Каков Ваш выбор, мой король?

Размашистые движения и парящие в воздухе одежды. Тяжелое и в то же время легкое дыхание наполняло воздух. Юнги, опьяненный новым танцем Чимина, наблюдал за ним, внимая каждой частичке души, что открывал младший. Тот распахивал широкий порез, руками растягивая за шероховатые края. Окровавленные склизкие пальцы сильней впивались в тело, разрывая на куски. Чимин сам наносил увечья. Позволял королю испробовать каждую каплю своей души: исследовать заснеженные горы, парить в сером небосклоне, взлетать выше облаков, оставлять следы на недавно выпавшем снеге – глубокие и четкие. Юнги завладевал им – заключал в цепи, которые не приносили дискомфорта. Боль была приятной, сладкой, желанной. Король облокотился на подушки, принимая удобную позу, пока танцор продолжал раскрываться перед ним, будто одинокий, прекрасный цветок лотоса. Белое основание плавно переходило в розовый – такого же цвета, что и пухлые губы Пака. Редкий, запретный цветок, который хотелось сорвать, прижать к груди и сокрыть в своих покоях, далеко от чужих глаз. Хотелось крепко держать в своих руках, смотреть не моргая, наслаждаться еле уловимым ароматом. Чимин принадлежал королю. И только ему одному. Незримые цепи, обернутые вокруг тонких лодыжек, бесшумно скрипели, терлись друг об друга, стирая покрытие. Стоило Юнги сделать шаг, и те натягивались, утягивая Чимина за повелителем. А Пак только наслаждался этим. Ему нравилось, как ныли ноги. Экстаз накрывал с головой, стоило королю еще сильней затянуть оковы. Взгляд грозных глаз рассеивался, сталкиваясь со льдами в серых чиминовых. Те били свободой и холодной бескрайней волей, которой, к сожалению, были лишены темные, карие. Танец походил на портал, проход между расписанной обязательствами жизнью и миром, где не существовало угрюмости и сдерживания. Чимин был свободой, в которой так нуждался Юнги. И как только король это понял, то решил испить ту до дна, до самой последней капли. Чимин вновь парил в воздухе. Накрывал облаком-палантином, отрезая от настоящего. Он был центром выстраиваемой проекции, манящим светом. А Юнги – мотылек, который летел к нему в попытке испытать той теплоты лучей, что сулили только неминуемую погибель. Всего раз. Хоть на секунду. И вот Юнги остается сделать последний шаг. Последний вздох, чтобы преодолеть жалкие миллиметры, но… Чимин останавливается. Закрывается. Затягивает растянутую недавно на груди рану, выгоняя с припорошенной мягким снегом вершины. Прохладный поток ветра перестал бить в лицо, играясь с темными волосками. Юнги тяжело вздыхает. Чимин не смотрит на него. Его взгляд устремлен в пол, туда, где лежат невидимые цепи, отлитые из чистого золота, а между ними сверкают, переливаясь, самоцветы. Грудь парня часто вздымается, наполняясь воздухом – не таким свежим и чистым, а затхлым, прогнившим, тяжелым. Белоснежная душа омрачается чернея. Неосязаемый яд проникает внутрь, сменяя чистый небосклон темными грозовыми тучами. На некогда оставленных королем следах появляются кровавые подтеки, а в них пятна черноты. Они становятся гуще, плотней, зловонней. Настоящее отягощает, уничтожает, разъедает. Чимин в нем задыхался. А Юнги уже совсем привык. Он родился в нем. Позволил с самого рождения пронизывать себя ядом, породнившись с ним, заключив сделку. – С каждым днем, ты танцуешь все отчаянней, свет мой. – Ваша душа, мой король, требует подобной жертвы. – Моя душа? – Вы, как раненная лань, которая чувствует скорый конец, но вопреки всему продолжает бороться за жизнь. – И кто же ты тогда? – Надежда, что трепещет в угасающих глазах, что тянет к жизни и позволяет излечиться. – Ты мое лекарство? – Я ваша панацея.

