Про доверие, психологов и оригами

В голове мысли ворочаются совсем вяло, не желают формироваться во что-то осознанное, странная дрожь пробивает тело, странная, потому что Шаст никак не может понять её причину, природу, не понимает, где он находится, что происходит. Антону бы вспомнить шутки про амнезию и пробуждение с первым вопросом «Какой сейчас год?» или тот легендарный момент из трейлера «Киберпанка» с Киану Ривзом в роли Джонни Сильверхенда: «Вставай, самурай, время сжечь этот город». Но Шасту совсем не до этих шуток, потому что он правда минуту не может разлепить глаза и вспомнить причину своего теперешнего самочувствия. Всё тело, словно погружённое в вязкий-вязкий мёд, не желает шевелиться, абсолютное бессилие — не сладкое, а отдающее вкусом полыни: горькое, холодное, с каплей отвращения. Лёгкие отчего-то полыхают изнутри, голову в висках сдавливает тисками, а ещё безумно чешется плечо. И это ощущение становится первой необходимостью, Антон давит в себе нежелание шевелится, тянется к плечу, но его ладонь перехватывают бережно. Шаст эти руки знает прекрасно, в любом состоянии бы узнал. Арс. Губы трогает улыбка — нерешительная такая и абсолютно вымученная. — Не трогай, не расчёсывай, — просят бесконечно ласково откуда-то сверху, и Шаст находит крупицы сил по всему своему телу, собирает их все, подгоняя к свинцовым векам, и наконец силится открыть глаза. Шаст находит себя в гостиной их с Арсом квартиры, на диване, его голова покоится у Арса на ногах, а тот смотрит сверху напущено спокойно, но Антон видит запрятанные искорки волнения и тревоги. Охристый свет из прихожей скользит по лицу Арса, окрашивает его волосы, отчего те отливают медью, красивый такой — до безобразия. — Ты выглядишь, как будто тебя головой приложили, а не лихорадкой подкосило, — улыбается бесконечно мягко, не издевается, подшучивает беззлобно, прекрасно зная, почему Шаст на него так смотрит. Потому что любит безумно, и даже, едва придя в себя, не может ничего с собой поделать, глаз спрятать не может, да и прятать их не надо, не от Арса, не сейчас. — Я отключился, — топорно констатирует обнаруженный факт Шаст, и Арсений кивает многозначительно, едва приподнимая брови. — Угу, — снова кивает Арс. — Доктор сказал, что это из-за нервов, тебе надо отдохнуть и выспаться, он сделал какой-то укол, и ты перестал бредить. Вообще, не нравится мне это, как можно так легкомысленно, — вздыхает тяжело Арс, не договаривая свою фразу до конца, но Шаст понимает, что это негодование вызвано не им, а человеческой халатностью. — Приехал, сказал, что всё нормально, всадил укол, уехал. Анализов не назначил, противопоказания к препаратам не спросил, просто впиздюрил и уехал, — снова вздыхает Арс. — Со мной всё нормально, — заверяет Шаст чистосердечно, притягивает к своим губам ладонь Арсения, целует трепетно костяшки и фаланги пальцев, снова глаза прикрывает, но лишь на мгновение, а потом вновь возвращает взгляд к Арсу, смотрит с открытой нуждой и необходимостью. — Если бы было нормально, ты бы горячку не словил, — не соглашается Арс, хмурясь. Он выглядит очаровательно в этой своей собранной и серьёзной, но при этом бесконечно тёплой заботе. Брови нахмурены, губы сжаты в полуспрятанном беспокойстве и волнении, глаза с небольшой льдинкой, но не холодом, лишь со сосредоточенностью бегают по лицу, разглядывая. — Со мной всё в порядке, Арс, правда, — Шаст кладёт себе на лицо обе ладони Арса, жмётся к ним, ластится так открыто и по-детски, что воздух в груди спирает. — Я просто испугался того, как обидел тебя, как больно тебе сделал, — говорит Антон совсем тихо. — Очень испугался. А во мне с детства эмоции, абсолютно все, жутким пожаром горят. Какая возьмёт вверх, так и всё, хер что возьмёшь под контроль. Как со злостью, как с виной. С детства так, если что-то расстроило, обидело слишком сильно, буду переживать это, пока не перегорит окончательно, буду во сне плакать. Когда радует что-то сильно, настолько взбудораженным становлюсь, что уснуть не могу, пока не успокоюсь, буду скакать от радости полночи, — Арс улыбается так мягко и любяще, Антон жмётся ближе к его рукам, целует в раскрытые ладони. — В детстве у меня был враг, — Шаст смотрит на прыснувшего смехом Арсения, — серьёзно говорю, вот прямо заклятый, — возмущается Антон, но не сдерживает улыбки, слыша заливистый смех Арсения. — Он бесил меня так сильно, я, наверно, ненавидел его, мы дрались постоянно, волосы друг другу с чёлки драли, толкались, подножки ставили, обзывались. В общем, терпеть не могли друг друга, — хмыкает Шаст. — Я настолько горел этой злостью, что даже ночью, во сне, с ним дрался, махал кулаками и ногами, кричал на весь дом, папа пытался меня разбудить, а я ему в глаз зарядил. Так стыдно перед ним было. — Смотрю на тебя, и иногда такого ещё ребёнка вижу, мальчишка совсем, — усмехается по-доброму Арс. — Как и мы все, — говорит неожиданно Шаст, Арсений ждал услышать уже обычное «не ребёнок я, мне двадцать девять», но Антон сказал совершенно другое — милое, домашнее, пронизанное любовью. — Мы все остаёмся где-то внутри детьми, — улыбается Шаст, чуть потягиваясь, — надо найти человека, с которым не страшно побыть мальчишкой, найти того, кому не страшно доверить своего внутреннего ребёнка. Мне вот с тобой за своего ребёнка абсолютно спокойно. Арсений ничего на это не отвечает, улыбается только, ему и не надо ничего говорить, Шаст прекрасно знает, что со стороны Арсения всё точно так же, он доверил своего внутреннего ребёнка Шасту гораздо раньше, чем тот доверил Арсу своего. У Арсения ребёнок — израненный, обиженный, загнанный, с руинами надежд и мечт, которые покрыты пылью и пеплом — этот ребёнок отчаявшийся, озлобленный, напуганный. У Шаста ребёнок — живой бесконечно, яркий и брызжущий харизмой и энергией, не обременённый виной и ответственностью, шебутной до безобразия, смешливый и солнечный, он притягивает к себе своей живостью и яркостью, манит своей наивностью и простотой. Улыбка у Арса на губах