Флорида

— Ахмак , — Салим прокатывает гортанное «ах», когда старательно закапывает руку в теплом, мягком на ощупь песке, чтобы вытереть сперму. Ничего не меняется: вокруг все те же темные пальмы, оранжевая полоса заката, редкие, беззаботные голоса вдалеке. Морской воздух касается пылающих щек, гладит губы, помогая восстановить дыхание — планета не останавливается, не наступает Киямат. И то, что произошло — не исчезнет. Салим отряхивает правую руку от песка: ту самую, которой несколько минут назад вязко отдрачивал упертому американцу. — Коосомак! Осман задирает голову, пялясь в быстро темнеющее небо. Звезды тут совсем другие, незнакомые, будто вывернутые наизнанку. — Ла, лаа, лах, — пальцы с силой давят на виски. У Джейсона есть работа, старая машина с потертым велюровым салоном, небольшой дом на три комнаты, «cool blonde» в ванной и пара армейских татуировок. Для бывшего лейтенанта сухопутных войск Ирака там нет места, — марис алжин. Найти и быть очарованным рохи настолько пленительно, что Салим делает все, чтобы ее потерять. Он виноват. Он взрослее, мудрее, он больше знает о жизни, он не остановил, он не должен был целовать, он потерял контроль, он касался, давая больше, чем Джейсон мог взять. Салиму сложно сохранять смиренное спокойствие, нервная улыбка и дрожь рук выдают не до конца схлынувшее из крови возбуждение. Джейсон возвращается, твердым шагом переминает вязкий песок, сжимая тонкие губы в изогнутую линию: ни взгляда, ни слова в сторону Салима — жесткими движениями отряхивает доску и в полном молчании идет к машине. Там швыряет серфборд килем вверх на крышу автомобиля, затягивает ремни крепления, все еще молчит но, Аллах милостивый и милосердный, лучше бы он рассыпался в проклятьях, выбирая самые изощренные прозвища, принятые для шэтхун во всей Америке от северных до южных штатов. Когда с доской покончено, Колчек на пятках поворачивает к Салиму, в темноте видно, как вздуваются жевалки сжатой челюсти. Он цокает, коротко натягивая языком щеку, бросает короткий взгляд по сторонам, чтобы в очередной раз убедиться, что вечерний сумрак не скрывает не единой души, и делает шаг вперед. Салим слишком долго был в армии, чтобы понять — так выглядит человек, намеренный драться. — Подожди, Джейсон, — Салим показывает ладони на уровне груди, — мы можем… Джейсон не дает ему закончить фразу. Он обхватывает двумя руками голову Османа, сжимает короткие волосы на затылке, лишая возможности двигаться. Колчек не целует, он оглушающе грубо кусает губы, нагло толкаясь мокрым языком, и Салим забывает, как дышать. Он не обнимает в ответ, не отвечает на поцелуй — не знает, что делать, размазанный беспомощной растерянностью. — Сука, — Джейсон хрипит в открытые губы, и, черт возьми, возбуждение охуеть как сладко вяжет внизу живота под влажным нейлоном шорт. Сука-сука-сука-сука. Колчек не выпускает лицо Салима, упирается лбом, смотрит в эти растерянные, невыносимые, добрые глаза и тонет. — Это все ты и твои пидорские… Пидорские что? Глаза? Руки? Что, блять? Что он сделал? Завел страницу на Facebook? Прилетел? Салим не делал ничего, чтобы соблазнять. Просто сам он — чертов инкуб из ебучих сказок Шахеризады, терпко соблазнительный. — Сука, ненавижу тебя, — Джейсон толкает телом Салима, прижимая к машине, упирается в теплый метал пассажирской двери. Тачка наверняка грязная, но Салиму, кажется, похуй, он искренне отвечает на еще один поцелуй: так нетерпимо и голодно, что крышу сносит окончательно. Колчек такой вязкий, горячий, мокрый, что Салим не может ни о чем думать, и, если после этого его ждет джаханнам , то он готов сгореть прямо сейчас, отвечая на ярость поцелуя яростным желанием обладать. Джейсон никогда не мог мастерски выражать чувства словами, но телом владел гораздо лучше. И сейчас он кожей прижимается к бронзовой коже Салима, пытаясь высказать все, что накопилось за эти сраные дни. В тишине шепота моря двойной сигнал разблокировки машины звучит оглушающе, Салим на секунду прерывает неистово грубый поцелуй, открывает заднюю дверь — и вот уже под кожей жесткий велюр и Джейсон. Невероятный, болтливый, непримиримый, прижимающийся Джейсон, бесстыдно выгибающийся, чтобы тереться бедром о член Салима. — Джейсон… я всего лишь человек. — Салим останавливается, упирается ладонями в грудь, так же как упирался, пытаясь остановить