Флорида

Салим чуть сутулится, опускает голову, пряча взгляд, словно пытается быть как можно менее заметным. Люди такой породы редко бывают расслабленными, быстро собираются в опасности — каждый нерв играет на адреналиновой накачке: движения отточенные, слова короткие, дыхание ровное. Джейсон готов поклясться, нацепи на Османа бежевый армейский шлем, погоны с двумя звездами — и тот вытянется хлеще бойцовского пса. Ебучая война не пощадила никого. Колчеку до сих пор иногда снятся кошмары, о которых он никогда не расскажет Кэрол. — Ээээ! Мамка знает, что ты куришь? — Джейсон косо щурится, не сдерживая пьяную, расслабленную улыбку. — Я не затягиваюсь, — голос Салима невозмутим. Огонь бензиновой зажигалки на секунду освещает сосредоточенное лицо. Салим бросил курить, когда родился Зейн. Почти бросил. Скрывал от жены, растирая траву на пальцах, чтобы от них не несло табаком, прятал сигареты и со временем совсем от них отказался. Потом армия — пачка в день, развод — две пачки в день, повышение по службе — половина пачки, а потом война. На войне Салим снова почти завязал с курением, таская сигареты при себе, чтобы затянуться по случаю. Пьяный Колчек — тот самый случай. Ночной воздух легко гладит лицо, Салим думает, что он так и не выспался, что надо бы выяснить у Джейсона, как добираться до гостиницы, но тянет с вопросом, ждет, пока закончится сигарета. — Carpe diem , — слова мешаются с табачным дымом, Осману кажется странным, что еще неделю назад он торопливо рассказывал сонному Колчеку на другом конце света о выборе своего сына. Арабские ночи называют волшебными? Настоящее волшебство происходит здесь и сейчас. — Чего, блять? — Джейсон перехватывает сигарету изо рта Салима, мазнув пальцами по сухим губам, и натягивает на него свою кепку. — «Мудак» в переводе с латинского, — жалкая попытка Османа вернуть себе сигарету заканчивается провалом — окурок тут же гаснет под шарканьем поношенных кроссовок Джейсона, бормочущего что-то вроде «ненавижу это дерьмо». — Э, чуваки, сигареты найдутся? — Вопрос принадлежит двум парням, одним своим видом намекающим, что разговор ничем хорошим не окончится. Смятая пачка «Baghdad» встречается с рукой Джейсона, уверенно расправляющего плечи. Осман послушно убирает сигареты в задний карман джинсов. — Иди куда шел, приятель, и дружка своего забери, да? — Южный акцент Колчека делает из простой фразы нечто сродни оскорблению. — Ты че — сраный араб? — Один из незнакомцев цокает золотыми грилзами . Сигареты работают хлеще иракского паспорта. — Эй, Джо, готов, блять, поклясться, у этой твари под футболкой десять килограммов тротила, мать твою. Слышь, че, уебок, пиздуй обратно в свой засранный Иран. На улице никого, тишину чуть нарушают музыка из бара, на парковке в двадцати метрах заводится машина. — А на хуй вам не пойти бы? — Джейсон всегда заводился с половины оборота, сейчас количество выпитого разгоняет хлеще высокооктанового бензина. Парням, будто вчера снимавшимся в клипах 50 Cent, вопрос явно не нравится. Салим кладет руку на плечо Джейсона после примерно третьей фразы оживленной дискуссии, ровно в тот момент, когда палец Колчека упирается в белую футболку чуть выше толстой золотой цепи того парня, что пошире грудью. И, несмотря на то, что Осман мало что знал о местных обычаях, наверное, Джейсону все же не стоило называть парней «черномазыми пидорами». Все происходит быстро. Сноровка пьяного морпеха отчаянно подводит, Колчек упирается подбородком в асфальт. Второй «черномазый пидор» вытягивает из кармана пистолет. Салим не вмешивается, делает два шага вперед, снимая дурацкую кепку с головы и зажимая ее в одной из поднятых рук. Он говорит, что никто не хочет проблем. Ему возражают, как раз-таки проблем они огребли, сука, сполна. — Деньги? — Салим делает еще небольшой шаг вперед, так же безоружно держа руки поднятыми перед собой. Взгляд на Джейсона. Взгляд на бугая в белом. Взгляд на пистолет. — Да, пидор, слушай папочку, — дуло под углом дергается в лицо Осману. У парня, держащего пистолет золотые грилзы и дурной вкус. — Ты и твой белый подсосок сейча… Фраза повисает в воздухе, кепка Колчека летит в лицо, захват, разворот, локоть врезается в солнечное сплетение. Салим перехватывает пистолет. — Ирак, блять, — Джейсон с кряхтением поднимается, отряхивая колени и сплевывая под ноги, пока бугай в белом теперь уже с поднятыми руками отходит назад, — да, сучка, один этот араб стоит сотни таких, как ты, уебок. — Никаких проблем. Вы уходите. Мы остаемся, — отточенные движения, короткие фразы, ровное дыхание — Салим сколько угодно может притворяться, что привык к мирной жизни, но то, как он сжимает двумя руками пистолет, наклоняя голову, чтобы лучше прицелиться, говорит об обратном. Он не будет стрелять, он расслабит плечи и удовлетворенно выдохнет, когда все закончится, а после будет снова чуть сутулиться, опуская голову. Все ровно так, как он это делал в пещерах, вытащив ржавую арматуру из сердца твари. И это, мать твою, охуительно. — Ненавижу ебанных гомиков, блять, пиздец как ненавижу, — горло Колчека сводит судорогой омерзения, тумблер настроения перещелкивает от страха к ненависти. Хотя, кто говорил о страхе? Морпехи ничего не боятся. — Они не были похожи… — Блять, Салим, просто… забей, — синяя кепка в дорожной пыли, Джейсон пытается ее отряхнуть, слишком старательно скрывая взгляд. Подбородок неприятно саднит, пальцы проходятся ниже до яремной вены проверить пульс. Машина двойным пиликанием отзывается на нажатие кнопки брелка. — Ты куда? — Осман невозмутимо вытаскивает магазин беретты, и Колчек готов поклясться, что его сердечный ритм ровнее всех астронавтов вместе взятых. — К машине, блять. — Ты пьян. Не сядешь за руль. — Ага, бля, тебя забыл спросить. В отличие от Салима, Джейсон чувствует, как сердце заходится в глотке. Нахуй. Все нахуй. Он сейчас сядет в машину, отвезет этого ебучего самодовольного араба в гостиницу, сам вернется домой и будет пить до того момента, пока не вырубится. — Джейсон. Колчек не оборачивается, слыша торопливые шаги за спиной. — Джейсон, отдай ключи. — А то что? Будешь в меня стрелять? — Ироничный смешок более, чем полностью дает понять состояние Колчека. — Смотри не промахнись. Тихое «аллаена» Салима не нуждается в переводе.