становится немного грустной, хотя, скорее, тоскливой, он зачем-то задумывается, что было бы, если бы они с Шастом пересеклись в детстве, если бы встретили друг друга мальчишками, если бы не было у них разницы в восемь лет и было хронологически возможным пересечься десятилетнему Антону и десятилетнему Арсению. Не поняли бы один другого, чужая душа — потёмки, Шаст бы не разобрался в Арсе, да и не захотел бы разбираться, наверно. Арсений бы заходился завистью чёрной, плевался бы ядом и напущенным презрением, объясняемым лишь тем, что жалко до боли, что у него самого в семье не так всё солнечно, что не поддержит его так ни в чём отец, что мама рада Антону совершенно любому в своём проявлении. Не сошлись бы они в том возрасте, возненавидели бы друг друга, один из-за зависти, второй из-за непонимания чужого пренебрежения… — А что по итогу? — спрашивает Арс отрывисто, пытаясь из своих мыслей вынырнуть. Он вытягивает в длину завивающиеся прядки у Шаста на чёлке, разделяет на три рядка и плетёт косичку — коротенькую, кривоватую — лишь бы этих волос касаться. Антон морщит нос забавно, дует вверх, сгоняя волосинки, которые щекочут лоб. — С тем мальчиком, с которым вы ненавидели друг друга? — Э, — Шаст краснеет немного, непонятно отчего смущается сильно. — Мы подружились. Крепко так. Он пришёл как-то в школу, грустный до жути, словно в воду опущенный, я заметил, ну и что? Я не мог с ним ругаться, пока он такой, поэтому его сначала развеселить надо было, а потом ругаться, — Арсений понимает причину чужого смущения, такая гениальная глупость: поднять человеку настроение, чтобы с ним повздорить можно было — такое только Шасту в голову взбредёт. — Ну, я его подбодрил, а потом как-то… Он такой страшный, когда злой, Ильёй зовут, медведь такой громадный, даже в том возрасте был в три раза меня больше, но, блять, когда он с моей шутки в голос засмеялся, у меня аж сердце вздрогнуло, и как-то… Не ругался с ним больше. Только смеялся. Арсений снова молчит, улыбаясь тихо. Наверно, так со всеми людьми в окружении Шаста: рано или поздно они оказываются очарованными, пригретыми его летним теплом, что идёт из самого сердца. Все как подсолнухи: следуют за Шастом как за солнцем. — Хочу быть подсолнухом, — говорит Арсений, а Шаст на его слова так бровь изгибает, что смех ну никак не удаётся удержать в лёгких. — Потому что они всегда поворачиваются за солнцем, знаешь это? — Ага, а ещё из них семечки вкусные, — лыбится довольно Шаст. — Кому-то лишь бы пожрать, — вздыхает Арс с напущенным негодованием, но глаза выдают его эмоции и чувства с головой: любовь трепетная, тёплая забота и бесконечная самоотдача. — Хочу фотку себя в поле подсолнухов, — вдруг говорит Шаст. — С полным ртом семечек? — Козёл, — смеётся Шаст. — Сфоткаешь как-нибудь? — Ты, блин, принцесса из «Двенадцати месяцев», у той подснежники зимой были, а у тебя — подсолнухи в марте. Где я тебе их найду в такое время, в Москве к тому же, а, Шаст? — Арс лукавит немного, потому что он прекрасно знает, где можно найти такое поле, далеко, конечно, но он теперь чувствует, что просто обязан свозить туда Антона летом. — А сильно-сильно хочется фотку в подсолнухах? — Сильно-сильно, — отзывается Шаст совсем по-ребячески, подхватывая это сюсюканье Арса, тычась в его ладони губами. — Ну, тогда съездим, но они только в июле-августе цветут, — смеётся Арсений коротко. — Шаст. — Что такое? — отзывается Антон, улыбаясь светло. — Как ты себя чувствуешь, солнце? Шаст прикрывает глаза, ресницы трепещут от этого ласкового прозвища, от небезразличия и заботы, которыми пропитан этот вопрос, столько неравнодушия и любви в паре слов. Шаст чувствует, словно тает, прямо у Арса на коленях, под его тёплыми мягкими руками, лежит и тает весь, плавится от теплоты в грудной клетке. — Сейчас — замечательно, — мурлычет Шаст, и у Арса от его вида в этот момент сердце беспокойной птицей трепещет, дыхание сбивается. Как можно пропитываться всё большей любовью к человеку, когда тебе казалось, что и так любишь его безгранично? Арсу кажется, что он влюбляется заново, причём именно влюбляется, потому что любит он Шаста уже не первые сутки, и каждый день — всё сильнее предыдущего. А вот сейчас у Арса в груди — самая настоящая влюблённость. Странно так, незакономерно, обычно влюблённость в любовь перерастает, но вечно у них всё не как у людей. Любовь никуда не отступает, растёт в геометрической прогрессии, а тут ещё и влюблённость, ну, вот к чему это, у Арса и так сердце заходится так, что иногда кажется, что паническая атака начинается. Но как есть, влюблённость появляется: мальчишеская такая, ребячливая, как у школьника, когда насмотреться не можешь, когда одно лишь касание к руке вызывает целый ураган внутри, когда глаза намертво к объекту воздыхания приклеиваются и каждый день имеет смысл лишь тогда, когда его видишь. И это так глупо, так парадоксально, потому что не мальчишки ведь давно уже, потому что и признания, и поцелуи, и постель были, а так волнительно сейчас от того, что просто рядом, от того, что ластится к рукам и улыбается так только ему. Кто-то бы сказал, что это беспокойство за дорогого человека путает, мешает мысли и чувства, создаёт кашу в голове. Но нет, Арс это чувство знает, настоящее и такое чистое ещё, он его не чувствовал, наверно, со средней школы, со своей первой и последней искренней и чистой влюблённости, до того ещё, до начала манипулирования чужими чувствами, до мерзкого азарта и желания подчинить. А сейчас, рядом с Шастом, опять это чувствует, как в самый первый раз, искренне и чисто, волнительно и самозабвенно. Арсу хочется всё это прочувствовать сильно, так, чтобы под дых било и дыхание перехватывало. В ту свою первую влюблённость Арсений взаимности не получил, мальчишкой ещё совсем был, а сейчас он снова чувствует это, чувствует влюблённость безрассудную и горячую, и хочется знать, как это: влюбиться ответно. Хочется узнать это всё, поэтому и позволяет себе делать всё то, что хотелось делать с абсолютно