Флорида

Белая рубашка лежит в потрепанном чемодане слишком долго, Салим не успел вытащить ее перед приездом Джейсона тогда — слишком скор был Колчек на принятие решения о встрече. — Ай-ай, ничего не успел, я хотел приехать, принять душ, выспаться, провести время с сыном, но нет, тебе нужно было приехать и испортить все… собой, — Осман с силой давит на утюг, вежливо предоставленный консьержкой, чтобы добиться идеально ровного хлопкового полотна, без единой мятой полоски. Он ворчит на арабском себе под нос, слюнявит палец, чтобы проверить, достаточно ли нагрет утюг. Потом удовлетворенно кивает. — Шарахались по "лучшим барам во Флориде", два боевых товарища, как же. — Надеюсь, что будущая жена моего сына воспитаннее, — Осман проходится деревянной расческой по волосам и застегивает пуговицы белой рубашки под горло, улыбаясь своему отражению. Отражение улыбается в ответ. В нем нет измученного шахида, готового в любой момент рвануть пояс смертника, но есть скромный служащий среднего звена, которых огромные количество в любой корпоративной компании, — или что у неё нет братьев, которые нападут с пистолетами на добрых людей среди ночи. Они встречаются в кафе на берегу моря, которое дразнит запахом свободы. Салим смотрит на сияющего Зейна, сидящего напротив и держащего за руку девушку с шоколадной кожей и мелкими кудрями до лопаток. Она, Камария, скорее смущена, чем рада приезду отца своего будущего мужа. Салим рад за сына, но все же снова вспоминает, что чужой здесь: Зейн, Джейсон — одни из немногих людей, которые важны для Османа — строят семейную жизнь и довольны происходящим. «Ты сам-то помнишь, когда трахался в последний раз?» — в комнате темно, Джейсон задирает футболку, показывая живот. Салим не помнит ни когда он трахался, ни когда занимался любовью. Это было давно. Очень давно. Намного раньше момента, как стал про себя называть Джейсона «рохи». Они провели всего один день вместе, и это было ровно на день больше, чем нужно, чтобы почувствовать глубокую, тесную связь. Родственную душу. Рохи. — У вас будут красивые дети, — Салим улыбается ровно той же улыбкой, которая светится на лице Зейна, когда он сжимает руку Камарии. — У нас принято платить махр, у вас другие обычаи, но мы с Зейном не можем отказаться от своих. Считай это свадебным подарком. Салим кладет на деревянный столик черную продолговатую коробку размером с ладонь под гробовое молчание. — Йа абати… — Зейн набирает воздуха в грудь. — Я, пожалуй, возьму что-нибудь выпить, — Камария встряхивает копной волос и встает из-за стола, натянуто улыбаясь. — Отец, что ты говоришь? — Зейн хмурится, сцепляя руки в замок на столе. — Мы не собираемся… мы просто встречаемся. Салим прекрасно осведомлен, что люди могут просто проводить время вместе, просто заниматься сексом по дружбе, просто находиться в свободных отношениях — он не был необразованным человеком с окраины деревни, но все же не может в голове уложить, что девушка, с которой встречается сын, — не его невеста. — Зейн, я не понимаю… — Это свободная страна, йа абати, здесь так принято. Зейн еще что-то долго говорит. Потом Камария продолжает белозубо улыбаться, вернувшись с высоким стаканом холодного мохито, называет украшения из черной коробки «милыми» и почти не перебивает Зейна. Салим после дышит табачным дымом, один, на заднем дворе кафе. В голову лезет мысль: еще немного, и ему придется чаще покупать сигареты. *** Джейсон пробует много пить, чтобы забыться, но выходит все с точностью наоборот. Чем больше он пьет — тем наглее в память вторгаются руки-волосы-кожа-улыбка. И запах. Чертов запах песка, жары, пены для бритья и, хер его знает, чего еще, такого мускусного, пряного, терпкого, от чего сохло в горле, как у пубертатного подростка. Алкоголь делает только хуже — поэтому блятские банки «Lone Star» в холодильнике так и остаются нетронутыми. Порнуха тоже не помогает. Нет, сначала все идет достаточно хорошо, женщины на экране заставляют дышать чаще, но перед самым финалом, когда Колчек пытается сосредоточится, напрягаясь всем телом, в ушах стучит проклятое: «Джейсон. Расслабься». И Джейсон расслабляется. Он все еще чувствует себя ебано: много работает, не отвечает Кэрол и удаляет телефон Салима из списка контактов. Это комично, учитывая, что