Флорида

Флорида похожа на Ирак, но в то же время абсолютно иная: много песка, света и воздуха, пахнущего солью и горячей кожей. Салим щурится, забивая легкие запахом моря до диафрагмы. Былое любопытство подсказывает, что это всего лишь запах эфира метанола и серной кислоты со сложным названием. Но если бы Салима спросили, чем пахнет море, он бы ответил — свободой. «Ночные охотники» , коих на вооружении Армии Ирака стояло с пару сотен, приучили Османа к деревянным ящикам под задницей, скрипящей на зубах пыли, теплому дереву приклада под ладонью и плотному давлению авиационной гарнитуры на ушах. Полет самолетом гражданской авиации — совершенно иной опыт. Многие рассказывают, что из-за войны можно схватить добротное посттравматическое расстройство, и Салим боится, что шум турбин выбьет его из реальности и вынесет туда, где лопасти при посадке тревожат пустыню, взметая куполом песок. Туда, где все просто, где ты либо выжил, либо нет, где отдача приклада — единственное, что тебе положенно чувствовать. Вежливые стюардессы в сливовых костюмах , заложенные на взлете уши, короткая пересадка в Дохе , дрянная еда, рваный сон, затекшая спина и солнце, облизавшее лицо перед посадкой в Нью-Йорке — ничего из этого не дает навязшего ощущения, что вот-вот по тебе пальнет очередь из М4 . Еще одна пересадка в Нью-Йорке, косые взгляды американцев — для каждого из них ты шахид ИГИЛ , перевозящий в чемодане с потрепанными углами не пару трусов, зубную щетку и бритву, но с десяток килограммов гексогена. И плевать, что на досмотре на границе тебя разве что раздеться не заставляют. Но это уже в прошлом, сейчас крепкие объятия сына, Зейн жмется щекой к небритой щеке отца, Салим почему-то думает, что у него жесткая щетина, что он нормально не спал больше суток, нормально не ел еще больше, хочется вымыться, упасть на чистую простынь и проспать часов двенадцать. Зейн, помимо широкой улыбки и Камарии с копной кудрявых волос, обзавелся цифровой мыльницей, вспышка на мгновение ослепляет глаза, Салим чувствует, как напрягаются его плечи. Неужели опять? В такси они вспоминают юношеские мечты Зейна получить степень бакалавра по мифологии, сын, с должным почтением отзывается о себе из прошлого, как о полном идиоте, говорит, что изменился, что воистину отец — первый герой сына . Салим вспоминает, но не говорит о том дне из 2003-го, вспоминает демонов под землей — слишком многое произошло тогда. — Хороший фотоаппарат, Зейн. Дорогой. Живешь в большом достатке? Назвать сына вором не поворачивается язык. В воздухе повисает незаданный вопрос, выбивающий чуть выше желудка дыру. — Отец, — Зейн делает паузу, медленно прогоняя слюну по глотке, — я изменился. — Нам следует говорить на английском? Салим ловит взгляд водителя, который, кажется, пялится в зеркало заднего вида больше, чем на дорогу — смуглая кожа, арабская речь — на теле Америки еще не зажил шрам 11 сентября. — Знаю-знаю, — правый уголок губ Зейна дергается в ироничной улыбке, — я всем говорю, что приехал из Турции. Кто такой Джейсон Колчек? Вопрос заставляет на мгновение распахнуть глаза и пропустить выдох. Это не страх, не удивление, это кристально четкое осознание реальности. Одно дело знать, что человек из прошлого появляется обрывками слов, подвижной картинкой на экране «где-то в Америке», и совершенно другое, когда он напоминает о себе в словах сына, до которого можно дотронуться, протяни только руку. Флорида. Салим не знал ничего об этой стране — не слишком часто приходилось разговаривать с солдатами в жилете PASGT , да и разговоры эти складывались из простых приказов «сдавайся», «бросай оружие», «на колени». Джейсон один из немногих, кто говорил о Штатах без ненависти. Он говорил о своем доме. Пусть не лучшем месте, где социальное неравенство велико, где есть только либо богатые, либо нищие, где много безработицы, где не проблема раздобыть наркотики, но все же Флорида — его дом. Не самый лучший, но родной. — Этот человек мой друг. Мы встретились три года назад. Почему ты про него спросил? — Рваные фразы ломают связность речи. «Этот человек». Вот как ты теперь его называешь, Салим? — Он лайкнул пару фотографий на моей странице, написал мне… сейчас… — Зейну местный язык дается проще, разве что акцент выдает в нем иммигранта. Зейн трет висок, словно припоминая что-то забавное, — …примерно следующее «передавай папке привет, и скажи, если этот мудак не свяжется со мной, то я надеру его иракскую задницу». Именно так. Слово в слово. И написал пару мест, которые тебя могут заинтересовать. Салиму не нужно объяснять, что в списке рекомендаций нет музеев и памятников культуры. — «Мудак» — слово не для мусульманина, — слишком много информации для Османа на сегодня. Слишком много усталости, от которой вяжет мелким песком под веками. — Я знаю. Как и «задница», — Зейн невозмутимее священного ибиса, — но и он не мусульманин, насколько я успел понять. — Джейсон Колчек мой друг. «Солдат прикладом автомата отбивается от удара, костяшки Салима проходятся по мягкой щеке, серая кепка съезжает с волос, еще один удар, морпех приходит в себя позже, чем железо арматуры крепко прижимается к его глотке. М4 надежна и точна, но через месяц пыли и песка Ирака может дать осечку в самый неподходящий момент. Глупые американцы не знали, насколько жестока его земля. Салим не спускает прицела винтовки с ее хозяина. — Услышь меня. Дернись — умрешь.» — Спас мне жизнь. «— Не забывай, ты мой враг. Если придется выбирать между тобой и одним из наших, я тебя, бля, с радостью этим тварям живьем скормлю.» — Достойный восхищения. — Окей, значит, это не проблема, если я дам ему твой номер телефона? — Зейн потягивается на заднем сидении, и Салим готов продать душу хоть за десятую часть его раскованной расслабленности. — Я не… — Йа абати, он живет в двух десятках миль отсюда. Или вы не расстались хорошими друзьями? Салим смиряется со словами сына, устало прикрывая глаза. Можно пытаться спрятаться, но когда прошлое хватает тебя за хвост — далеко не убежишь. Салим настолько же отчаянно хочет смерить взглядом заносчивую улыбку Джейсона, насколько боится этого. Яркая жизнь с фотографий, блондинка с загорелыми бедрами, ранение в 2004-м, вспыльчивость, собачьи жетоны — все это слишком сильно расходится с благоразумным желанием Салима мира и спокойствия. Осман чужой для этой страны, он убеждает себя, что не скучает по прошлому, но боится потерять настоящее. И только в отеле, оставшись в одиночестве, Салим позволяет себе бессильно вырубиться на жестком покрывале скрипучей кровати, так и не одевшись после душа. «Че, сраная Америка не такая большая, как ты думал?» Черные рубленные буквы на ярком до рези в глазах экране плывут и путают слова. Салим сквозь сон тянется к телефону, пытающимся коротким перезвоном заглушить шум автомобильной развязки под окном номера. «У нас все большое только в Техасе». «Добро пожаловать во Флориду, морпех». Аллах далеко от этой страны, но шайтан всегда рядом.