Огненная леди 3. Божественная трагедия

В тоже время

Федор Гааз, опытный врач, бывавший и на передовых, и в тылу, и под перекрёстным огнём, шёл по трупам. Костюм химзащиты стеснял его движения и давил на плечи, однако хоть как-то отгораживал от витающей в воздухе, впитывающейся в камни атмосферы смерти. Он знал этот запах по моргу, по полевому госпиталю, но на плато Пантеона он был так сконцентрирован, что выедал глаза. Гааз хоронил своих друзей одного за другим: проверял пульс, глаза, дыхание, а после ставил галочку на экране напротив фамилии и шёл дальше. Таких, как он, жнецов смерти, по плату ходило десяток: тихие, белые, безмолвные. Ещё только оказавшись на Сахалине, Фёдор почувствовал мертвечину. На острове вымерло все: от мелких насекомых до людей. Не было ни песен птиц, ни ветерка, ни даже снега, который бы скрипел под ногами — стояла пугающая тишина. Доктор не мог не думать о том, что должен был оказаться среди трупов. Он должен был поехать сюда, должен был сопровождать омоновцев и СОБР, руководить госпиталем, но был — к счастью или несчастью — сбит нежитью. О жутких минутах и падении ему напоминала только периодическая неприятная боль в бедре, которым он ударился об лавку. Но сейчас, на поле смерти, она скорее напоминала о том, что помогло ему выжить. Как иронично — никогда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь. Гааз шёл по периметру некогда стоящего Пантеона. Рядом с ним лежало не очень много людей, он глянул на время — десять утра понедельника — и решил, что обойдёт по кругу и вернётся отдохнуть — дышать в костюме было тяжело. Нужно позвонить жене и дочери, отчитаться, что он все ещё жив. После того, как о случившемся рассказали по новостям и к тому же показали кадры, семейство Гааза с ума сходило в Москве. У врача складывалось ощущение, что в столице в принципе все с ума сходили: правительство требовало поимённо всех погибших героев уже к среде, потому что, как объявили сегодня с утра, в четверг был спешно назначен День памяти. Ни врач, ни химбиозащита не смогла донести до начальства, что ситуация требует глубинного изучения, и за такой короткий срок они только наломают дров. Размышляя, Фёдор брел по плато, подсвечивая под обломками фонариками. В один момент свет выдернул из тьмы чью-то ногу, застрявшую под небольшим куском колонны. Доктор с помощь магии отодвинул его и заглянул в яму, напоминавшую высушенный пруд. В котором лежал Фэй. — И меня вылечат, и тебя вылечат… — вздохнул Гааз, рассматривая белое и пыльное от мраморной крошки лицо друга. Он ощупал его, поставил в списке галочку, отметил место, чтобы санитары забрали парня и, не удержавшись, провел ладонью по голове майора, сметая грязь. Федор пошёл дальше, запрещая себе думать о нем. Так он делал с каждым знакомым, встретившемся здесь. Он врач и не мог позволить, чтобы чувства захватили его разум, помешали бдительности. Хотя зачем тут была бдительность? Вряд ли в ближайшие десять лет здесь появится хоть что-то или кто-то живой. Размахивая фонариком, он снова высмотрел чьи-то пятки. В красных берцах. Поджав губы, Гааз подошёл ближе и опустился на колени, взглянул в столь знакомое лицо с губами, накрашенными красной помадой, и хмурым, слегка хитрым взглядом. Фёдор снова вздохнул. — Ну ты-то как здесь оказалась, Лиза? Почему не сидела дома и не растила сына? Ты же обещала мне больше не калечиться… Он привычным движением, не задумываясь о действиях, прощупал пульс, которого не было, послушал дыхание, посветил в её глаза фонариком, что ещё при жизни было бесполезно. И тут, что-то сбило его с мысли. Гааз сам не сразу понял, на какой