открытой душой до того, как сердце очерствело. Арс вылазит аккуратно из-под головы Шаста, наводит своими движениями у него ещё больший беспорядок на голове, ложится рядом на неразложенном диване, близко так, едва ли помещаются, Арс ждёт какого-то совершенно неоправданного возмущения, потому что они действительно не умещаются вдвоём на неразложенном диване, но Шаст жмётся ближе — доверчиво и необходимо. Его тепло опаляет кожу в тех местах, где она не прикрыта одеждой, горячее дыхание в шею вызывает волны мурашек по спине. Как же всё это странно, как же у них всё странно. — Ты чего краснеешь так? — удивляется тихо Шаст, заглядывая Арсу в лицо, чуть отстраняясь от него, от Арсения буквально веет жаром, а ещё щёки полыхают и глаза смотрят так, что у Шаста сердце дребезжит о стенки грудной клетки. На Шаста ещё так не смотрели. — Не знаю, — говорит Арсений, чувствуя себя до невозможности глупо, и знает, что будет выглядеть ещё глупее, если скажет то, что в мыслях происходит, но и смолчать не может. Быть с Шастом честным — это уже что-то естественное, что-то необходимое и в то же время в порядке вещей. И от этого ещё сильнее горит лицо, ещё громче и безумнее стучит сердце, потому что для Арса честность и открытость — не разменная монета, это что-то ценное и хрупкое, что-то, чего почти никто недостоин, но честность перед Шастом — само собой разумеющееся уже, и от этого голова пьянеет, как от красного вина, хорошо так. — Я только что влюбился в тебя, — выдаёт Арсений открыто, готовится получить в ответ непонимающий взгляд, смешок, скепсис, но не судорожный вдох и прикрытые резко глаза. Арсений думает на секунду, что Шасту поплохело, что надо опять вызывать врача, но быстро понимает, что всё в порядке, это реакция на его слова, такая же волнительная и дрожащая, как и сумбурное чувство в его собственной груди. Глаза остаются прикрытыми, но оно и к лучшему, потому что, благодаря закрытым векам, Арсений не видит, какая буря сейчас в осиновом лесу, как там всё сметает ураганом и разбивает всё, что на пути попадается, как окрашивается с малахита в почти изумрудный. Такое лучше никому не видеть, Арсу сейчас — точно. Шаст трётся доверчиво кончиком носа о переносицу Арса, потирается щекой о чужую немного колючую. Арсений чувствует, какая она, ответная влюблённость: от неё хочется смеяться и плакать одновременно, кричать, рассказывая всем о своём счастье, и молчать, чтобы сохранить в этом счастье тишину. Хочется касаться едва ощутимо и трепетно и сжимать с такой силой в своих объятиях, чтобы позвонки в спине прохрустели. Хочется смотреть бесконечно и слушать истории из жизни, тайны, откровения, признания, просто голос, дыхание. — Прости меня за те слова, — шепчет Шаст немного сбито. — Я не помню никаких слов, — выдыхает Арсений, — забыл уже, что бы там ни было. Понятно, что это лишь игра слов, что не правда в обычном её понимании, потому что Арс не забыл и не забудет, но это значит другое: он не будет их вспоминать, те проклятые, злые и горькие слова, что вырвались из Шаста в порыве ревностного гнева, Арс эти слова из своей головы отпустил, отпустил от сердца. Он предложил им справляться со всем этим вместе, выкарабкиваться вместе, стараться, сражаться, бороться. Шаст тоже выбрасывает это из сердца, но не из головы, там это нужно оставить: надо помнить, что можно натворить одними лишь словами, как можно сделать больно, что будет, если поддаваться злости и ревности, как отвратительно будет Арсу, это нужно помнить, чтобы на этом научиться, чтобы извлечь урок, чтобы никогда более такого не допустить. Антон не допустит. Он ещё никогда не был настроен столь решительно: так быстро признать свою неправоту и глупость, так сильно пропитаться виной после вспышки гнева, так стараться всё исправить — у Шаста это впервые, и он понимает, почему: потому что сейчас есть, за что бороться, ради кого стараться. Словно у Антона лишь сейчас возник стимул, настоящая мотивация себя изменить, а раньше и так нормально жилось. Наверно, в этом они с Арсением похожи. У того были проблемы с доверием, с честностью, но он считал, что это норма, ведь живёт с этим как-то и ничего, а значит и дальше так можно. А потом начал Шасту открываться, поступился своими же устоями: никому ничего не рассказывать, сор из избы не выносить — хотел быть с Антоном честным. Так и Шаст, жил как-то с этими вспышками агрессии, подавлял злость через время и уже, вроде как, и не так это важно, нормально уже всё, а значит и жить так можно. Только сейчас Антон видит: нет, не можно, надо менять это в себе, искоренять и прорабатывать. Вот и связался сразу же с Димой, вот и нашёл себе психолога, а потом пытался донести до Арса, как ему жаль. Понял, что не нормально это, что делает больно людям вокруг, жжёт их огнём, стреляет током. Шаст думал, что Ира недостаточно заботлива, но правда ведь в том, что все её силы уходили просто на то, чтобы Шаст был хоть относительно спокоен, она его электричество заземляла. И это казалось правильным. Но это не так, не было таковым, не потому что Ира, не потому что это был не Арс, а потому лишь, что никто не должен Шаста «заземлять», никто не должен пытаться предотвратить его вспышки, это его проблема, это его голова, с которой ему надо работать. И он будет, уже начал. Он Арсу больше не навредит ни делом, ни словом. — Арс, я буду стараться, — обещает Шаст. — Буду ходить на сеансы, буду работать над собой, буду стараться для тебя. — Нет, — качает головой Арсений, и Шаст осознаёт свою ошибку моментально. Может, первый сеанс уже дал свои плоды? — Буду стараться ради себя, — поправляется Шаст. — Во-о-от, — улыбается Арсений, поощряя. — Но для тебя тоже, — всё же настаивает Антон, утыкаясь многочисленными поцелуями в щёки Арса. — Разреши мне стараться и для тебя. Пожалуйста. — Что я могу тебе запретить? — вместо ответа с тяжёлым вздохом спрашивает Арсений. — Чувствую себя сейчас я, конечно… — Арс не договаривает, оставляя в воздухе эту тягучую недосказанность, но