он не трогает исходящие сообщения, которые отправлял Салиму — их он открывает настолько часто, что помимо воли запоминает десять проклятых цифр с обязательным префиксом «+1» . Самообман Джейсону дается хуже всего: он убеждает себя в том, что продержаться несколько дней — не проблема, но сдается уже на следующий. Мысль, что Салим скоро уедет в свой ебучий Ирак, успокаивает только поначалу, после — заставляет ходить пальцы мелкой дрожью. Колчек чувствует себя наивным пацаном — с воспоминаниями не справиться дрочкой и алкоголем. «Охуенная погода для серфа», — пальцы торопливо отбивают сообщение, пробегаясь по вытертым кнопкам телефона. «Еду. Прихвати плавки», — Джейсон задерживает дыхание и, кинув мобильник на пассажирское кресло, упирается вытянутыми руками в руль. Он не выдерживает и пары минут, размашисто бьет ладонью по рулю, называет себя долбоебом, и, не дождавшись ответа, набирает блядоебские десять цифр по памяти. Вязкое «Джейсон» на той стороне вызова дает по венам хлеще наркоты. Ебануться можно. Колчек подбирает Османа на парковке музея Сальвадора Дали, блять, он бы знатно охуел, если бы нашел его в одном из тех наипиздатейших стрип-баров, которые скидывал ровным списком Зейну в Facebook. — Че, как картины? — Джейсон вместо приветствия ломает плотную тишину, в которой слишком много невысказанных слов. — Есть ранние работы. Классический стиль. И более поздние — сюрреализм. Это интересно, — Салим возится и, не глядя Джейсону в глаза, щелкает ремнем безопасности. — Никогда не был здесь? — Двадцать четыре бакса за вход? Я что, похож на задрота? — Интересно ему, блять. Джейсону интересно, как не залезть в петлю, а этот семит пялится на растекающиеся часы. — А я похож? — Салим заинтересованно смотрит искоса. — Бля, ну, если у тебя нет с собой запасных трусов, то очень даже, — в этот раз урчащему двигателю подпевает Madonna, а Джейсон подпевает ей. Его не заботит, хочет ли Салим сейчас сидеть в этой машине и в очередной раз ехать с ним, в очередной раз куда-нибудь хуй знает куда. Совершенно не заботит. — В музее Сальвадора Дали нет бассейна, — Джейсон излишне напорист, чтобы предоставить Салиму выбор. А Салим впервые за долгое время не хочет выбирать. — У меня есть запасные с собой. На случай, если придется везти задрота на пляж. — Джейсон. Ничего не получится. — Почему? Думаешь, размер не подойдет? — Я не умею плавать, — Осман неуверенно прочищает горло. — Че, бля? — Машина резко дергается влево, Колчек успевает щелкнуть отвисшей челюстью прежде, чем справляется с управлением. — Нихуя себе, есть что-то, чего ты не умеешь? Салим пожимает плечами. Он многого не умеет: например, легко относиться к жизни, наслаждаться тем, что происходит, жить для себя — все то, с чем отлично справляются и Зейн, и Джейсон. Но об этом он предпочитает не сообщать. — Ты поэтому кислый, как гандонский пропердок? — Джейсон думает, что иракский Блейд — та еще сюрреалистическая картина. Поставь Османа в ебучий музей Дали, и все охуеют от билетных сборов. — Нет-нет, Зейн и та девушка, они не будут одной семьей, — Салим хмурится, но, кажется, догадывается, что значит словосочетание «гандонский выпердок». — Бля, приятель, ну что могу сказать… — Колчек никогда не был экспертом в отношениях, — дерьмо случается. Типа… Они разбежались? Это пиздец как грустно. — Нет, они и не собирались жениться. Никогда, — на вкус сочувствие Колчека, как терпкий кофе — оставляет пряное послевкусие. — Брак — благословение Аллаха, объединение сердец людей и единственный способ проверить свои отношения. Не временные встречи в кровати. — И че такого? Сука, какой же ты ебанный задрот, — Джейсон охуевает настолько, что с трудом подбирает слова, не веря в то, что возможно быть настолько идиотски наивным, — слышь, я тебя таким знаешь, когда последний раз видел таким видел? Ты из Ирака звонил, все пыхтел про девку сына. И, типа, знаешь что? Твой сын — здоровый мужик, он, бля, со своей сраной жизнью сам разберется. Ты со своей разберись, да? Ты ведешь себя, как ссыкло, все боишься, что останешься один нахуй. — Нет, — потертый пластиковый бардачок машины ни капли не изменился, но все же Салим разглядывает его настолько внимательно, словно видит перед собой впервые. — Да. Боюсь. Старым. Одиноким. Бесполезным. Хара. Как