⊹──⊱✠⊰──⊹

Чимин, словно тень, ходил за королем. Следовал по пятам. Позволял вести себя вслепую, будто в танце. Темнота перед глазами отнюдь не пугала, скорее забавляла и возбуждала. Чимин нежился под грозным взглядом короля. Купался в завистливом шепоте и быстрых шорохах. Его забавляла реакция придворных, смешили испытывающие и полные презрения взгляды. Они, словно зачарованное молоко, покрывали его кожу, омолаживая. Юнги, будто божественный огненный лев, ходил по своим владениям. Каждый, кто попадался на пути, опускал взгляд, страшась посмотреть на того, у кого под кожей вспорото сердце, а в нем спрятан танцующий образ. Юнги ревновал. То, что принадлежало ему, недоступно более никому. Юнги хотелось обладать Чимином. Хотелось слышать его надрывающийся голос и сбитое вовсе не от животрепещущего танца дыхание. Хотелось кожей явственно чувствовать дрожь. Хотелось испить его, будто драгоценный напиток, настаивающийся долгие годы. Чимин ступал нежно, легко. Словно белоснежная кошка, не оставляющая своих следов. Мягкие подушечки не издавали ни звука. Пухлые губы растянуты в приветливой улыбке, а редкий шепот, такой осторожный и трепетный, что Юнги каждый раз, заслышав тот, будто оказывался у самой пропасти, не страшась сделать шаг вперед и позволить темноте окутать себя. Знал, что внизу, сокрытом под темной пеленой, его поймает мягкий белоснежный ковер, не позволив пораниться. Чимин слишком быстро стал его отдушиной. Рядом с ним он будто находил оазис в накрываемой вечной жарой пустыне. Как проклятье, снять которое подвластно только одному – тому, кто скрывает слишком много и говорит мало, но чувствует так ярко и бойко. Юнги был свободен. Свободен, пока в поле зрения находился прекрасный трофей, сотканный из небесных нитей, укрытый солнечным светом и охраняемый холодной лунной. Звезды казались больше и светлей. Голубое небо просторней и необъятней. А аромат цветов и деревьев сладок и свеж. Дурман – так называли некоторые танцора. Порождение самой черноты. Квисин, умело скрывающий свое истинное обличие. Но Юнги не слушал. Не понимал и не внимал. Чимин чист и невинен. В нем нет и намека на темноту, змеиный яд, предательство смертных. В мягких глазах плещется тепло и легкость. В длинных ресницах блуждает гонимый свободой ветер. А в светлых волосах зарождается свечение ночной луны, которая будет ориентиром для странствующих, заплутавших. Юнги видит в Чимине только хорошее. Надежду на светлое и непорочное. Рядом с ним он спокоен и рассудителен. Гнев и жестокость рассыпались мелкими камешками у самых ног. И стоило на них наступить, как те тут же расщеплялись на песчинки. Юнги исцелялся.