Шаст и так всё понимает по его горящим глазам, рдеющим щекам. Слова Арса о том, что он в Шаста «только что влюбился», уже всё сказали более чем. Самое странное, наверное, то, что Антон понимает, что Арсений имеет в виду, что чувствует сейчас, как себя ощущает, и у Шаста чувства ровно такие же. Никто из них больше ничего не говорит, они только жмутся друг к другу ближе, не потому что иначе не хватает места на неразложенном диване, не потому что так удобнее, нет. Они сплетаются в плотный комок, потому что чувствовать друг друга максимально близко хотелось до головокружения, до одуряющей необходимости. Шаст почти не думает сейчас о том, что Арс простил его, несмотря ни на что, только чувствует эту желанную близость: физическую и душевную — растворяется в ней, не в силах от Арса даже на миллиметр отодвинуться. Всего половину суток, а может, уже и полные сутки (за окном темно) Шаст провёл без близости с Арсом из-за ссоры, всего сутки, а ощущение, будто не виделся с ним год минимум, изголодался так по этому теплу и нежности, истосковался по прикосновениям трепетным. Шаст был без такого вот Арса всего сутки, а соскучился по нему безумно. И сейчас он понимает, что не позволит себе с Арсением ссориться больше никогда в жизни, лучше пять раз лицом в стену впечатается, но с Арсом ему ссориться никак нельзя, потому что замёрз весь без его тепла, потому что всё такое пугающее и колючее было во время этой ссоры, потому что страшно было до стоящих дыбом волос от одной только мысли, что уже не будет ничего как раньше, что Арс уйдёт, что всё разрушено. С Арсом, если ссориться, то только в шутку, не всерьёз, так, побурчать, покривляться, подискутировать, но не ссориться по-настоящему: с криками, с болью и злостью, с обидами и словами, полными яда и презрения. Шаст хочет Арсу пообещать, что больше не позволит себе так разозлиться никогда, что не даст себе Арсения обидеть, но разве он вправе давать такие обещания? Разве может гарантировать их исполнение со своей горящей головой и безумным сердцем? Шаст понимает, что не может, по крайней мере, не сейчас, но он надеется, что однажды ему не придётся это обещать и уверять Арса в этом, Шаст надеется, что однажды так просто будет. А пока эти обещания не могут быть наверняка, он будет стараться изо всех сил, что бы это ни значило. Арс прижимается совсем нерешительно к губам Антона поцелуем, боязливо так, словно это он перед Шастом как-то провинился, словно боится, что тот его по каким-то причинам может оттолкнуть. Шаст отвечает на этот поцелуй слишком чувственно, так, что можно было спугнуть тем пламенем, что горело внутри, но Арс его не пугается, Арс горит в нём с остервенением, целует смело, полностью запаляясь этой чувственностью и безумием в виде острой необходимости. Шаст зарывается руками под ткань домашней майки, водит широко ладонями по спине, очерчивает пальцами лопатки, всё так же плотно прижимая Арса к своей груди. Целоваться лёжа не очень удобно, но сейчас это необходимо уже для жизни, словно дыхание, и Антон Арсом надышаться никак не может. Соскучились по этому до невозможности, всего сутки, а изголодались по этой открытой любви и нежности до дрожи во всём теле, до ручки, до ломки, по-настоящему физически ощутимой в теле. Арс отстраняется, потому что уже воздуха не хватает, откидывает голову, тяжело дыша, Шасту мало, недостаточно этого всего, слишком велик голод и нужда, слишком обострённая нехватка любви Арса в крови. Антон вжимается лицом в шею, целует нежную кожу и дышит-дышит-дышит. Задыхается от переизбытка кислорода в лёгких, чувствует себя так, словно после душной пустыни или запыленного города оказался в хвойном лесу после дождя, воздуха слишком много и надышаться всё никак не получается. У Арса запах несравнимый ни с чем, можно разбить на составляющие: шампунь — свежесть грозы, паста — мята, одеколон — что-то горько-сладкое, вяжущее язык как айва. Можно разбить на составляющие, но всё это вместе с запахом кожи Арса, всё это вперемешку — что-то невозможное, волшебное почти что, одуряющее голову и сердце. Только бы надышаться. Только бы хоть частично утолить дикий голод в груди. Шасту, когда он чувствует бедром чужое возбуждение, кажется это всё таким странным, но при этом правильным до умопомрачения, изнутри всего от этих контрастов и противоречий разрывает. Он нависает над Арсом, перекладывая того на спину под собой, стягивает с него майку и только смотрит, восхищённо и пламенно. У Арсения горит лицо, глаза — с шальными искорками и желанием, волосы взъерошены снятой майкой, взлохмачены по-мальчишески, руки — изголодавшиеся — тянутся к Шасту, притягивают, держа за щёки, обратно к лицу, пока Арс впивается снова в губы. Язык проходится по контуру верхней губы, надавливают на нижнюю, призывая открыть рот шире — Шаст слушается — язык проталкивается вглубь рта, исследует жадно кромку дёсен сверху, ряд зубов — у Шаста, когда он улыбается широко, видны края дёсен, и Арс любит это неимоверно, это выглядит мило до безумия, а сейчас он пытается повторить своим языком каждое очертание, переплетается с языком Шаста, не борясь за инициативу, а просто лаская. Может, у Шаста всё ещё бред? Может, его лихорадит и это просто сон растерзанного чувством вины сознания? Шаст бы не удивился, потому что то, что сейчас происходит, как это чувствуется — словно бы в горячке, всё слишком остро, слишком желанно и действительно нужно. Шаст отстраняется от поцелуя, покрывает отпечатками своих губ ключицы, грудь, соски, рёбра, живот. У Шаста горит всё внутри слишком ярко, жарко и опасно. Он лишь на секунду поднимает взгляд, чтобы заглянуть Арсу в лицо, как бы спросить разрешения на дальнейшие действия, но находит там не просто желание, одобрение или согласие. Шаст находит там слишком много всего, и в этот момент, в эту секунду у Антона в груди странная уверенность появляется и всего одна мысль с ней: «Только я ему так нужен». Шасту бы дойти до этой мысли раньше, раньше её понять и осознать, чтобы избежать