твой нос? — Порядок, — Джейсон выразительно шмыгает. В его личном рейтинге десяти самых идиотских способов перевести тему разговора — этот устраивается на твердом шестом месте. — С носом все в порядке. С башкой — нет. Они замолкают. Море все еще пахнет свободой. Флорида, Джейсон, драка у бара, встреча с сыном — все это пахнет свободой, ее настолько много, что Салим не знает, как ею распоряжаться. — Будешь пялиться на мой зад — выхватишь по ебалу, — Джейсон стягивает джинсы, Салим послушно отворачивается, с сомнением рассматривая аляпистые оранжевые шорты с черными пальмами. Задница Джейсона меньше всего заботит его сейчас. Дар говорил: «Шрамы могут рассказать историю» — на теле Колчека двоеточие пулевых ранений — его история не закончена, как бы он не строил из себя идиота из молодежной американской комедии. Он все еще продолжает убеждать себя, что нашел свое место, но ни на войне, ни на побережье Флориды он его не находит. Джейсон будто продолжает военную подготовку: в каждом движении — звонкое напряжение, разве что лицо безмятежно расслабленное. Салим видел такое раньше у людей, которые доверяют телу больше, чем разуму. Колчеку бесстыдно нравится, как пялятся на него девушки — он потягивается, воткнув цветастую доску в песок, поднимает сцепленные руки в замок вверх — словно и не было четырех лет армейских пайков, прижатого к щеке приклада винтовки и полнейшего непонимания, какого черта он здесь находится. Единственное напоминание — жетоны и шрамы от пуль. Они не уродуют. Они напоминают о том, что Джейсон выжил. — Перестань быть таким красивым, сын солнца, — Салим щерит косой улыбкой, понимая, что он никогда не признается Джейсону, что именно сказал. — Чего бля? — Колчек прижимает доску к телу одной рукой, второй откидывая челку со лба. — Давно хотел тебе сказать, арабский звучит так, словно змея подавилась кошачьей шерстью. Это кажется забавным — Салим кашляет смехом, опускает голову, пряча некрасивую улыбку. — Я сказал одну арабскую мудрость, — ему смешно от того, как Джейсон косит лицо в непонимании, — в переводе «кто последний, тот болван». — Тебе, бля, точно за сорок? — Колчек делает вид, что его вовсе не трогают слова Салима, начинает невозмутимо шагать к линии прибоя, но секундой позже сильно тычет Османа в бок, а потом разбегается и ловит волну, ложась животом на доску. Наблюдать за Джейсоном приятно — это дает оглушительную пустоту в голове. Салим наслаждается моментом: не думает о том, что было, не думает о будущем сына, своем будущем — только принимает соленое теплое море и солнце, такое близкое, большое, багряно-красное и фантастически красивое. — Не будь ссыклом, просто ложишься пузом и гребешь ебучими руками — всё. Потом встаешь, — Колчек непоколебим в собственном упорстве затащить Салима на ярко-зеленую с завихрениями доску, и Осман в очередной раз не сопротивляется: если нельзя достигнуть всего, не следует отказываться от части. После нескольких глотков соленой воды, неловких падений и быстрых, осторожных касаний Салим упирается ладонью в грудь Колчеку и отрицательно качает головой. И Джейсон сдается — проще страуса научить плавать, чем Османа стоять на доске. *** — Эта песня, она особенная? — Салиму хочется курить, он ерзает, пытаясь устроиться, на доске, положенной в песок. Закат с берега особенно красив. Они смотрят на него вместе. — Ммм? Какая песня? — Колчек подставляет лицо последним лучам солнца, лениво прикрывая глаза. — Та песня. Не нужно других пояснений. Джейсон дергает верхней губой. Мечты о Калифорнии. — Фаллуджа. Они назвали это «Ярость призрака». Кладбище для американцев. Всё напевал ее, знаешь как бывает. Сраный припев, из башки не выбить, — Колчек крутит кистью у виска. Осман понимающе кивает головой. Удивительно, как быстро он становится тем самым солдатом из подземных руин: злым, растерянным, настороженным — так меняется человек, оказавшийся один на один со своими воспоминаниями. — Потом выстрелы, взрывы, а у меня в голове играет этот сраный, блять, припев. Мечты о Калифорнии в обычный зимний день . Момент, когда я окончательно сорвался, ну, знаешь… я хватаю две пули в живот, падаю, рядом крутится F1 думаю, все… пиздец. Пули ПКМ хуячат прямо перед моим лицом, и тут наш пехотинец. Понимаешь? Совсем