⊹──⊱✠⊰──⊹

Король лежал среди полевых цветов. Щиколотки щекотала высокая трава. В ушах жужжали насекомые, впервые не мешавшие жизни. Теплое солнце целовало его щеки, оставляя легкие следы, которые после превратятся в нечто большее – облачившись приятным воспоминанием. Чимин босыми ногами тревожил траву, сминая под ступнями. Нежно-салатовые бабочки кружили вокруг него, не страшась за свою недолгую, полную опасности жизнь. Для них он не враг. Чимин поднял одну руку и через пальцы взглянул на голубое небо. Лучи, пробирающиеся сквозь растопыренные пальцы, нежно касались его лица и волос. Улыбка стала шире, а голос громче. Чимин что-то говорил. То ли беседовал сам с собой, то ли о чем-то переговаривал с игравшим ветром. Юнги не слышал слов, но знал, те были прекрасны. Все, что касалось Пака, было изумительным, волшебным, будто не из мира сего. Лишь сон, который однажды внезапно прервется. А Юнги не против и дальше пребывать в таком мираже. Чимин сорвал несколько бутонов полевых цветов. В руке они переливались драгоценными камнями – желтыми, белыми, фиолетовыми, розовыми. Чимин поднес те к носу, протяжно вдыхая их посмертный аромат, запечатлевая на сердце, а Юнги, наблюдавший за всем со стороны, ощутил на языке сладость пыльцы. Пак подбросил горстку полевых цветов. Те на мгновение остановились, а после плавно упали. Пак смотрел на Юнги чистым, теплым взглядом. В зрачках горели искры, обрамляя образ короля. Мин закрыл глаза, но перед ним все еще стоял четкий силуэт танцора. Тихое шуршание травы коснулось ушей, но Юнги продолжал пребывать в небытие. Сердце доверяло. Несколько слуг, охранявших жизнь короля, напряглись, следя, будто вшивые гиены, за приближением белого лебедя. – Мой король, – раздалось у самого уха. Мочку обожгло, а тело накрыла приятная дрожь. Юнги медленно открыл глаза, сразу утопая в светло-серых. Чимин смотрел глубоко, так же как и позволял королю погружаться в себя, разворачивая душу. – Да, свет мой, – с хрипотцой ответил Мин. – Какое на вкус солнце? – Не знаю, – пожал плечами Юнги, мысленно стараясь вообразить хоть что-то. – А как ты думаешь? – Обжигающе острое, как раскаленные камни у самого жерла вулкана. Сладкое, как спелое красное яблоко и свежая клубника. А послевкусие долгое и тягучие, с нотками ранней сакуры и растущего ячменя. Юнги удивился ответу, но виду не подал. Порой Чимин бывает странным. И эта странность очаровательна. Мин посмотрел на Пака с интересом. В темных карих глазах отражался только Чимин, подсвеченный солнечным ореолом. – Вы прекрасны, мой король, – произнес Пак и невесомо выдохнул, оставляя каплю теплого дыхания на розовых губах правителя. Юнги почувствовал слабый вкус спелой ягоды. Чимин улыбался. Искренне и до безумия открыто. Он не боялся своих слов. Не чувствовал страха. В них не было подвоха или жажды выгоды. Честные, откровенные, интимные. Юнги хотелось прикоснуться к своему сокровищу. Подушечки пальцем очертили форму губ. Слегка шершавые, прохладные, желанные. Теплое дыхание обволакивало кожу, будто завязывая вокруг пальцев тугой узел. Чимин манил, а Юнги из последних сил сдерживался, боясь навредить, как было в самом начале. Взгляд опустился на мелкий шрам, оставшийся после их первой встречи. Незаметный, секретный. Только Юнги мог видеть его четко, когда Чимин был так близко, когда их дыхание смешивалось, а воздух разделялся на двоих. – Мне жаль, – прошептал Юнги, большим пальцем проводя по шраму. Мысленно он целовал его, оставляя мокрый след. Молился о прощении и исцелении. А Чимин, будто читая мысли, смотрел в ответ с благодарностью, тепло улыбаясь.