того кошмара, что он для них устроил, но сейчас то, как Арс на него смотрит, наоборот, выбивает все мысли из головы до единой. Остаются только чувства и ощущения. Необходимость, желание, страсть, любовь, восхищение. Сладкая тяжесть в паху и горящая от возбуждения кожа. Шаст затаивает дыхание, когда его губы останавливаются у резинки домашних шорт Арса, хочется спросить разрешения вслух, но одного взгляда на Арсения — разгорячённого, желающего, просящего — хватает, чтобы понять, что в данную секунду любые слова будут лишними. И Шаст не говорит ни слова. Сползает на пол с дивана, сажая Арса, который сейчас, кажется, вообще не соображает, что происходит, не улавливает смены положения в пространстве, только смотрит на Антона из-за дымки, стоящей перед глазами. Шаст в это время стягивает с Арса остаток одежды, раздвигает бёдра в стороны, пьянея окончательно от того, как спокойно и свободно Арс позволяет это сделать. Он устраивается на полу меж разведённых ног, выцеловывает острую коленку, пока ладони оглаживают широко бёдра. Шаст подмечает краем глаза, как Арс дёргает немного кистями, словно не знает, куда руки деть, вцепливается пальцами в покрывало на диване, сминая его. Ещё один взгляд на Арса — у Шаста лопаются остатки терпения и выдержки, он прижимается губами к головке члена, придерживая его одной рукой у основания, чувствует тут же, как руки Арса переместились ему в волосы, сжимая не сильно, но порывисто. Сверху слышится стон — тяжёлый, но при этом облегчённый. Слишком острое возбуждение, слишком желанные касания. Сейчас абсолютно всё как-то слишком. У Шаста окончательно срывает тормоза. Он ласкает головку языком, то широко всей поверхностью, то лишь кончиком, играясь с уже знакомыми чувствительными точками, доводит Арса до бессвязной брани, прерываемой стонами, от каждого из которых у Шаста бегут мурашки по позвоночнику и жар приливает волнами к собственному члену. Возбуждение, желание угодить, страсть — всё сливаются в горящий шар внутри. Действия необдуманно становятся более смелыми, раскрепощёнными, почти развратными. Шаст не может точно сказать, когда наступил момент, когда он уже насаживался ртом на сочащийся смазкой, стоящий твёрдо член, не до конца, до упирающейся в горло головки, сглатывает иногда из-за обильной слюны и естественной смазки, что скапливались во рту. При каждом глотке старается стенками горла задеть кончик головки и слышит новую сладкую ругань, свидетельствующую о том, что делает всё правильно. Пальцы, что поначалу были сжаты в волосах, чтобы контролировать движения, теперь гладили по бокам головы, по шее, ласкали нежную кожу, прижимались горячие ладони к ушам и щекам. Губы Шаста сжимаются вокруг члена плотнее, обхватывают крепко ствол, движения становятся более ритмичными, отлаженными. Иногда движения останавливались и Шаст ласкал языком только головку, обводя кончиком языка уретру и складочки чуть ниже головки, пока вторая ладонь ласкала напряжённые яички, сминала бёдра, оглаживала грудь. Собственный член напряжён до предела, кажется, одного прикосновения к себе хватит, чтобы сорваться в бездну удовольствия. Но даже этого оказывается много, потому что Шаст кончает, так ни разу к себе и не притронувшись от одной лишь похвалы Арса, которую он фактически прохрипел, ещё и называя Шаста ласково. Бесконтактный оргазм ощущается немного странно, непривычно, но одуряюще до лёгкого помутнения в глазах. Арс увидел, понял, что Шаст уже кончил, понял, что тот даже не прикоснулся к себе, и это бьёт горящим хлыстом по низу живота, он отстраняет резко лицо Шаста, кончая тут же, чуть попадая на шею. Отдышавшись немного, Арс тянет Шаста на себя, тот встаёт с пола, заползает к Арсу на ноги, ставя колени по разные стороны от бёдер Арсения, и впивается в губы мокро. Собственный солоноватый вкус на чужом языке плавит последние крохи стыда и смущения. Шаст отрубается, едва отстраняется от губ Арса, заваливается к нему головой на плечо. Арсений сидит так какое-то время, гладя Шаста по спине. Он сейчас чувствует сердцем и головой понимает, что с Шастом всё хорошо, он не потерял сознание, заснул просто, как бывает после слишком насыщенного дня или безумного секса. У них же были какие-то эмоциональные качели последние два дня, а ещё неизвестно как долго Шаст ходил с мыслями о плохом, не говоря ничего Арсу, хоть и почувствовал ту помаду у него на губах. Шаст изматывался дико, подавляя ревность и злость, потом всё-таки вспыхнул, а после начал грызть себя сильно за то, что наговорил, пытался заслужить как-то прощение, пытался извиниться, а потом облегчение так вскружило голову, что лихорадить начало от контраста эмоций. Шасту надо отдохнуть оставшиеся два дня до начала рабочей недели как следует, Арс себе обещает, что создаст все возможные условия для этого. А сейчас надо Шаста всё-таки разбудить, заставить идти в душ, переодеваться, ну, не может же Арс оставить его в перемазанных штанах спать на диване! Растрясти Антона получается с трудом, но всё-таки получается. Когда просыпается, выглядит так, что, кажется, не верит в то, что произошло это всё на самом деле, а не приснилось ему. После душа заползают в кровать, и Шаст обвивает со спины всем своим телом Арса, сейчас он снова может себе это позволить, и лишь сейчас Антон понимает, чего всё это стоит, насколько оно дорого, ценно и важно, необходимо для него на самом деле. Теперь Шаст в полную меру осознаёт, чего стоит даже вот такая простая по своей сути близость с Арсением. С утра голова оказывается более чистой что у Арса, что у Шаста, но по сути ничего не меняется, просто они больше не разворошены так собственными эмоциями, состояние не такое обострённое, но главное осталось: понимание ценности и необходимости друг друга. Два последних дня их отпуска проходят как по щелчку, потому что они становятся слишком увлечёнными своим открытием о значимости одного для другого. Фактически два дня они не вылазили из кровати. И по известным причинам, и просто нежась рядом друг с