужил. Арс в этот момент тоже думает, что заслужил всё это, за всё, что в его жизни было, за каждый раз, что он что-то утаивал, Арсений это заслужил, жизнь наконец начала всё ему возвращать бумерангом. Они оба не спят почти до рассвета, но никто из них больше ничего не говорит, Шаст больше ничего не говорит, не осмеливается к Арсу прикоснуться, попытаться поговорить ещё раз, только прокручивает уже сотый раз в своей голове каждое своё слово, вспоминает реакции и слова Арсения в ответ. Шаст почти всю ночь смотрит на спину Арса, он вздрагивает время от времени явно из-за боли и судорог, у Шаста каждый раз ладони начинают к Арсу тянуться, хочется ему помочь, хочется как-то избавить хоть от части этой боли, но Антон понимает, что не сможет Арса от этой боли уберечь, кроме того, он был причиной возвращения боли, он стал её множителем в стократную степень, и если он сейчас попытается как-то Арсу помочь, наверняка только сильнее разозлит его и усугубит самочувствие. Шаст сейчас задумывается, какое он вообще имел право принуждать Арса к отказу от морфина: не просто так ведь ему его выписали, это не анальгин, чтобы получить рецепт подобного медикамента, должны быть более чем веские показания. Какое право Шаст имел принудить Арса терпеть эту боль, когда сам боль даже самую незначительную переносит с трудом и понятия не имеет, какова боль Арса? Шаст уже хочет сходить на кухню за морфином и всё-таки Арсу вколоть лекарство, потому что не может он дальше смотреть на то, как Арсений мучается. Но к рассвету дрожь оставляет тело Арса в покое, и он, кажется, засыпает, совершенно вымученный и обессиленный. Антону ужасно паршиво от всего этого, от себя, от своих слов, от чувства вины, которое сворачивает в ком все внутренности. Но, видя, как Арса отпустило, Шасту немного становится легче, и он тоже проваливается в сон — липкий и тревожный. Когда Шаст просыпается, на часах уже перевалило за час дня, Арсения рядом нет: ушёл, как только проснулся. Антон не знает, дома ли вообще Арс, но и выходить из спальни, чтобы это узнать, не решается. Будет больно и хреново, если Арса дома нет, если он уехал куда-то, лишь бы Антона не видеть и не слышать, лишь бы не говорить с ним больше. Будет больно, если Арсений всё-таки дома, но держит от Шаста дистанцию, не хочет с ним оставаться в одной комнате, больно будет увидеть вымученного Арсения, уязвлённого и раненного. Больно будет, если он не захочет его слышать и сегодня, если продолжит просить Антона молчать и не разговаривать с ним, если не захочет слушать Шаста и его извинения. Шаст сгребает руками одеяло, под которым спал Арс, прижимает его к себе крепко и вжимается лицом в ткань пододеяльника, чтобы хоть как-то почувствовать Арсения, хотя бы его запах, который остался на постельном белье. Хотелось хотя бы так ощущать Арса. Несмотря на то, что Арс, вроде, и рядом, у Шаста такое чувство, словно… Шаст скучает по Арсу безумно. Антон находит Арса на кухне, тот пьёт кофе, он выглядит совсем плохо: бледный, с болезненными кругами под глазами, глаза в целом были опухшими и красноватыми, раздражёнными, а ещё он выглядит так, словно даже вдох даётся ему с трудом. Шаст замирает в дверном проёме, Арсений поднимает на него глаза всего на секунду, а потом возвращает взгляд к экрану телефона, в котором что-то просматривает. — В сковородке — твой завтрак, — говорит Арс охрипшим голосом, не поднимая к Шасту глаз. — Спасибо, — у Шаста сердце в горле клокочет, — Арс… Мы можем поговорить? — Не сейчас, — качает головой