ступени обследования, и на мгновение даже забыл, что делал. Он снова, но теперь медленнее, проверил пульс, который отсутствовал, дыхание — его тоже не было, посветил в глаза фонариком… и почувствовал, как веко под его пальцем дернулось. Доктор аж вздрогнул. Он снова посветил — и снова ощутил напряжение в веке. Тут Фёдор понял, что ещё его смущало и сбивало: Эндельс не была бледной. Она оставалась все такого же «живого» цвета, даже со слегка розовыми от прохлады щечками. Гааз встрепенулся, снова повторил свой осмотр, но не пришёл ни к какому выводу. Как тело может быть тёплым, если кровь не бьёт, а кислород не поступает в клетки? Внутри него поднимался мандраж, такое необычное состояние Лизы — это уже прорыв, это значило, что можно найти ответы, разгадку массовой смерти. Федор выпрямился во весь рост, не чувствуя веса костюма, и задул в свисток со всех сил. Писк разнесся едва ли не до гор, прорвав абсолютную тишину плато. Он тут же привлёк внимание, и Гааз, активно жестикулируя, поманил к себе всех, кого видел. Вполне возможно, что дело сдвинулось с мёртвой точки, вполне возможно, Лиза была… Лиза не была…

***

Мертва. «Разве я мертва?» — подумала Лиза. Боль. «Как я могу быть мёртвой, если думаю, что не мертвая?» И снова боль. Казалось, боль преследовала её не только при попытке пошевелиться или вздохнуть, а даже от попытки что-то подумать. Её раздирало изнутри, выворачивало. «А может я действительно мертва, если не дышу?» Факт о том, что она не дышала, на удивление её не беспокоил. Ну проблем меньше: не задушат, не задохнется в воде, не подавится, не будет пахнуть изо рта. И снова боль. Не то, чтобы Лиза к ней привыкла, но как-то смирилась с их постоянным сосуществованием. Эндельс не смогла бы сказать, где и что у неё болит: болело действительно все, даже мысли. Чувство инородное, незнакомое, словно болело что-то, чего раньше Лиза в себе не чувствовала. Как, например, аппендицит: кто вообще догадывается, где у него аппендицит и как он выглядит до тех пор, пока он не обострится? Сегодня — Лиза не могла сказать, когда это именно: днем ли, ночью, в среду или в воскресение, в двадцать первом или двадцать втором веке — она показалась себе особенно болтливой. Или, точнее, задумчивой. Просто в какое-то время она смогла выхватить из чего-то, что её окружало, слово «мертва». Пытливый мозг подкидывал теории, но никак не мог вспомнить прошлое. Делая передышки из-за боли, Лиза постепенно пришла к мыслям, что она где-то лежит с закрытыми глазами, где вокруг люди и где есть воздух, которым она почему-то не дышит. «Лучше бы убрали другую способность моего женского организма, честное слово». Мертва. «Ну, может, я действительно мертва, раз не дышу? Может, я призрак?» Боль. «Очень бы не хотелось промучиться ещё лет пятьсот на этой земле. Хочу в Рай, к маме». И снова боль. «Хотя с чего я решила, что попаду в Рай? И что он вообще есть. Наверное, именно так и выглядит смерть: вечность лежать и думать о том, где ты и что с тобой, и почему ты не дышишь». Передышка на боль. «А вдруг голос мне показался, и я просто лежу в гробу под землёй, где меня никто не найдёт, кроме трупных червей?» Боль. «Собственно, если меня никто не видит и все уже похоронили, почему я не могу дышать? Я хочу умереть дышащей! Последнее желание трупа, имейте совесть! Это успокаивает. Ну, точнее, в моем случае — упокаивает…» И снова боль. «Да иди ты в задницу, я сказала — я буду дышать и точка. Ну-ка прекратила!» И боль послушалась, прекратилась, а в грудь хлынул колющий свежий воздух, обжигающий лёгкие. Но только после этого боль хлынула с новой силой, охватывая