другом, и смотря фильмы, лёжа впритирку. — Не хочу туда возвращаться, — бубнит сонно Шаст, когда Арс чуть ли не за ноги пытается его поднять с кровати, лишь бы тот встал и начал собираться, потому что уже будильник прозвенел, а ехать им к одному времени. — Надо. — Не хочу. — Шаст, — Арс нависает сзади, — если ты не встанешь, я начну домогаться до твоих ушей, и, как показывает практика, это помогает тебе быстро проснуться. — Уши не надо, — хнычет Шаст. — Я не могу открыть глаза. Зачем я вообще поспал? — Надо было ложиться сразу, как я лёг, а не сидеть ещё три часа в приставке. — Ну, мам, ну не играл я так долго, — хихикает Шаст. — Я тебе сейчас откушу что-нибудь, — угрожающе заявляет Арс. — Так, я пошёл на кухню ставить чайник, если ты не встанешь прямо сейчас, яичницу я готовлю только на себя. — Ты не можешь манипулировать мной через еду! — негодует Шаст, разлепливая глаза. — Могу, потому что это твоё слабое место и это всегда работает, — фыркает Арсений. — Могу и буду, до тех пор, пока ты не начнёшь вставать нормально по будильнику. Арс уходит на кухню. Считает громко до трёх, чтобы Шаст его слышал, и тот появляется в дверях кухни на «два с половиной», смотрит на Арса как на предателя, пока тот показательно достаёт из холодильника пачку яиц и вбивает на сковороду на двоих. — Утро, — улыбается Арс, целуя Шаста в щёку. — Манипулятор, — продолжает дуться Антон. — Это нечестно. — Честность — понятие гибкое, растяжимое и неоднозначное, а ценность честности — так и подавно, — заявляет Арс многозначительно, Шаст на него щурится, чуть сведя брови. — Я в ванну, Графа я покормил, не давай ему вторую пачку! И выключи плиту через две минуты! До офиса доезжают на машине Арса, Шаст правда старается в себе удержать комментарии по типу, какой Арс красивый и сексуальный за рулём, но выходит через раз. Арсений в этот момент вспоминает, как они ехали на машине в Воронеж, их маленькое путешествие, как в колонках играл Лазарев, а Шаст такой спокойный и тёплый рядом. Арс вспоминает, что так и не доделал тот мудборд с тем, что ассоциируется у него с Шастом, его внутренним миром и внешней красотой. Надо будет обязательно его доделать. Первая рабочая неделя проходит неожиданно легко, Арс с Шастом думали, что будет трудно возвращаться к работе, к этому темпу жизни, думали, что будут изматываться снова, но этого не произошло. Шаст работал спокойно, ездил сам на приёмы к своему психологу и, как кажется Арсу, возвращается после каждого сеанса всё более спокойным и умиротворённым. Ориана к Арсу после того, как тот её чуть не придушил в порыве злости, больше не приближалась, держала разумную дистанцию в инстинкте самосохранения. Арс думал, что она и вовсе от него отстала, но так быстро расслабиться было наивностью. Ориана не отстала, она стала наблюдать: подслушивала разговоры, собирала сплетни, она проследила, на какой этаж ездит во время рабочего перерыва Арсений, узнала, кто там работает, собрала информацию. Ориана была безумна в своей одержимости и жажде заполучить и отомстить. Она узнала про Шаста, узнала, где и кем он работает и сложила у себя в голове полную картинку того, что произошло и как эти отношения Арсения начались. У Орианы появилось наконец самое настоящее оружие, рычаг, которым она намерена Антона раздавить. Всё оказалось в разы проще, чем она могла себе представить. У Шаста сейчас часовой перерыв перед следующим клиентом, он никуда не уходит, у Арса сейчас рабочее время и отвлекать его от дел компании совершенно не хочется, поэтому остаётся сидеть один в тишине своего кабинета, заваривает себе чай на столике. Он перевёз сюда большую часть вещей из своего прошлого офиса, в том числе оригами Арсения, то, самое первое, в виде лотоса. Арс, когда приходил сюда, всё пытался уломать Шаста его выбросить, потому что оригами откровенно мозолит ему глаза, но Антон не соглашается из раза в раз, оставляет это как маленький сувенир из тяжёлого прошлого, как награду за побеждённую тьму. В дверь стучат негромко, но настойчиво, Шаст разрешает войти, смотрит непонимающе, сидя в своём кресле с чашкой чая и конфетами, на вошедшую в кабинет женщину. Пышная белая блузка, ворох рыжих волос, серебряная цепочка на шее, глаза голубые до невозможности — красивая, но незнакомая и абсолютно точно нежданная. Шаст кидает быстрый взгляд на раскрытый собственный блокнот с записью клиентов, нет, у него точно сейчас не должно никого быть, он не мог ничего перепутать. — Здравствуйте, Вы, наверно, ошиблись дверью, — растерянно говорит Шаст, когда женщина проходит в кабинет, явно не собираясь отсюда выходить. — Я так не думаю, — качает головой Ориана. — Не предложите чаю? У Шаста брови то хмурятся, то вздымаются в непонимании происходящего, может, это Серёжа просто направил кого-то из офиса? Но это было бы странно, к тому же, Серёжа бы предупредил звонком или сообщением, но никаких оповещений на телефон не приходило. Что это за женщина и что ей может быть от него надо — Шаст понятия не имеет. — Вы ведь Шастун Антон Андреевич? — улыбается женщина добродушно, присаживаясь на кресло напротив Шаста. — Да, — Шаст отгоняет от себя остатки растерянности, надо разобраться с этой ситуацией, что бы это сейчас ни происходило. — Если Вы на сеанс, то я не работаю в свободном режиме, Вам надо записаться на сеанс заранее. — Нет, я в терапии не нуждаюсь, — усмехается она. Шасту бы настоять на том, что в наше время в терапии нуждаются фактически все, но это сейчас явно будет не к месту. У Шаста его пресловутая чуйка начинает бить тревогу, Антон чувствует какую-то угрозу, опасность, что исходят от этой женщины, чувствует агрессию в свою сторону. Но чем эта агрессия..? — Помню, раньше была вся комната этим завалена, — ухмыляется женщина, подхватывая с полки пальцами оригами лотоса. — Так жалко бумаги было, так её переводить. Но у всех свои странности, да? У Шаста холодеет взгляд, он не прожигает, а пронзает до ледяных мурашек. Злость, пришедшая с пониманием, ворочается уже в