Арсений. Шаст опускает голову. — Мне надо съездить на работу, у Серёжи какой-то пиздец произошёл с цифрами, что-то не сходится, я не бухгалтер, но я у него много работал со статистикой, он просил помочь, я уже пообещал приехать, — Антон поднимает на Арса резко глаза, выходит, Арсений не посылает его со своими извинениями куда подальше, а откладывает разговор на вечер, потому что сейчас у него реально образовались дела? Это ведь хорошо? — Я думаю, справлюсь за часа два, — говорит тихо Арс, он встаёт из-за стола, чтобы вымыть кружку, замирает рядом с Шастом, бегая глазами по его лицу. — Если узнаю, что у тебя хоть на секунду проскочила мысль, что я еду не к Серёже, а трахаться не пойми с кем, я разобью эту кружку об твою голову, — предупреждает лаконично Арс. — Я не думал ни о чём таком, клянусь, — выставляет вперёд ладони Шаст, чуть дёргаясь. — Арс, прости, пожалуйста, мне правда очень стыдно за те слова, я не думал об этом на самом деле, это просто вырвалось, я хотел тебя обидеть, потому что злился, но на самом деле я не хочу тебя обижать, просто эта ублюдская ревность и я… — Достаточно, — хмурится Арсений, отходя от Шаста к раковине. — Я сказал, поговорим, как приеду. А сейчас я нужен Серёже. — Мне ты тоже нужен, Арс, — зачем-то говорит Антон. — Ты заставляешь меня выбирать между тобой с разговором и Серёжей, которому нужна помощь? — взвинчивается Арсений. — Нет, Арс, нет, — мотает головой Шаст, в одно движение оказываясь стоящим рядом с Арсом, берёт его аккуратно за плечи. — Я просто хотел это сказать, потому что это правда. Ты нужен мне, ты знаешь? Арс молчит, не смотрит Шасту в глаза, бегает глазами по фигуре Антона, но смотрит как будто сквозь него. Шаст гладит большими пальцами по выступающим косточкам на плечах через ткань кофты, всё пытается найти глаза Арса, словить его взгляд, ему жизненно необходимо, чтобы Арс на него посмотрел, хотя бы секундный зрительный контакт, у Антона без этого начинается дефицит воздуха в лёгких, он начинает задыхаться. — Ты нужен мне, Арс, — повторяет Шаст, у него дрожит голос, дыхания не хватает, колени трясутся. — Очень нужен, я без тебя не могу и не смогу, ты знаешь? Арс, пожалуйста, мне очень жаль. Я люблю тебя, я безумно сильно тебя люблю, Арс, прости, ты нужен мне, только ты, я идиот, ты же знаешь, Арс, пожалуйста, прости меня. Арс упирается лбом в плечо Шаста, сложно сказать, прижался он к нему или привалился, потому что ноги не держат и сил совсем не осталось. Он тяжело дышит, продолжая упрямо молчать. — Я люблю тебя, — у Шаста уже начал срываться голос. Что ему ещё сказать? Он сказал, как ему жаль и стыдно, как он сожалеет о своих словах, он сказал, что это были слова злости, что Шаст не думает всего этого про Арса на самом деле, он просто пытался его задеть, потому что был поглощен своей ревностью, он уже сказал Арсу о том, что это всё из-за того, что он боится, что его променяют, бросят, забудут, что это всё из-за отсутствия веры в себя и ревности, он уже сказал, что Арс ему нужен, и что Шаст его любит, Антон уже сказал, что без него не может. Что ещё он может сказать? — Я люблю тебя, Арс, — повторяет Шаст, словно эти слова — единственное, что может хоть что-то изменить. — Я тебе не верю, — всё, что отвечает Арс, отходя от Шаста и уходя прочь от него, из комнаты, из квартиры. Стук закрывшейся входной двери. Тишина. Шаст так и остался стоять на кухне, не сдвинулся ни на дюйм. В груди всё разрывается окончательно, лёгкие перестают усваивать кислород, сердце перестаёт перекачивать