бесполезные попытки научить его плавать. Слишком страшно, что Колчек так же оставит его наедине с обжигающим желанием забрать себе свою душу. Свою рохи. Салим не держит, но прижимает голову Джейсона к обивке сидения, осторожно гладя по щеке большим пальцем, — не надо. — Завали, пока я не передумал, – Колчек злобно огрызается и, хвала Аллаху, выворачивает голову, перехватывая губами палец, вылизывает, жмется мягким языком, проходясь по фалангам, и удовлетворенно мычит, стоит Салиму в одном безумии на двоих прижаться крепче. Этого достаточно, Осман хватает Джейсона за шею, сжимая глотку чуть выше кадыка. Тело дергается, колени больно врезаются в сидения, воздуха не хватает до темноты в глазах, Колчек цепляется двумя руками за душащую кисть, чтобы потом расслабиться со сдавленным хрипом. Ему, черт возьми, до закатанных глаз нравится задыхаться. Пиздец. — Энта вассииман джамили , — шепот Салима бьет прямо в губы, Джейсон напрягается телом и с хриплым «я нихуя не понимаю», брыкается, отталкивает, чтобы тут же подмять Османа, седлая его сверху. На заднем сидении машины слишком мало места, Джейсон выгибает шею, упираясь головой в крышу, и цепляется за шершавое сидение, вылавливая чертовы черные силуэты пальм в заднее окно. Все теряет смысл, когда Колчек проезжается задницей в мокрых шортах по члену Салима. Смотреть, как он глухо хрипит, прижимая к себе за бедра и одновременно откидывая голову — ебанный адреналиновый кайф — ни в одной ебучей порнухе такого, блять, не покажут. Джейсон движется еще, с силой вдавливая, чувствуя и отвечая на каждое движение, но этого, сука, мало. Пиздецки мало. — Черт, — Джейсон прекращает бесполезное, подростковое трение, отклоняется, неловко выворачивается и громко шипит, когда задевает локтем переднее сидение, пытаясь дотянуться до бардачка. — Куда ты, эбн эшамс ? — Салим крепко держит извивающегося Джейсона, целует живот, касается губами бедра, колена, каждого сантиметра загорелой кожи: везде, куда ему дозволено дотянуться. — За гандонами, — резкий ответ Колчека прерывается шуршанием глянцевой обертки. — Зачем? — Салима до дрожи пробивает горячей волной. Это значит, что Джейсон… — На случай, если у меня рак, блять, — Колчек мокро дышит в чужой рот, толкая квадратную упаковку в руки Османа. И если этот ебучий мудак нихуя не поймет и задаст еще хоть один вопрос, то Джейсон вытолкнет его нахуй из машины и даст по газам. Салиму не нужно ничего объяснять. Джейсон хочет отдать контроль, хочет, чтобы Осман натянул ебучий гандон на свой ебучий обрезанный хер, и… блять, он боится и хочет того, что последует за этим сраным «и». Если быть педиком, то быть чертовым педиком до конца. Джейсон матерится, выворачиваясь, чтобы сжать одной рукой подголовник переднего сидения, а вторую вдавить в окно, стыдливо прижимая к себе колено. Это больно, когда Салим толкает в него палец, смоченный слюной, целует спину и шепчет что-то на арабском. Это возбуждает. — Блять, не тяни, — Джейсон сжимает зубы, слова на выдохе оставляют влажный пот на стекле. Это больно. Пиздец как больно. Салиму сложно быть осторожно-нежным, терпеливым: бесстыдно выгнутая поясница и полное доверие Джейсона заводит до белого шума в голове. — Стой-стой, блять! — Я стараюсь быть нежным, рохи, — Осман правда старается, но слишком сильно хочет обладать, хочет чувствовать все до конца. Со следующим размашистым движением Джейсон не выдерживает, гулко вскрикивая от боли. Но, твою мать, как же это хорошо. Быть с Салимом в этой машине, где пиздецки не хватает места, упираться в стекло, прижиматься саднящей задницей — хорошо. Это заводит. Джейсон не хочет говорить, не хочет думать, он хочет двигаться. Осман пиздецки аккуратен, и это бесит, потому что хочется снова того Салима с темным взглядом, того, что может сжать твое горло, вдарить по ебалу, прижать к полу, всадить кусок ржавой трубы в ебучую тварь, того Салима, который делай-блять-со-мной-все-что-хочешь. — Что ты со мной — Колчек шипит, чуть сильнее двигая бедрами, — как с девкой. И скалится, беззвучно открывает рот, когда чужая рука сжимает его волосы, до боли оттягивая назад. Господи, твою мать, это ровно то, что он хотел и в чем боялся себе признаться. Хотел с того самого момента, когда чертов араб самодовольно расправлял плечи в пещерах, откровенно наслаждаясь собой и своей силой, вытаскивал с