не только то волшебное место внутри Лизы, но и грудь. «Вот же сука, — подумала Эндельс, чувствуя, как затрепетали её голосовые связки. — О! Может, и говорить получится? Да зачем же мне говорить в гробу?» Боль начала жечь сильнее, и Лиза позволила себе отключиться. Начала думать лишь через неопределенное время. «Так, а сердце бьётся? — прислушалась она и не услышала стука. — Нет? Ну пусть бьётся! Я хочу, чтобы оно билось!» Боль снова отступила, а тело её сотряслось. Первый раз. Второй. И маленький моторчик в груди снова трудолюбиво застучал. И снова радость Эндельс прервала боль, отключившая девушку опять на некоторое время. К следующему раунду борьбы Лиза чувствовала себя хуже. То, что для живого человека — сердцебиение и дыхание — служило лекарством, казалось, её отравляло. Всякое движение в теле отзывалось болью. «Я уже мертва, чего терять? Хочу видеть свой гроб! Ну-ка, по щучьему велению, по моему хотению, глаза, откройтесь и покажите моё пристанище на следующие десять лет!» И глаза открылись и показали ей совсем не деревянную бархатную коробку, а что-то болезненно белое и светлое. Лиза зажмурилась и встретила приступ боли храбро. Второй раз открыть глаза решила несколько позже, и на этот раз белизна стала менее яркой, да к тому же с чёрным пятном. Когда пятно двинулось, Эндельс испугалась. Оказалось, испытывать чувства тоже грозило болью, и она снова отключилась. «Так значит, я не в гробу? И не мертва? Тогда почему же мне так плохо?.. Ладно, если я хочу что-нибудь понять, то должна осмотреться дольше, чем секунду». Крепко стиснув зубы, она открыла глаза. Сначала жмурилась и плакала от света, а после мир вокруг стал проявляться. Эндельс разглядела белый потолок в квадратиках, лампы, белые стены, спинку кровати, капельницу… а после услышала и мерный писк аппаратов. Боль была дикая, Лиза уже не знала, плачет ли от света или от дрожи в костях. Медленно в её поле зрения стали входить тёмные силуэты, которые обрастали чертами. Одно очкастое лицо девушка узнала сразу и перевела на него все внимание, попыталась что-то сказать, но от вспышки боли не смогла. Гааз поднял руку, давая понять, чтобы она не двигалась, и в белых защитных перчатках осторожно поправил провода и трубочки. Она видела, что его губы двигались, но ничего не слышала и лишь со временем звук начал нарастать, и она смогла распознать некоторые фразы: — … двигайся… по шкале… за? Больно? Эндельс с трудом качнула головой. Было очень больно, безумно. — …бираем тебе лека… ты не… Мир померк. Этот раунд с болью Лиза проиграла. Следующий начался намного позже, но, несмотря на это, у девушки уже было не так много сил. Слезы потекли из глаз, когда она только их открыла. «Может, боль теперь — моя постоянная спутница?» — думала она. И снова рядом с ней стоял Гааз. — Лиза? — Д-а, — выдохнул она. Федор улыбнулся ей. — Как самочувствие? Боль по шкале до десяти какая? — Де-ять — Ты помнишь, что произошло? Эндельс честно попыталась подумать о том, что помнит, но перед глазами словно взорвалась бомба. Казалось, боль яростно защищает воспоминания от неё. Или её от воспоминаний. — Бо-но вспо-ать. — Скоро она должна ослабнуть, мы ввели двойную дозу обезбола. — Что… мной? Гааз поджал губы. — Я… мертва? Я… с-шала… — Мы пытаемся это понять. Твой случай… очень необычный. Я бы сказал, невероятный. Когда я нашёл тебя, ты была мёртвой и тёплой. На следующий день ты задышала, а потом и сердце забилось. Потом открывала глаза, но сразу теряла сознание, и вот сегодня прогресс виден на лицо. Ты идёшь на поправку, только мы не можем понять почему, что этому способствует. — Я. — Что? — Я… Лиза