кровь, перестаёт биться. Сердце начинает только ужасающе болеть. Шаст сжимается неосознанно всем телом, плечи подняты высоко и зажаты, голова, вжатая в плечи, низко опущена, руки, покорённые отвратительной дрожью, сжимают волосы на голове. Шаста не держат ноги, он обрушивается на пол, оставаясь сидеть на корточках, держась за свою голову. Что он наделал? Арсений доезжает до офиса на машине, на это у него уходит почти полчаса из-за пробок, знал ведь, что так будет, думал ехать на метро, но с учётом своего состояния просто не захотел пересекаться с тем количеством людей, что были в метро. С другой стороны, подумай он о своём состоянии физическом, за руль бы не сел, потому что чувствует он себя очень хреново и радуется уже тому, что в принципе доехать смог. — Какого хрена? — удивляется Арс, когда заходит в кабинет к Серёже и видит там какое-то мини собрание в лице Серого, Оксаны и Иры. — Блять, Серёжа, если сейчас окажется, что ты мне наврал про то, что тебе нужна помощь, и это был предлог вытянуть меня на разговор, я за себя не ручаюсь. — Арс… — говорит Серёжа жалостливо, и Арсений понимает всё по его голосу и глазам. — Шикарно! — взмывает руками Арс. — На кой хер? — Мне очень жаль, Арс, — говорит Окс, опуская глаза в пол. — А мне нет, — пожимает плечами Ира. — Это не мой косяк, что ты не поговорил с ним вовремя, — Ире бы смягчиться, видя, в каком состоянии сейчас Арсений, но она не говорит ничего, кроме правды. — И я просил тебя предупредить его, — кивает Серёжа. — А, то есть, вина на мне полностью, я приехал, чтобы это услышать, я правильно понял? — злится Арсений, испепеляя взглядом своих друзей. — Окс, ты ни в чём не виновата, — вкидывает Арсений перед следующей гневной проповедью: — Мы тут уже всё все знаем, да? Уже всё обсудили? Последнее, чего я ждал в своей жизни, чтобы такое количество людей знало о моих личных отношениях! Ну мало этого, так ещё и обсуждали их между собой! Какого хрена вы в это лезете? Спасибо, Окс, что всегда на моей стороне, ты не виновата! Спасибо, Ира, что не винишь себя, потому что это не твой косяк, ты защищала Окс! Спасибо, Серёжа, что предупреждал меня, ты тоже ни в чём не виноват! Всё? Я свободен? Отпустил всем грехи, благодарность высказал? Я могу поехать домой и разобраться со своими отношениями?! Или мы все вместе поедем, а?! — Арс, я помочь хочу, — пытается успокоить Серёжа. — Чем? Чем ты мне поможешь? Чем кто-либо из вас способен в данной ситуации мне помочь?! — Арс уже злится не на шутку, сейчас он мог бы быть дома и хоть как-то пытаться урегулировать конфликт с Шастом, он мог хоть как-то пытаться привыкнуть к боли и чувству, словно его предал самый дорогой человек. А вместо этого он простоял в получасовой пробке, чтобы что? Трата времени! — Тебе ведь нужна какая-то поддержка, — совсем нерешительно говорит Оксана. — Поддержка? — обречённо переспрашивает Арс. — А как вы можете меня поддержать, если вы понятия не имеете, что произошло? Вас там не было, вы не знаете, что я выслушал! А даже будь вы там, вы понятия не имеете, что я чувствую, так что вы можете мне сказать?! Или вы думаете, я расскажу это сейчас? Серёжа, ну ты-то должен знать, как я обожаю выговариваться и рассказывать о своих проблемах! Это моя проблема, моя, не ваша! Шаст — моя проблема, ясно? — Вы не расстались? — спрашивает удивлённо Ира, и до Арса вдруг доходит причина этого сбора и шумихи. — Вы думали, что мы расстались? — неверяще спрашивает Арсений. — Из-за одной блядской ссоры из-за необоснованной ревности? О, так тут