⊹──⊱✠⊰──⊹

Чимин сидел возле небольшого столика, скрестив ноги в позе лотоса. В руке он неумело держал кисть, на кончике которой собралась капля чернил. Перед глазами лежал исписанный лист. Где-то виднелись размытия, где-то дрожащие, неуверенные линии. А где-то и вовсе что-то странное, не имеющее обозначения. Юнги сидел совсем рядом. На его спокойном лице пролегла тень усталости. На идеально гладком лбу появилась мимическая морщинка. Мин наблюдал за каждым действием младшего, спокойно поправляя и помогая. Язык уже болел от частой речи, а повторение из раз в раз одних и тех же слов, к удивлению, никак не раздражало. Когда рядом Чимин, весь гнев и недовольства исчезали. Пак старался. Действительно пытался сделать все правильно. Но красовавшиеся на бумаге пятна, кляксы и непонятные линии разбивали его решительность на мелкие капли, будто бьющиеся о скалы волны, старавшиеся сдвинуть те с места. Все казалось тщетным: сколько ни бей, а скалистые возвышенности не сдвинутся ни на миллиметр. Чимин был набегавшей волной. Белая пена разлеталась по сторонам, подхваченная гонимым ветром. А изучение письменности – скалой. – Скалы, может, и не двигаются с места, но уж точно разрушаются. Под натиском волн, даже самые сильные из них истощаются. Нужно лишь время, – прокрутив между пальцев сухую кисть, произнес Юнги. Чимин посмотрел на короля исподлобья. Серые глаза сверкнули мнимым недоверием и одобрением. Юнги прав – все претерпевает изменения. Нужно только не останавливаться. – Как ты думаешь, на что похожа письменность? – спросил Юнги. – На рисовое вино, – не задумываясь ответил младший. – Сначала кажется, что все идет легко – несколько палочек-глотков. Ты чувствуешь первые нотки легкости. Затем увеличиваешь дозу и встречаешься с трудностями. Потом становится еще хуже – ты незаметно пьянеешь. Как и в учебе – все усложняется, и тебе уже не кажется, что былые успехи имеют смысл. Они становятся незначительными и недостойными продолжения пути. Но потом, когда ты свыкаешься со всем, позволяешь алкоголю более не тревожить сознание – понимаешь, что наступил именно тот момент, когда можно остановиться и расслабиться, вспомнить былое и вновь взглянуть на прошлые события по-иному. А на утро – головная боль, тремор рук и ощущение, что все было приятным сном. – Почему именно рисовое вино. – Я не пью другое, – пояснил младший. Юнги что-то хмыкнул. – Не пробовал или просто не по нраву? – Рисовое вино для меня как символ воспоминаний. Я пью его, когда произошел знаменательный момент в моей жизни. Это как повод вспомнить былое и добавить что-то новое. Юнги ничего не ответил. – Я видел у тебя несколько записей. Ты же сам их написал, не так ли? – Чимин опустил кисть и уверенно изобразил букву. – Я знаю не так много: как пишется мое имя, слово танцор и власть, предательство и боль. Более ничего. Да и не нужно мне это было. А стихи, – Чимин проглотил сковырнувшую корочку раны обиду, – я старался повторить то, что видел. Я не могу прочитать, но помню, что мне говорили. – Например? – Кто-то рассказывал о бескрайнем море, которое скрывает за собой свободу. Кто-то пел о пылкой и страстной любви. Кто-то о мелкой радости. – Ты не хочешь узнать, как пишутся эти слова? Думаю, раз ты решил воспроизвести на бумаге посвящённые им тексты, ты считаешь их важными. И если тебе не столь нужны общие знания, то хотя бы их ты можешь выучить. Чимин посмотрел на короля, скрывая в глубинах глаз усиливающуюся пургу. – Свобода. Счастье. Любовь, – перечислял король. А рука Пака сильней сжимала кисть, борясь проявить желание. – Неужели не хочешь? Юнги не было необходимости слышать ответ. Он видел его в мягких чертах Чимина, в глубоких серых глазах, в пухлых