отключилась. Следующее соединение с землёй произошло ещё позднее. Только на этот раз она увидела не Гааза. Темненький кучерявенький медбрат весело глядел на неё из-под круглых поттерских очков. — Здравствуйте! Оцените свое самочувствие по… — Ноль. — Понял. Доктор Гааз скоро придёт, а я пока вас пораспрашиваю, ладно? Вам что-нибудь снится? Чувствуете ли боль во сне? Нет ощущения сонного паралича — это когда вы не можете двигаться, но все слышите и видите? Можете ли двигать конечностями? Хотите ли пить или есть? — Нет. Да, чувствую. Нет. Наверное могу, но будет больно. Нет, не хочу. Хочу, чтобы не было больно. — А что конкретно у вас болит? — Я не знаю, — простонала Лиза. — Мы повышали дозу обезболивающего, но после того, как вы отключились, понизили, чтобы не убивать организм. Хотите, ещё добавлю? Может, мы сможем подольше поговорить и дождаться Гааза? Эндельс кивнула. — Какой сегодня день? Месяц? — Доктор сказал, что вы ещё не вспомнили события. Сегодня пятница, уже вечер, месяц все тот же, апрель. Прошла ровно неделя после… после взрыва Пантеона… вы помните об этом? Белый свет. В воспоминаниях всплыл ядерно-белый цвет, который излучал её тело и приносил в него боль. После него-то она началась — и не прекращалась до сих пор. А что было до света? Голову Лизы обожгло болью, из глаз брызнули слезы. — Тихо-тихо, не надо так перетруждаться! Хватит, смотрите на меня. Лиза попыталась, но смотреть было больно. — Я помню свет… Она отключилась. Включилась лишь рано утром в субботу. Над ней уже зависало лицо того самого медбрата и хмурая рожа Гааза. — Уже чаще, ты идёшь на поправку, — ответил врач. — По шкале… — Ноль. — Стабильность — признак мастерства. — Пошёл ты к чёрту. — Речь тоже нормализовалась. Хочешь встать? Или, может, пить? Сесть? — Не очень. Мне и так хорошо. — Ну давай же, Лиза. Ты же можешь. Или нет? Эндельс к себе прислушалась. Конечно, мозг вопил, что стоят на ногах только дураки, а нам и лёжа хорошо, но, будучи по природе бунтаркой, Лиза не соглашалась с ним. Уперевшись ладонями в кровать, она с трудом подняла свое тело. В висках запульсировало, голова налилась жаром, девушка закрыла глаза, борясь с болью. — Вот так. Как самочувствие? — Всё ещё ноль! Вы перестанете задавать мне этот глупый вопрос?! — Ладно-ладно, извини. Просто в состоянии желе мы с тобой далеко не уйдём, а я уже хочу снять эти рукавицы. — Зачем они вам? — Приказ. Боятся, что ты можешь быть облучена. Костюм снять уже разрешили, а вот прикасаться к тебе — нет. — Как в Чернобыле? — Да. Хочешь встать? Лиза, в общем-то, никуда не торопилась. Ей просто никуда не надо. А может и надо, но она не хотела об этом думать и вспоминать. — Давай попробуем. Парни откинули ей одеяло с ног. Эндельс поняла, что была в больничной ночнушке, которая довольно откровенно показывала разные её части тела. Точнее, мало что скрывала. — А можно мне какой-нибудь халат? — попросила она хладнокровно. — Что мы там не видели, — фыркнул Фёдор. — Да, конечно, — покраснел парниша и принёс ей махровое огромное чудо, как для беременных. Эндельс опустила ноги на пол и рывком поднялась. Уже позже поняла, что это было плохая идея. В глазах потемнело. С двух сторон её подхватили четыре руки и заставили стоять на месте. Лиза шаталась, как молодая сосенка зимними ночами. — Так… стоишь? Отпускаю, — Гааз медленно убрал с неё руки, и Эндельс поняла, что стоит. Смотреть на свои собственные ноги было сложно из-за слез, текущих по щекам, но Лиза постаралась. Она показалась себе ужасно тощей. — Я… похудела? — На десять килограмм. Полное истощение организма, смерть… мы даже не знали, какой