груди, пульсирует неприятно. Но Шаст успокаивает её, потому что понимает одну простую вещь: эта злость необоснованна, Арсений его любит и он сейчас с ним, а эта женщина просто живёт тем, чтобы портить другим людям жизнь. Антону не надо беситься с того, что она что-то знает об Арсе, что она считает его своим человеком, потому что это не так, и это должно вызывать в Шасте не злость, это должно вызывать жалость. Она так отчаянно пытается вернуть Арса, а она ему нахрен не нужна, она так уверена, что только с ней Арсению будет хорошо, а Арс после её ухода даже не вспоминал о ней. Она думает, что она особенная и только для неё Арсений и существует, но на деле её все только презирают, а её поступки имеют только одну причину: гнилое желание самоутвердиться, она думает, что особенная и делает всё, чтобы получить тому подтверждение. Она типичный нарцисс. — Хотите записаться на сеанс, чтобы обсудить то, что быть ненужным кому-то, абсолютно нормально? — зелёные глаза темнеют, пробивают своим холодом и надменностью, ухмылка, не предвещающая ничего хорошего, расползается на губах. — Мне не нужна терапия, — повторяет женщина, а Шаст видит, как изломились презрительно её губы. О, да, Шаст всегда обожал нарциссов вроде неё, обожал возвращать их с небес на землю, бить об неё со всего размаху, чтобы наконец глаза раскрыли. Словно это было чем-то личным. Но в данную секунду, с этой женщиной, это и есть личное. — Как скажете, менять что-то в себе или оставаться с мыслями, что весь мир Вам обязан, это только Ваше личное дело, — пожимает плечами Шаст, напуская на себя непринуждённый вид полного отказа от всякой ответственности. — И что в Вас можно было найти, — фырчит Ориана с презрением и отвращением, смотрит на Шаста, сведя брови и сморщив губы. — Не понимаю, о чём Вы, — ухмыляется шире Шаст, разваливаясь в кресле. Её злость и отвращение для Шаста сладкие, как мёд, её презрение тешит самолюбие, как бы противоречиво это ни было, эти слова не цепляют, а наоборот заставляют ликовать. «Да, он выбрал меня, нарциссичная стерва, да, он нашёл во мне гораздо больше, чем вообще возможно найти в человеке вроде тебя». Эта мысль такая необычная, несвойственная Шасту, но приятная до внутреннего утробного урчания. Шаст не задумывается всерьёз о том, что Арс в нём нашёл, не думает о своих недостатках или изъянах, нет, это всё абсолютно не важно. Шаст лучше этой женщины как человек, а о другом он сейчас не думает, и это духовное превосходство заставляет улыбаться шире и брызжать ядом, выбивая из чужой груди злость. Ориана буравит его глазами где-то с минуту, а потом уходит. — Что ж, — вскидывает брови Шаст, возвращаясь к своему чаю, — это выглядело пиздец как глупо. Но буквально через десять минут Ориана возвращается, запыханная со злости, с шлейфом из запаха сигаретного дыма, от которого у Шаста начинают свербеть лёгкие и горло. — Решили всё-таки записаться? — язвит Шаст с совершенно непробиваемым лицом. — Вас тут не должно быть! — выплёвывает зло Ориана, она не понимает, какого чёрта вообще он, в этом человеке нет ничего особенного, просто самонадеянный, плюющийся ядом мальчишка! — Я плачу за аренду этого кабинета, так что я бы поспорил, — усмехается Шаст, уверенный, что Ориана говорит о том, что его не должно быть рядом с Арсом, но он ошибается. — Вас не должно быть в психологии, Вы просто самонадеянный болван, который не умеет вести себя с людьми, я почитала пару-тройку отзывов! Шаст прикусывает изнутри щёки. — Ваше положение среди своих на самом деле ведь очень шаткое, не так ли? — усмехается зло Ориана. — Пренебрежение этикой и давление на клиентов, так ведь и до самоубийства не далеко. — Я профессионал, — заявляет Шаст гордо. — И я знаю, когда на человека надо надавить, а когда не стоит ему и слова лишнего сказать, не Вам меня учить, — шипит Шаст. — Профессионал, — с неверящей улыбкой, чуть кивая, повторяет Ориана, смотря Антону прямо в глаза. — Профессионалы следуют своей профессиональной этике, а как часто ею пренебрегаете Вы, Антон Андреевич? Шаст все свои грехи знает прекрасно, все свои профессиональные нарушения и промахи, не ей ему об этом говорить! Он знает этику наизусть и знает то, что нарушал в ней, но он… Блять. Шаст начинает цитировать принципы профессиональный этики психолога у себя в голове, разбивая их на подпункты и понимает в этот момент ужасную вещь: он нарушил почти каждый из них… Первый принцип: принцип уважения к клиентам. Первый пункт: психолог обязан относиться ко всем своим клиентам с одинаковым уважением, вне зависимости от их пола, возраста, сексуальной ориентации, заболеваний, расы, вероисповедания и так далее. Шаст понимает, что не относился ко всем с уважением, наоборот, слишком часто находились те, кого он пытался опустить на землю слишком жёстко, о чём свидетельствуют гневные отзывы на его странице. Первый пункт нарушен. Второй пункт: конфиденциальность. Всё, что обсуждается между психологом и его клиентом, психолог не имеет права нигде упоминать, цитировать, он обязан полностью хранить тайны клиента, если это не перечит юрисдикции и не приведёт клиента к летальному физическому ущербу. В тот день, когда Арс говорил ему, что он не в ответе за всех и вся, когда Шаста понесло, он раскрыл тайны нескольких своих клиентов, его прорвало, он высказал Арсу всё это, хотя не имел никакого права. Второй пункт нарушен. Третий пункт: осведомлённость и добровольное согласие клиента. Психолог обязан ставить клиента в известность о каждом своём действии, что касается их профессиональных отношений. Шаст влез в комнату с оригами, Шаст открывал архивы без разрешения, Шаст поехал говорить с Андреем, не предупредив. Третий пункт нарушен. Четвёртый пункт: самоопределение клиента. Психолог имеет право вести терапию с клиентом только в случае его полной сознательности и согласия, не проводить терапию никакого рода против воли клиента. Шаст отправил Андрея в лечебницу, выступил в суде, доказав всем, что Андрей не в себе, поступил против его воли, когда