губах, уголки которых мимолетно дернулись в улыбке. Пак хотел, отчаянно желал попробовать их на бумаге, словно испить сока сладких фруктов. Легкий румянец украсил светлую кожу танцора. – Хочу, – коротко ответил Пак. Юнги довольно улыбнулся, и в груди мерно растеклось тепло, согревая холодные пальцы. – Хочу почувствовать это, – совсем тихо, лишь для себя одного добавил он. Чимин старался, не щадя себя. Он тщательно повторял за движениями руки короля. Вторил каждой черточке. Но каждый раз, когда оставался последний штрих, все разрушалось – рука дрожала, кисть не слушалась, а кляксы или разводы только увеличивались, перекрывая проделанную работу, будто что-то темное не давало Паку ощутить желаемый восторг. Минуты плавно перетекали друг в друга, образуя часы. Приближался рассвет. Чимин это чувствует. Не усталость накрывает его тело, оседая на веках, не боль в запястье, которое изнывало продолжительное время, не затекшие мышцы спины. Юнги медленно подсаживался ближе: сначала он сидел напротив, испытывающим взглядом смотря на Чимина; затем двинулся чуть вбок, чтобы взглянуть на работу под другим углом; следом разместился у края низкого столика, потом ближе, ближе. Так, чтобы тело чувствовало чужой жар, а ушей касалось не только тихое дыхание, но и пульс. Когда за окном уже светало, Юнги положил поверх руки Пака свою, осторожно вырисовывая линии, превращая в слова, а те в предложения. Ладонь короля полностью накрывала чиминову – маленькую и аккуратную, будто созданную для него на небесах и ниспосланную на землю с ранним ветром, поцелованную ласковым солнцем. Юнги наблюдал за Чимином. Как тот хмурится, если что-то не получается, что-то тихо нашептывал или прикусывал кончик языка. Как зачесывает волосы назад. Как брови вздергивает от удивления или одобрения. Как пухлые губы растягиваются в нежной улыбке, когда получается достигнуть намеченной цели. Юнги заметил несколько капель пота на лбу младшего, но за всю ночь те ни на миллиметр не сдвинулись. Мин нежно погладил по голове Пака, пальцами расчесывая жесткие светлые волосы. Чимин не шевельнулся, позволяя королю делать все, что тому захочется. Грубые пальцы доставляли удовольствие, и Пак закрыл глаза, наслаждаясь моментом. Юнги не зайдет дальше, Чимин знал, хоть в тайне желал обратного. – У меня для тебя кое-что есть, – сонно произнес король. Чимин перевел полный заинтересованности взгляд на правителя. Юнги поднялся на ноги и зашел за телесную ширму, у подножия которой виднелся тусклый рисунок журавля. Тихое шуршание, а дальше тишина. Чимин видел, как застыл король, будто борясь с чем-то незримым человеческому глазу. Огонь свечей затрясся, создавая дрожащие тени. Чимин видел в них нечто большее, чем просто темные образы окружающих его предметов. Те говорят с ним, предостерегают, защищают. Но Пак их не слушает, не желая осторожничать. Юнги возвращается со сложенными за спиной руками. На лице мелькает тень неуверенности и некой радости – детской, искренней. Король садится подле Пака, соприкасаясь своими коленями к чиминовыми. Тело младшего обдало жаром. Мелкая дрожь щекотала спину. Редкие солнечные лучи окрашивали половину лица Юнги мягким светом, подчеркивая его красоту. Темные глаза приобрели нежный подтон, похожий на золотистую охру. Чимин протяжно выдохнул, задевая горячим дыханием кожу Юнги. – Держи, – коротко произнес Мин, доставая из-за спины янтарную шкатулку. Желтый переливался с оранжевым. Темные вкрапления под светом свечи превращались в каштановый. На крышке и по корпусу черным цветом светились прекрасные цветы, завораживающие своей точной красотой. Чимин осторожно забрал подарок, прижимая тот к груди. – Ты можешь положить в нее что-то значимое, ценное. – Спасибо, – искренне поблагодарил Чимин, опуская взгляд на драгоценное изделие. Юнги ликующе улыбнулся. – Впредь, свет мой, если ты чего-то пожелаешь, только скажи, и оно станет твоим, – будто отдавая приказ, произнес Юнги. Вот только голос по-прежнему звучал елейно и протяжно. Пак молча кивнул. – Я хочу поцеловать вас…