собрался клуб поддержки кинутого Арсения, браво! Охуенно поддержали, ребята, спасибо, низкий вам, — Арсений порывисто кланяется, — поклон! — Арс, я тоже думал, что у вас вчера всё этим кончилось, — говорит Серёжа, чуть хмурясь. — Ты ведь до пизды гордый, а Шаст, когда злой, столько хуйни может наговорить, что ничья гордость не выдержит. — Гордость? — переспрашивает Арс срывающимся голосом. — А то, что я люблю его? Это ничего не значит, да? Какого хера все на это просто плюют?! Да идите вы все нахер, никого видеть не хочу. Блять! — вскрикивает Арс, натыкаясь в дверях кабинета на Ориану, которая только что вошла, она делает шаг навстречу Арсу, но это явно было ошибкой, потому что сейчас он слишком зол. — Не приближайся ко мне, — шипит в лицо Ориане Арсений, пришпиливая её к стене, держа одной рукой за шею, чуть ли не душа женщину. — Убью нахер, поняла? У Арса внутренности горят от злости на всех вокруг, ему хочется послать всех куда подальше и уехать в… А куда он уедет? У Серёжи есть Питер, у Шаста — Воронеж, у Окс есть дом мамы, у Арса нет места, куда он мог бы сбежать от проблем и людей. У машины Арсения нагоняет Ира, она запыхалась и явно звала Арса какое-то время, но он совершенно не слышал её за своими мыслями и раздражением. — Если что-то опять про Шаста..! — зло начинает Арс. — Нет, — мотает головой, — ничего про него, про тебя, про вас. Нет. Арсений, мне надо уехать. — Что? Куда? — удивляется Арсений, теряя всю свою злость. — В Питер, мне нужно увидеться с другом, — не вдаётся в подробности Кузнецова. — Это важно. — Почему? — Арсу себе за этот тупой вопрос хочется врезать. Он только что наорал на всех за то, что они пытаются влезть в его личную жизнь, а сам сейчас вот так пытается влезть в жизнь Иры. — Потому что мы должны оказываться в тяжёлую минуту рядом с теми, кто был с нами, когда нам было тяжело, — говорит Ира. — Ты… — у Арса спирает дыхание. Он знает эту фразу, точнее, слышал её множество раз от другого человека, но это просто фраза, формулировки могут быть похожие, а то, что Ира сказала это в точности, как это всегда говорил Андрей, только совпадение и всего лишь. — Что? — Ты напомнила мне кое-кого, — прикрывает устало веки Арсений. — Да. Я знаю, — говорит Ира как-то уж слишком спокойно. — Он очень часто любил это говорить, не так ли? — Что? — Арсений совсем не понимает, что это всё значит. — Он был прекрасным человеком с чистыми мечтами. Андрей, — поясняет Ира. — Я не знаю, что случилось в его жизни, как его занесло грабить банк, но ты, — Ира усмехается нервно, — такое он не заслуживал. Психушка, рецидив, быть пленённым на воле. Я хотела поставить тебя в известность. Он помог мне однажды, задолго до вашей встречи, и у него был брат, которого он потерял, Антон не нашёл у него родственника, но брат у него был, только потерял он его ещё в подростковом возрасте, не знаю, чего у него так крыша потекла, но с кем не бывает, тебе ли не знать. Брат у него был, не по крови, но вам этого не понять, вы, выращенные в родных семьях, такого никогда не поймёте, лжецом оклеймить гораздо проще, чем разобраться внутри человека. Как и разочароваться в нём. Не думай только, что я рассказала вчера Антону, чтобы тебе как-то отомстить за старого друга, нет, я защищала принцессу и только, — Ира смотрит на растерянного Арсения, который пытается хоть что-то понять. — Вы с ним друг друга стоите, но починить, как и сломать что-то в отношениях можно только вдвоём. Он разрушит, если ты позволишь. Ты всё сломаешь, если он сдастся. Я не хотела