тебе диагноз ставить. И до сих пор не знаем. — Это не помогает! — Прости. Давай ручку, прогуляемся, — он взял её под локоть и медленно повёл к окну, в другой руке покатив капельницу, к которой девушка была привязана. Эндельс чувствовала себя как в кино: есть свет — нет света, есть звук — нет звука. Казалось, организм проверял её на прочность и отключал из любопытства ту или иную функцию. — Вот, умничка! Попозже возьмём у тебя кровь на анализы. Лиза оперлась руками о подоконник и глянула наружу: увидела знакомые горы, правда, бесснежные и маленькие милые домики. — Мы в Тымовском, — сказала она автоматически и сама себе удивилась. Эндельс помнила это место. — Да. Постой, я позову Дельцова, он ведёт записи твоих показателей, — Гааз вышел. — Может, хотите пить? — спросил медбрат. — Нет. Как вас зовут? — Роман. — Фантастический? Или детективный? — Скорее уж остросюжетный, — улыбнулся он. — Вам надо попить, вода перемещает вещества в организме и выводит токсины, так быстрее восстановитесь. Вообще, удивительно, вы пять дней лежали замертво и до сих пор организму не хочется включаться. — Ладно. Роман протянул ей стакан, и Лиза сделала большой глоток. Во рту начался пожар. Девушка показалось, что она выпила кислоты: внутри все горело, вспышка боли ослепила и оглушила, из глаз потекли слезы. Эндельс выплюнула воду и покачнулась, падая на колени. Она почувствовала, как медбрат подхватил её за талию, но не удержал и закинул руку на свои плечи. Падение на мгновение прекратилось, но как только Роман сделал шаг к кровати, Лиза запуталась в ногах, схватилась за его шею… и они вместе полетели на пол. Свет выключился. Эндельс вычислила, что на восстановление ей в среднем требуется восемь-девять часов. Включение произошло вечером. Над ней уже стоял Гааз и пухлый незнакомый человек. Лиза предположила, что это и есть Дельцов. — Добрый вечер. Как… — Один. — Это уже прогресс, — сказал Фёдор, но как-то не радостно. Он хмурил брови и поджимал губы. Лиза повертела головой по сторонам, но медбрата не увидела. — Где Роман? С ним все в порядке? — Ммм… ты помнишь, что произошло? Можешь рассказать? — Он дал мне воды… или не воды, она очень сильно пекла! Будто щелочь глотнула. Я потеряла равновесие, он меня подхватил, и мы упали на пол. — Как он тебя подхватил, на руки? — Нет, на плечо руку закинул, а что? Врачи мрачно переглянулись. — Слушайте, в коридоре будете играть в гляделки: либо говорите, либо проваливайте! — вышла из себя девушка и поплатилась за это, зашипев от боли. — Не горячись, — попросил её Гааз, подкручивая тумблер на аппарате. — Он мёртв, — ответил Дельцов. Эндельс замерла и посмотрела на него во все глаза. Только сейчас она заметила, что, помимо защитных рукавиц, на врачах были костюмы и шлемы. — Я… убила его прикосновением? — прошептала она, глядя на ладони. — Мы думаем, да, — кивнул Дельцов. — Пока вы спали, мы взяли кровь на анализы и выяснили, что кровяные тельца слишком… — Твоя кровь мутировала, — перебил его Фёдор. — Даже по цвету она же не красная, а темно-бордовая, почти коричневая. И со временем светлеет. Ещё брали слезы и кожный жир: соляной состав организма не поменялся, но жир изменил химический состав, стал намного гуще и прочнее, точно броня, а также агрессивнее, не подпустил к себе ни одну клетку или реагент. Так что да, мы пришли к выводу, что твое прикосновение к голой коже убивает. Лиза прижала руки ко рту. Голова закружилась, Эндельс поняла, что начала переутомляться и попыталась успокоиться. — Я убила этого парнишу… — К сожалению. Он поплатился за свою глупость, — холодно пожал плечами Дельцов. — Ещё