уже относился к нему как к одному из своих клиентов. Всё трещит по швам. Четвёртый пункт и с ним весь первый принцип нарушен. Второй принцип: принцип компетентности. Первый пункт нарушен его не лояльным и не терпимым отношением к абсолютно каждому клиенту. Второй — тем, что Шаст больше провоцировал и распалял клиентов, нежели стимулировал в них симпатию и чувство комфорта. Третий: ограниченность применяемых методов — он выводит часто клиентов из себя, чтобы они говорили открыто, он толкал Арса с крыши, чтобы он доверился, он чаще прибегает к методу кнута и пряника, чем к методам, одобренным психологией. Следующий пункт — также нарушен: не оставлять своих клиентов, если есть вероятность, что время отсутствия терапии может отрицательно сказаться на состоянии клиента. Шаст уехал в отпуск, когда у него было минимум три клиента, которых нельзя было оставлять без сеансов на такое время. Второй принцип, принцип компетентности разваливается с треском. Третий принцип: принцип ответственности. Первый пункт: если не можешь помочь — передай другому специалисту, не ломай человека в желании разгадать головоломку. Второй пункт: не навреди ни словом, ни делом. Шаст чувствует, как внутри всё холодеет, он нарушил абсолютно всё. Третий принцип не просто нарушен — он уничтожен, разбит вдребезги. Четвёртый принцип: принцип честности — разрывается, рассекается, словно ножом, всего одним предложением. Четвёртый пункт «Избегание конфликтов интересов», четвёртый подпункт. Три четвёрки, которые говорят самое важное: «Психолог не должен вступать в какие бы то ни было личные отношения со своим клиентом». Шаст просто идеален в своей непрофессиональности и не этичности. — Состояние очень подвешенное, — говорит довольно Ориана, видя растерянность и осознание на чужом лице. — Я почитала немного, знаете, на что уже тянут Ваши нарушения? Не просто на заседания комитета профессиональной этики. Они уже тянут на суд, — Ориана улыбается широко, замечая как из зелёных глаз остатки уверенности испаряются. — А там, погляди, и на срок уже будет. — Мои методы оправданы, — горько говорит Шаст. — А комиссии Вы это объяснить сможете? Шаст молчит, опустивши взгляд в пол. Что она хочет? Отомстить ему за Арса? Растоптать его, уничтожив сначала как психолога, а потом как человека? Отыграться на нём? Или она чего-то хочет? Шантажирует его, но для чего? Если бы хотела просто отомстить, наверное бы, уже отправила письмо с жалобой в Этнический комитет Российского психологического общества. Но нет, она стоит тут и говорит с ним, предупреждает зачем-то. Это угроза? Для угроз и предостережений уже поздно, так что, это всё-таки шантаж? И что она от него хочет? — У меня достаточно связей среди законодательных органов и психологов, чтобы выйти сухим из воды, — старается держать лицо Шаст. Шантаж, не шантаж — пошла нахер, манипулировать собой Антон не позволит, точно не ей. — О, так хотите рискнуть, да? Ну, давайте рискнём, посмотрим, повезёт или не повезёт. Будет очень смешно, если не повезёт. — Чего Вы от меня хотите? — взрывается Шаст, вставая со своего кресла и нависая тенью над Орианой. Та даже не дёрнулась, только немного голову задрала, чтобы смотреть Шастуну ровно в глаза. — М? — Хочу, чтобы Вы оставили его в покое. — Он и так в покое, в абсолютном, в гораздо большем, чем был с Вами, — шипит Антон. — И Вас именно это цепляет, что ему лучше с кем-то другим, чем с Вами. Но не потому что он Вам нужен, не потому что любите его, он Вам не дорог и не важен, он просто выгодная партия для Вас, он соответствует многим высоким требованиям: атлетично сложенный, умный, властный, харизматичный — он из высшей лиги, и Вам было важно, чтобы он был с Вами, потому что это тешило Ваше эго, потому что это помогало самоутвердиться за его счёт. Вам не он нужен, Вам нужно то ощущение собственной власти и превосходства над другими людьми, которое Вы чувствуете рядом с ним, когда он выбирает Вас! Только он на Вас больше не посмотрит, как Вы всё не поймёте, мне правда Вас жаль становится, искренне так, потому что Вы ничтожный человек, маленький и озлобленный. Оставить его в покое, он сам меня никогда в покое не оставит, потому что я ему нужен, — Шаст чувствует сладость на кончике языка от собственных слов, вдыхает полной грудью свободно. — Я ему нужен и, что бы вы со мной не сделали, я останусь ему нужен. — Нет, — усмехается горько Ориана. — Знаете, что он не переносит? Когда его используют и предают. Он не прощает предательства. Никому и никогда. — Хорошо, что я его не предаю, — натянуто улыбается Шаст. — Вы меня не поняли, — склоняет голову на бок женщина. — Вы сказали, что никакие слова не заставят его оставить Вас в покое, потому что Вы ему нужны. Но предательство он не простит, ну же, свяжите два этих факта в своей голове. — Хотите, чтобы я его предал? — хмурится Антон, качая головой неверяще, как такие люди вообще по земле ходят, откуда они берутся! — Ну, необязательно, будет достаточно одних лишь слов, — пожимает плечами Ориана. — Скажите ему, что всё так, скажите, что сходили налево или на самом деле просто развлекались с ним, что-то такое, чтобы больно было и любое желание вернуться к Вам отпало. — Вам надо лечиться, — кривится Шаст. — Либо так, либо ждите письма от комитета этики, — говорит абсолютно ровно женщина. — А потом — ходатайства о привлечении в суд. Что бы Вы ни говорили, я уверена, Ваш послужной список уже идёт на полгода уголовки. Я не тороплю Вас, подумайте, — улыбается Ориана, выходя из кабинета. — Не тороплю, пока что. До свидания, Антон Андреевич. Шаст чувствует, как ходуном ходит собственная грудная клетка от взбешённого сбитого дыхания, как горит от злости лицо. Хочется сломать что-то, хочется наорать, но Шаст вместо этого садится обратно в своё кресло, выравнивает дыхание, допивает свой чай. Злость красными углями тлеет в глазах, уже почти остывшая, но готовая в любую секунду воспылать заново, только подуй на неё. Что ж, сегодня у них с Арсом вечер будет тяжёлый...