снова лезть в ваши отношения, случайно вышло. Арсений, если ты правда его любишь, а я сейчас не сомневаюсь в этом, у меня есть глаза, ты должен перестать отталкивать от себя. Я знаю, что такое Антон в злости и ревности, я знаю, что он может сказать при этом, я была с ним в отношениях, если ты ещё помнишь эти времена. Я столько о себе наслушалась, столько раз порывалась уйти из-за этого, а потом я научилась всего одному маленькому трюку, который наверняка сработает и у тебя. Когда его начнёт разносить, когда он начнёт говорить о том, что он не дотягивает до тебя и ты в любой момент его променяешь на кого угодно, не важно, насколько обидные формулировки он при этом выбирает, не важно, каким страшным выглядит со стороны, не важно, как тебе хочется ему врезать в этот момент. Он кричит, его разрывает изнутри, а ты собери его, знаешь как? Когда он начнёт орать и ругаться, просто подойди и обними его, — Ира тычет пальцем Арсу в грудь, заглядывает прямо в глаза. — Обними его так, чтобы все его рассыпанные куски встали на место, чтобы он собрался обратно, чтобы понял, что он нужен тебе. Это не легко, это ужасно сложно: не поддаться обиде и ответной злости — пойти на поводу у агрессии и разочарования гораздо проще. Но я выбирала сложный путь каждый раз, когда он меня ревновал, когда устраивал скандалы, я выбирала сложный путь. Потому что я его любила. И люблю сейчас. И ты его любишь. Поэтому, Арсений, я рассказываю это тебе, потому что я знаю, что ты тоже пойдёшь тяжёлым путём, чтобы сохранить отношения, чтобы сохранить его. Всё, — взмахивает рукой Ира, — достаточно пламенных речей, просто езжай к нему и разберитесь. Как и в первый раз, когда Ира давала Арсу совет касательно Шаста, Арсений не сдерживается и обнимает её крепко. В этот раз Ира не отодвигает его от себя, не отталкивает, она устраивает свои ладони у Арса на плечах, гладит его коротко в успокаивающем жесте по лопаткам. — Я не особо обнимашки люблю, если честно, — кряхтит Ира, когда Арс сжимает её крепче. — Особенно с мужиками, вы явно не чувствуете силу, с которой давите. — А с женщинами? — усмехается Арс, и Ира впервые за этот день видит в нём наконец живого человека. — А с женщинами я разберусь сама, — толкает в плечо Арсения Ира. — Серьёзно, Арсений, едь домой. Я понимаю, как там сейчас напряжно, но если не пересилить это, будет становиться только хуже, надо говорить, надо работать, надо что-то делать. Не можешь с ним пока говорить, просто сядь с ним на диване, не можешь чувствовать его прикосновения, просто находись с ним в одной комнате. Постепенно, пересиливая себя. Я знаю, как сейчас кажется, что все эти слова останутся в голове навечно, но это не так. Поверь мне. — В последнее время я слишком многим стал верить, — усмехается Арс. — Спасибо, Ир… В целом, за всё. А ещё прости. — За что? — хмурится Ира. — За то, что, вроде как, увёл у тебя парня? — Арс чуть-чуть кривляется, за что получает от Иры подзатыльник. — Придурок, — фыркает девушка. — Ну, как ты и сказал, теперь он твоя проблема, вот и мучайся теперь. Это карма. Всё, я побежала, у меня поезд в Питер через четыре часа. На том и расходятся. Этот разговор с Ирой Арсения каким-то образом зарядил и поднял настроение. Она сказала много из того, что Арс и сам понимал, но она это, во-первых, подтвердила, во-вторых, закрепила его мысли ещё своим опытом отношений с Шастом. Наверно, это очень странно — получать советы от бывшей своего теперешнего парня, но у них всех ведь всё не как у людей. Дома Шаста Арсений по возвращении