⊹──⊱✠⊰──⊹

Вопреки неуверенным попыткам Чимина освоить письменность, с живописью все оказалось куда проще. Чимин тонко чувствовал краски, знал, какие лучше использовать и как показать переживания. Некогда пустые листы стали заполняться прекрасными животными и глубокими таинственными лесами. Заснеженные горы и темные неизведанные пучины моря. Нарисованное словно оживало – Чимин вдыхал в них жизнь, насыщал и предавал реальности. Лица людей, которых изобразил танцор, будто шевелились, пытались заговорить. Они хмурились и кричали, улыбались и смеялись, злились и пели. Они – жили. У каждого был свой голос, свой интерес и, как показалось Юнги, свобода. Такая, какой у него никогда не будет, и какой не будет у Чимина. Пак старательно обводил поверх черных линий золотым, придавая объема. Рисунок тщательно скрывался от глаз правителя, а тот и не старался подглядывать. Он знал, что наступит время и Чимин сам покажет свое творение. Юнги сидел возле одного из подсвечников, читая очередную книгу. Черные строки слегка убаюкивали, погружая в сон. Мин незаметно зевал, борясь с наступившей тяжестью на веках. Чимин же и вовсе не чувствовал усталости, полностью погруженный в деятельность. Кисть в его руках виртуозно путешествовала по листу бумаги, оставляя свой след: где-то толстый и заметный, а где-то совсем невесомый, легкий. – Почему вы не засыпаете? – внезапно спросил Чимин. Спокойный голос обернулся вокруг шеи короля, словно мягкая накидка, согревающая в холодную зиму. – Я не позволю кому-либо навредить вам. Да и стража за дверью не спит, – сладко продолжил младший. Юнги оторвался от чтения и взглянул на танцора, тот продолжал неотрывно рисовать, будто он не обращался к королю, а разговаривал сам с собой, позабыв, что находится не один. Языки пламени трепыхнулись, и Чимин посмотрел перед собой, встречаясь со стеной. Спиной он чувствовал, что король медленно приближается, будто дикий кот, готовящийся атаковать. Чимин напрягся, и несколько суставов хрустнуло. Сердце без особой причины забилось быстрей. – Не подходите ближе, – смело попросил Чимин. – Краска еще не до конца высохла. Если я попытаюсь скрыть рисунок, то он испортится, и придется начинать с самого начала. Юнги остановился. Напряженные плечи танцора расслабились. Пак отложил в сторону кисть и, сжав кулаки, уперся ими в колени. Он громко и глубоко дышал, насыщал легкие живительным кислородом. Юнги прожигал спину танцора смиренным взглядом. На языке застыл поток слов, который он так хотел озвучить. Горло пересохло, а в груди что-то сжалось. Чимин повернул голову вбок, искоса смотря на правителя. Подол его красно-белого ханбока плавно развевался в воздухе. Распущенные волнистые черные волосы ниспадали на плечи. Повернись он еще больше и столкнулся бы с карими глазами, перенимая их внимание на свои. Чимин уверен, что Юнги сейчас похож на божество – вот только на какое именно ему невдомек. – Что ты рисуешь? – спросил король и сделал шаг назад. – То, что останется с вами навеки, – уклончиво ответил танцор, после смачивая пересохшие губы. Юнги этот ответ не особо удовлетворил, но он не стал продолжать пытку. – Мой король, – вдруг произнес Чимин, поднимаясь на ноги и разворачиваясь к правителю, – подобно вашему обещанию, я могу также исполнить ваше желание. Чимин поймал взгляд темных карих глаз и подошел к закрытому окну, раскрывая то и позволяя лунному