чавкающим звуком арматуру из мерзкой, отвратительно пахнущей плоти, когда прижал к стене со взглядом, полным черной тьмы. Он мог убить тогда, но не стал, и это тоже пиздецки возбуждает — огромная, сдерживаемая сила, прячущаяся под маской добродушия. Поэтому Джейсону хотелось вывести Салима из себя. Не важен секс. Важен сам Салим. Важно то, что больно. Хорошо. До конца. Сильно. Салим не думает, что на бедрах могут остаться синяки, он просто отпускает себя, двигаясь слишком жестко, слишком животно. Джейсон — само благословение, о котором невозможно было даже мечтать. Джейсон. Вязкий, чертовски податливый, грубый Джейсон. — Не останавливайся, бля, — Колчек упирается ладонями в запотевшее стекло, они соскальзывают, вынуждая сильнее выгибаться, — твою мать, не вздумай останавливаться. — Ты слишком громкий, рохи, — сухая ладонь Османа затыкает рот, Джейсон лижет ее. От дыхания рядом с ухом, от хрипа, от бормотания на арабском в какой-то момент Джейсон не в силах больше сдерживать себя. В несколько толчков Салим разряжается следом — видеть и слышать, как Джейсон кончает в его руках — слишком больше испытание выдержки. В салоне пахнет сексом, спермой, потом и, кажется, ароматизированной елочкой, которую Джейсон повесил совсем недавно. Конечно же не для Салима. Нет. — Джейсон, — мокрые, холодные шорты лежат под сидением, они касаются их ногами. Салим держит Колчека, покрывая благодарными поцелуями. Страшно получить снова толчок в живот. Страшно, что Джейсон снова сбежит. — Как ты себя чувствуешь? — Хуй знает, так, будто меня в жопу выебали, — Колчек дышит тихим смехом в теплую, смуглую шею. В следующую секунду его смех замолкает. — У меня есть девушка. — И давно у тебя есть девушка? — Салим выдерживает ровное дыхание, стараясь справиться с холодом, устроившимся в районе живота. Колчек молчит. Кэрол не была его девушкой, она была его безотказным вариантом. А Джейсон – мудак. Морочит голову славной девочке. — То есть я не педик, — найти оправдание с каждой секундой все сложнее. — И давно ты не педик? — Выверенный тон почему-то заставляет снова закашляться смехом. — Ты когда-нибудь?.. — Колчек пытается сгладить неловкую тишину. Они все еще жмутся друг к другу мокрой от пота кожей. — Нет. Ответ Салима звучит настолько твердо и безапелляционно, что не оставляет сомнений. — Пиздец, — тянет Джейсон. — Пис-дес, — неуверенно повторяет вслед за ним Салим. Слишком много неловких разговоров. — И давно?.. — У Колчека нет смелости, чтобы закончить хоть один вопрос. — С того момента, как ты мне написал? Когда вернулся за мной? — Салим позволяет Джейсону выпутаться из объятий, чтобы тот растянулся, упершись одной ногой в переднее сидение. — Когда услышал, как ты ругаешься под прицелом? Или когда решил в тебя не стрелять? Я не знаю. — Блять, — с этим «блять», приправленным смачным южным акцентом, сложно спорить, — а у вас типа за это смертная казнь? — Сто ударов плетью за трение, смертная казнь за четыре признания, — у Салима слишком много поводов закурить в этот день, — или доказательства четырёх благочестивых мужчин. — Ааа, — Колчек многозначительно тянет, чувствуя, как кожа идет мурашками от вечерней прохлады, — ты слишком осведомлен об этом. — Я служил в армии, — голос Салима снова приобретает звенящую жесткость. — Ты пялишься на мой член. — Я не пялюсь, — Джейсон отворачивается, слишком внимательно разглядывая вид из окна. Нихера там не видно, — ну, пялюсь, типа я никогда не видел… — Обрезанный, — завершает за него Салим. Он не спрашивает, как давно он поселился в голове Колчека, потому что боится услышать в ответ прозаичное «до сегодняшнего дня». Но от следующего вопроса становится легко: — Поедешь ко мне? Нет. Правильно сказать “нет”. Притвориться, что ничего не было. Салим коротко кивает, соглашаясь. Они одеваются наспех, пряча друг от друга взгляды, но на пути обратно Джейсон неловко протягивает руку, слишком сильно сосредотачиваясь на дороге. Салим вкладывает свою руку в ответ и осторожно улыбается, когда чувствует, как Колчек пропускает его пальцы между своих. — Джейсон? — Салим тоже смотрит на дорогу слишком внимательно. — Ммм? — Мой отец говорил, что рак не передается половым путем, — фраза звучит так, словно Осман изрекает древнюю мудрость. — Я знаю, умник, — огрызается Колчек, улыбаясь своему размытому отражению в лобовом стекле.