не находит, это расстраивает немного, но долго расстраиваться не приходится, потому что Шаст приходит буквально через десять минут. Он проходит на кухню с двумя огромными пакетами продуктов, замирает, находя на кухне Арса. — Привет, — здоровается первым Арсений, смотря наконец Шасту в глаза. — Привет, — у Шаста робкая улыбка проскакивает всего на мгновение на губах, он не позволяет себе сейчас радоваться, не разрешает себе этого. — Разобрались с проблемами Серёжи? — Не было никаких проблем, — вздыхает Арс, — он напиздел мне, чтобы я приехал в офис, потому что он хотел посочувствовать нашему разрыву. — А мы..? — у Шаста встаёт ком в горле, ужас холодно стискивает плечи. — И ты туда же? — хмурится сильно Арсений. — Насколько я жалок и горд в ваших глазах, что должен был порвать отношения с единственным любимым человеком в своей жизни после ссоры? — Прости, — снова извинятся скомкано Шаст, толком не понимая, за что извиняется в данную секунду. Но, как бы ни была тяжела на душе вина, в груди что-то дёргается радостно, очень робко и боязливо, но искренне: Арс продолжает быть с ним честен, говорит о том, что Антон любим, о том, что их отношения не окончены после этого злосчастного конфликта. — Дело не в гордости, а в моих словах, Арс, — опускает взгляд Шаст. — Тут любой бы нахер послал. Они были очень обидными… И не оправданными. — О, так ты это понимаешь, — вырывается ядовито у Арса, он тут же прикусывает губы, он не должен так сучиться, надо оставаться спокойным, чтобы урегулировать то, что сейчас происходит. — Понимаю, — кивает грустно Шаст, — Арс, мне ужасно жаль. Я бы хотел отмотать время, просто заткнуть себя или придушить, но я уже не могу исправить это… — Проехали, — бросает как-то легкомысленно Арсений, принимаясь распаковывать пакеты, принесённые Шастом. — Нет, не проехали, — у Шаста сцепливаются пальцы с силой на Арсовых плечах, тот морщится немного, и Антон тут же отдёргивает от него свои руки, понимая, что сделал больно. Снова. — Прости, — шепчет Антон одними губами. — Я всё делаю не так. — Хватит, — останавливает его резко Арс. — Если ты думаешь, что от твоего самобичевания мне становится легче, то вообще нихрена, Шаст. Ты прав, время не откатишь назад, то, что ты сказал, ты сказал. И это уже ничто не изменит. Но своё отношение, свою ревнивость и желание всё сломать и сокрушить в страхе и злости ты изменить можешь. — Я ездил к психологу, — говорит тихо Шаст, выхватывая из рук Арса бутылки молока, ставит в холодильник. — Что? — На сеанс, — выдыхает Шаст тяжело. — Ты ведь хотел, чтобы я нашёл себе психолога, чтобы со злостью справляться, я позвонил Диме, сначала рассказал, что я натворил, раз уж он наш семейный психолог по стечению обстоятельств, — Шаст мнёт неловко пальцами края своей чёрной байки, смотрит в пол. — А потом попросил порекомендовать мне кого-то, чтобы разобраться с агрессией. — Хорошо, — кивает Арс удовлетворённо. — И как он? — Она, — поправляет Антон. — Ну, мы начали работать, люблю психологов, которые знают, как заставить говорить с первого сеанса… — Заставить? — вскидывает брови Арс. — С крыши тебя толкала, что ли? — усмехается Арсений, Шаст подхватывает его улыбку слишком нерешительно. — Нет, просто назвала меня неуверенным в себе придурком, который не знает свою цену. Утрировано, конечно, но смысл такой. — И какие ты сделал выводы? — дёргает бровью Арс. — Пока сложно говорить о выводах, — качает головой Шаст. — Это был первый сеанс. — У меня после первого сеанса было выводов достаточно, — хмыкает