свету пробраться в залитую теплым огнем комнату. – Чего вы желаете, – луна обрамляла силуэт танцора, подсвечивая холодным жемчугом. Длинная тень протянулась вдоль комнаты, и Юнги показалось, что всего на долю секунду он заметил крылья за спиной Чимина. Длинные и сильные, белоснежные с каплями алой крови у самых концов. – Мой король, – продолжил звать Пак, и все свечи разом потухли, погружая комнату в ночную темноту. Лунные лучи освещали небольшой участок помещения, отбрасывая безобразные тени на стены. Чимин развернулся лицом к Юнги. Холодные серые глаза сверкнули розовым перламутром. Заснеженные горы плыли в водовороте, гипнотизируя. Юнги плавно погружался в самую сердцевину. Звуки ночных насекомых и ветра остались по ту сторону сознания. Сейчас его окружал чистый небосклон, издалека которого надвигались темные тучи. Мин оглянулся по сторонам – как и в предыдущие разы он был один. Ни единой живой души. Только он и нетронутая более никем природа. Холодный снег не жег босые ноги. Скорее походил на мягкое покрывало и взбитые подушки. – Чего вы желаете? – донеслось откуда-то из-за спины. Юнги обернулся, но ничего, кроме припорошенного снегом спуска, не увидел. Эхо знакомого мягкого голоса отражался от могучих деревьев, кружась вокруг короля. Слова то досягали пальцев Юнги, оставляя невесомые поцелуи, то отдалялись, предлагая сыграть в игру. Мин протянул руку к небу, подушечками касаясь потока ветра. – Чего вы хотите, мой король? – Хочу завладеть соседним королевством, – будто не своим голосом ответил Юнги. Слова прозвучали резко, жестоко, колко. Мин опустил взгляд на снег под ногами. По-прежнему белоснежный. Но уже что-то не так. Юнги чувствует, что что-то поменялось. Темные тучи были уже совсем близко. Всего мгновение, и они накроют его своей тяжестью. Юнги глубоко вздохнул, наполняя легкие свежим горным воздухом. Кончики губ закололо. На языке почувствовался свинец. Кислый запах резанул нос. Юнги обернулся. Шпиль горы почернел. Покрываемый вершину снег таял, а что-то темное стекало вниз. Юнги пригляделся, но так и не понял что это, пока не взглянул на оставленные собой следы. Те наполнились черно-алой жидкостью, переливавшейся за края и стекавшей вниз, пытаясь нагнать короля, запачкать его одежду. Первые капли темного дождя коснулся белоснежного снега. Глубокие ямки пронизывали белое покрывало. Несколько капель попало на лицо короля. Те оказались теплыми, вязкими. Юнги провел пальцами по ним и ужаснулся. То был не дождь. С неба лилась кровь – алая, свежая, еще теплая. Ее становилось все больше, превращаясь в реки. Она создавала паутину, окружая короля. Юнги стоял неподвижно. Кровь продолжала покрывать его тело, отравляя светлую кожу. Смольные волосы насытились теплой вонью. Несколько сгустков осели на одежде, превращаясь в блестящие рубиновые броши. Кровь приближалась. Юнги уже чувствовал, как первые струи коснулись его ног, поднимаясь к щиколоткам. Хлюпающий звук проник в уши, вызывая лютую дрожь. Юнги звал Чимина. Просил все прекратить, позволить уйти. Но тот молчал, оставив короля на произвол своих желаний. Кровь будет подтверждением их осуществления. Она прольется – невинная и грешная, больная и чистая, прогнившая и нетронутая. Она будет повсюду. Ее запах въестся под кожу короля и станет незримым шлейфом, следуя за ним по пятам. Будет напоминать обо всем и никогда не позволит забыть. Чимин выполнит желание короля. Но был ли это искренний приказ Юнги, или же кто-то долгое время нашептывал его? Пронизывал прозрачной иглой губы, зашивая так, чтобы теперь он мог говорить не своим голосом? Живая кукла чревовещателя. Юнги потерялся в своих ощущениях и страхах. А Чимин, словно тень, был рядом, не в силах помочь.