пиздюк, мальчишка, накрывает меня. Меня, сука, раненого, блять, какой-то мальчишка, тычется мне в шею, по роже брызги, а в башке эта хуйня вертится. Я опустился на колени и притворился, что молюсь, блять . И тут знаешь, что? Я начинаю, сука, ржать. Просто, сука, смеюсь и не могу остановиться. Парнишка еще теплый, вот он, живой был и… все. А я, сука ржу с двумя пулями в брюхе и пою. «The Mamas & the Papas» нихуево так подъебали меня. — Джейсон. Не ты начал эту войну, — Салим поднимает руку, чтобы привычно коснуться плеча, но опускает ее, упершись ладонью в ядовито-зеленое покрытие доски. — Конечно, блять, не я. Просто, блять…— на щеке Колчека складка язвительной усмешки. Он упирается лицом в ладони, долго трет глаза, будто пытается выдавить сраное воспоминание из памяти, — я понял, что я все. Что всем этим выблядкам, что послали нас на войну, нужно всунуть в руки ебучее оружие и сказать, чтобы они сами разбирались со своей сраниной. Боже, блять, храни Америку. Они молчат, и молчание говорит лучше любых слов. Страна, обещающая свободу, прожевывает и выплевывает, теперь у Колчека есть только море, дрянная работа и никчемная жизнь. У Османа нет вообще ничего. Джейсон с силой упирается кулаком в доску, Салим мягко накрывает его пальцы своей ладонью. Утешение прикосновениями — все, что он может ему дать. — Джейсон… — Завали, блять, — Джейсон огрызается, перехватывает чужие пальцы, тычется в них губами, потому что, блять, хуже уже некуда, потому что хули уже теперь бежать, потому что он тысячу раз представлял сухую кожу под влажными губами. Волны шепчут прямо в уши, горячий язык мокро касается ладони, Салим знает, что надо прийти в себя, остановить отчаянное помешательство, но, Аллах свидетель, он очень давно не чувствовал ничего нежнее этого прикосновения. Это должно произойти — поцелуй, мягкие губы, отдающие солью, рука, путающаяся в мокрых волосах на затылке, нежно, заботливо, осторожно. Джейсону нужно больше, он мычит, сбиваясь на вдохе, звонко стукается зубами о зубы, толкается, пробует языком язык. Ведет ладонь Салима вниз, и его влажные пальцы касаются рваной кожи шрамов, утыкаясь в сморщенную резинку пляжных шорт. — Молчи, блять, — Колчек шипит в ухо, трется щекой о щеку, кусает скулу, кусает подбородок, задыхается, откидывает голову, чтобы прижаться затылком в пальцы Салима. Почему-то он уверен, что Осман знает, как сделать правильно. Не оттолкнет, не растеряется — он просто все сделает правильно. Салим не произносит ни слова. Молча укладывает Джейсона на спину, песок липнет к его мокрым волосам, под языком – часто бьющаяся яремная вена и такая соленая-соленая кожа. Джейсон не стонет, Джейсон стискивает зубы, зажимая себе рот ладонью, и жмет плечом от скомканного «рохи», горячим дыханием обжигающего чуть ниже мочки уха. Видеть, как распахиваются его глаза, когда пальцы ныряют под резинку пляжных шорт, пробегаются по жестким кучерявым волосам и касаются там, где ноет горячей болью — слишком большое удовольствие. Движения нежные, ритмичные, Джейсон скомкано толкается бедрами в сжатые пальцы, кусает смуглую кожу, затыкая почти собачий скулеж, рвущийся из глотки. — Жестче, блять, — Салим чувствует еще один сильный укус чуть ниже ключицы и подчиняется, рука двигается быстрее. Не важно, что он чувствует сейчас, не важно собственное возбуждение, не важен шум моря, не важен запах эфира метанола и серной кислоты — важно горячее частое дыхание Джейсона. — Сссука, — глаза закатываются за прикрытые веки, Джейсон дрожит, дергается, обмякает в руках Салима, который не понимает, что только что произошло. Только что-то теплое, вязкое, мокрое течет между пальцев, и громкое сердце стучит за чужими ребрами. — Это… — Джейсон толкает ладонью в живот Салима. Осман покорно отстраняется, выпутывая руку, измазанную в сперме, — это ничего не значит. Ничего не значит, понял? Салим смиренно склоняет голову, пряча дурацкую улыбку, пряча обожженные горячей кровью щеки. Не важно. Все не важно. — Блять. Пошел ты… нахуй, — Колчек встает, отряхивает песок с ног, сжимая до боли челюсти, и идет к морю. Волны, обнимающие тело — то, что нужно сейчас. Они помогут остыть и принять все, что произошло. …Пошел ты нахуй, ты и твои твои блядские, заботливые, уверенные руки.