Арсений. — Ну, у меня и психолог был покруче. Шаст улыбается с поджатыми губами, встречаясь с Арсом глазами. Тот стоит напротив него, смотрит с этим проклятым прищуром, совсем как раньше, когда, вроде, и тянулся к Шасту, но всё ещё держал дистанцию в том, что касалось лично его. Антон видит, как Арс давит в себе обиду, как хочет казаться выше этого, не казаться — быть. Шаст видит, как Арсений заставляет себя замолчать, когда из него вырывается что-то нарочито злое из-за обиды, как он старается себя успокоить, как старается с Шастом говорить без лишних эмоций, чтобы не сорваться, но Антон видит в его глазах каждую из этих эмоций: боль, обиду, раздражение, злость, досаду, уязвлённость и желание сделать так же больно в ответ, отомстить за себя. Как говорил Рон Уизли, невозможно столько чувствовать в один момент — разорвёшься, но Арсений — ходячий клубок эмоций, палитра чувств, которую Шаст давно научился различать. И Шасту не нравится то, как Арс пытается от этого отмахнуться, как пытается в себе эту обиду подавить, потому что так не должно быть, Арс должен быть на него в обиде, должен на него злиться, Шаст заслужил это своими отвратительными словами, не Арсу надо сдерживаться — это стоило сделать вчера Антону. Но эта сдержанность говорит Антону кое-что ещё, то, что Арс так упрямо подавляет в себе обиду, показывает, что он всё-таки избавляется от той колючей скорлупы, в которой жил долгие годы. Хорошо ли это? В целом — да. Конкретно в этой ситуация — точно нет. А может, Шаст так думает, потому что ему было бы так проще: если бы Арс злился и сучился на него в полную меру, если бы орал на него, если бы врезал ему в тот момент, когда самые мерзкие слова сорвались с губ. — Арс, прости меня, пожалуйста, — говорит Шаст это в очередной раз. — Не отмахнись, словно это херня была. Не дави в себе злость на меня. Но прости, пожалуйста. — Может, это получилось бы лучше, если бы я понимал, за что ты извиняешься, — у Арса ходят желваки под кожей, взгляд напряжённый, он смотрит на Шаста и понимает, что не злится на него: он злится на ситуацию, на слова, на ревность, на жуткую неуверенность Антона в себе, злится на Ориану, на себя, что не настоял тогда на разговоре с Шастом, что не нашёл в себе сил и смелости. Арс злится на всё это, но не Шаста. Это как злиться на щенка, который разнёс всю квартиру, а сейчас сидит у тебя в ногах, скулит жалостливо, сверлит тебя взглядом, полным раскаяния, тычется головой с опущенными ушами в руку. И, вроде, злишься, потому что всё разгромлено, но смотря на этого щеночка, понимаешь: «Ты устроил пиздец, и я зол, но какой же ты, блять, сука, люблю тебя не могу!». Вот так Арс себя чувствует. — За что? — переспрашивает Шаст. — Да, — кивает Арсений. — Извиняешься за то, что наговорил, за то, что чувствовал, за то, что «не дотягиваешь до моих стандартов»? За что, Шаст? — За свои слова, за подозрения и мысли, за выводы, которые сделал, даже не попытавшись узнать что-то от тебя, — поджимает губы Шаст, снова опуская глаза. Арс не может себя заставить на него злиться. Хоть обида ещё и холодит изнутри, но Арсения постепенно отпускает. — Арс, я не такого мнения о тебе, правда, это был просто злостный крик, я не думаю так на самом деле, я не думал так, оно так вырвалось… — Шаст, — прерывает его Арсений, беря в свои ладони его кисть, Шаст дёргается, словно это касание бьёт его током. — Давай просто выбираться из этого вместе, хорошо? У Антона весь воздух из лёгких выбивает, нижняя губа трясётся, всё тело дрожит, он