нужна слюна, если вода вызывает такое раздражение. — Это не раздражение, мне больно! — Но вы ведь говорите, что вам больно постоянно, разве нет? — Да, но это разная боль. Та не течёт по горлу, а эта… словно огонь пить. — А что делаете та? Где она? — Я не могу сказать. Такое ощущение, что под кожей просто. — Сердцебиение у вас в порядке — это показатель отсутствия всякой боли. — Вы что, мне не верите? — опешила Лиза. — Я верю фактам. А факты и ваши слова разнятся. — И зачем мне врать?! — А может вы — это не вы, а какая-нибудь мутировавшая нежить. Эндельс начала задыхаться. Что, если ей никто так и не поверит? Она так и останется в этом состоянии? С постоянной болью и без возможности к кому-нибудь прикоснуться?.. И к Александру с Женей тоже? Она больше никогда их не обнимет, не поцелует? Их теперь всегда — всю жизнь — будет разделять тонкая преграда одежды? Перед глазами мир стал меркнуть. На этот раз Лиза не пропала полностью, а провалилась в состояние неподвижности тела и бурления мыслей. Пищи для размышлений было много. Во-первых, она убивает прикосновением, как какой-то яд. Это явно ненормальная способность, даже для ожившего человека. Даже если бы она «делилась» смертью, то скорее бы вызывала гангрену, а не просто мгновенную смерть. Во-вторых, её тело менялось. Может, это было связано с её желаниями? Она захотела, чтобы сердце забилось — и оно забилось, она захотела дышать — и задышала. Только Лиза чувствовала, что боль не входит в её всемогущий контроль. Боль была выше и сильнее её, была инородной. «Видимо, придётся все вспомнить». Набрав побольше воздуха в грудь, Эндельс начала отматывать время назад. Голова словно раскалывалась, точно скорлупа ореха от ударов молотка. Темнота — вспышка света — что дальше?.. — взрыв. Взрыв Пантеона. Лиза видела, как из его окон хлынул свет, как ударная волна сбила её с ног и как мир заволокло белым. Но разве смерть не чёрная? Так может она тогда не умерла? Ещё помнила, что со светом пришла боль. Как бы вызвать этот света, чтобы отбросить боль? А может боль — это плата за свет? Но что тогда свет? Вопросов стало больше, чем ответов. Эндельс попыталась заглянуть дальше в память: она нащупала, что разговаривала с кем-то, что куда-то бежала и что-то делала? Но что, куда и с кем? Боль не позволяла этого сделать, то ли оберегая её, то ли препятствуя узнать правду. «Черт с тобой, тогда я просыпаюсь». И Лиза открыла глаза. Стояла ночь. Девушка поняла, что очнулась намного раньше. «Уже какой-то прогресс», — вспомнила она слова Гааза. Эндельс самостоятельно села на кровати. — Есть кто? — спросила она в темноту, которая казалась не очень-то тёмной. Она могла различить всю мебель и даже картину на стене. — Хотя, может, у вас слишком много подопечных, чтобы волноваться о какой-то воскреснувшей мёртвой. Подумав, она осторожно опустила ноги на пол и медленно поднялась, опираясь на капельницу, привязанной к её руке. Боль была терпимее. Оглядевшись, девушка осторожно достала катетер из руки и отодвинула провода и трубки. Лиза прошла до двери и надавила на ручку, но та не поддалась. Её… заперли? — Не может быть. Зачем? Эндельс снова подергала ручку, но так держалась крепко. — Ладно, — девушка отошла к окну. Кроме территории больницы, которая была огорожена забором, в поселке нигде не горели огни: ни фонари, ни окна, ни маячки для самолётов. Города будто не существовало. — Как после апокалипсиса, — хмыкнула Эндельс. Она выставила руку к свету луны и пригляделась к открытой ране после катетера. Эндельс хотела посмотреть на свою новую кровь, но, к удивлению, не заметила раны. На руке лишь свеженький