кивает порывисто, пряча выступившие слёзы за прикрытыми ресницами, пытается выровнять дыхание, но никак не получается. — Ну тише, тише, — шепчет Арс, прижимая Шаста к себе, прижимая его голову к своему плечу. Шаст кажется ему сейчас совсем ребёнком, таким потерянным и уязвимым, не понимающим, как справиться с собственным непослушным сердцем, мальчишка, что не может совладать со своими словами и поступками, рвущими душу в порыве эмоционального всплеска. Арс гладит успокаивающе по лопаткам, пока Антон вжимается пальцами в спину, прижимается крепко-крепко и, кажется, плачет. Арсений вслушивается в тяжёлое сбитое и судорожное дыхание, понимает, что у Шаста внутри, он слишком хорошо знает, что значит задыхаться от осознания и чувства собственной непомерной вины. Арс знает, какое это ужасное чувство, и не хочет, чтобы оно беспокоило Антона. Он и так всю жизнь тащил его на себе, чувствовал себя виноватым перед отцом, а сейчас несёт в себе вину перед Арсением. Но Арс так хочет, чтобы у Шаста внутри всё наконец стало тепло и спокойно, хочется, чтобы у него всё было хорошо. Арс не замечает, как острая обида растворяется в этих чувствах, как глушится острой необходимостью успокоить Шаста. — Прости, пожалуйста, — Антон всхлипывает резко, и Арс понимает, что тот действительно плачет, причём чуть ли не навзрыд. Арсений зарывается пальцами в отросшие волосы на затылке, жмёт Шаста ближе к себе. Арс вспоминает, как сам рыдал, когда Шаст вернулся к нему после того, как узнал о том, что Арсений открыл архивы и скрывал это, помнит собственное чувство вины и стыда. Шаст смог успокоить тогда свою злость и смятение, утихомирил в себе раздражение, Арс тоже успокаивается, как и Антон в тот день, успокаивается, видя искреннее раскаяние и сожаление. — Всё будет хорошо, — говорит мягко Арс, отрывая голову Шаста от своего плеча, держит его лицо между своих ладоней, а потом целует аккуратно в лоб. — Ты ведь будешь ходить к психологу, работать над собой, верно? — Шаст кивает порывисто, почти не видит лица Арса за стоящими в глазах слезами. — Мы стали слишком часто плакать, — улыбается Арс, а теплота в его голосе растапливает на сердце ледяную корку презрения к себе. — Совсем размякли, кошмар какой-то, — усмехается он, потираясь кончиком носа о нос Шаста. — Мне так жаль, Арс, — новый судорожный всхлип, прерываемый вздохом чуть ли не с заиканием. — Я всё исправлю в своей голове, я всё исправлю. Я так люблю тебя, безумно люблю, скажи, что веришь мне, пожалуйста, — умоляет Шаст, скользя короткими поцелуями по щекам Арса. — Шаст, успокойся, — просит Арсений как можно мягче. — Я верю. Я и не переставал… Я сказал это, наверно, чтобы обидеть в ответ, прости и ты меня за эту злопамятность. — За что угодно, — Шаст приваливается к Арсению обессиленно, у него дрожат колени. Арсу это совсем не нравится, слова и извинения Шаста смешиваются уже в какой-то полупонятный поток, Арсений прикладывает наскоро ладонь ко лбу Шаста и понимает, что тот горит до ужаса сильно. Арс кое-как дотягивает Антона до дивана, кладёт его аккуратно, у того бледное лицо и он не перестаёт что-то лепетать, цеплясь пальцами за Арсения. Лихорадка на фоне сильного эмоционального потрясения, Арс о таком только в старых русских романах читал, как впечатлительных девиц скашивало лихорадочным бредом от неразделённой любви. Арсений думал, что это невозможно в реальной жизни, но Антона трясёт, у него пылает жаром лицо и грудь, а ладони ледяные, как у мертвеца, по лицу начинает пот течь. Арс звонит в скорую.