синяк. Лиза минут пять смотрела на него безотрывно и заметила, как он исчез совсем. — Я регененирую, — спокойно признала она. — Как зомби. Моя новая кровь восстанавливает меня… но даже она не может вылечить боль. Девушка замерла, поняв, что боль-то она чувствовала намного меньше сейчас. Так, фоново, неприятно, но она не била по голове медным колоколом. Лиза улыбнулась. Она осмотрела комнату и заметила мимо входной ещё одну дверь, которая вывела её в туалет. Эндельс из интереса открыла кран и, зажмурившись, понесла руку под струю воды. Но боли не было. Она открыла один глаз, второй, а после набрала полные ладони и умылась. Лиза чувствовала лишь приятную прохладу. «Значит, больно мне её только пить». Хмыкнув, Эндельс потрепала рукой волосы. — И голова не грязная… хотя, когда я её последний раз мыла? Лиза нашла на стене выключатель и щёлкнула по нему, вгляделась в себя в зеркале. — Ух! — опешила она. Конечно, Эндельс никогда не считала себя уродом, но то, что сейчас отражалось в зеркале, казалось хорошо отфотошопленной её версией: на лице ни одной морщинки или шрамика, под глазами нет синяков или покраснений, волосы блестящие, шелковистые и уложенные, будто после Дайсона, брови ровненькие домиком, губы налились цветом, как если бы их вымазали гранатовым соком, а чёрные космические глаза сияли под коровьими ресницами. Лиза не помнила себя настолько натурально красивой. — Либо меня без сознания обслуживал косметолог, либо мой дорогой свет позаботился о том, чтобы я умерла красивой. Поглядев на себя ещё немного, Лиза выключила свет и вернулась в кровать. — Жаль Гааза нет, он бы запечатлел этот прорыв. Эндельс легла и впервые заснула, а не вырубилась от боли. И впервые ей приснился сон. Точнее, даже не сон, а её прошлое. Эндельс словно перемотала назад плёнку своей жизни: прятки с Фэем, битые осколки, разговор с Пантеоном, осознание, что с богами-то они связь не держали. Лиза успела дойти до момента, когда открылась воронка у телепортационных дверей на плато, когда тело снова пронзила боль, и она проснулась. — Добрый день, — поздоровался Дельцов, не поднимая на неё глаз. — Как спалось? — Неплохо, но меня разбудила боль. — Возможно, немного будет, мы поменяли лекарство, организму нужно время, чтобы его принять. — Но… — Эндельс осеклась. Вчера вечером она отключилась от капельницы и забыла заново её включить, проспала ночь с минимальной болью, а когда снова вставили катетер… снова появилась боль. — … но без лекарств лучше. — То, что вы вчера прогулялись по палате, не говорит об улучшениях, возможно, это просто была агония. — Вы знали? Так почему же не зашли ко мне? — Мне передали об этом утром. «Передали? Вы следите за мной?» — Лиза быстрым профессиональным взглядом прошлась по палате, но камер не нашла. — Где Гааз? — Его сегодня не будет. — Что? Почему? Он помогает другим? Дельцов глянул на неё из-под очков. — Каким другим? — Ну нас же много возле Пантеона было… — Было много, остались вы. Эндельс обмерла, вперив в него внимательный, безрадостный взгляд. — В каком смысле? — Из всех солдат выжили только вы. Лиза невольно улыбнулась. Нервно. — Да как такое возможно, мы были в одинаковых условиях. — Не знаю, мы сейчас изучаем этот вопрос. — А Ханли? — Что? — А Ханли где? Дельцов раздраженно вздохнул и захлопнул планшетку. — Елизавета, вы кажется меня плохо понимаете. Никто больше не выжил. Ни генерал Ханли, ни майор Свиридов, ни один городской жители Сахалина и ни одна местная птица. Единственным живым существом, если так можно сказать, остались вы! Так что в ваших интересах приложить все усилия, чтобы мы разобрались, почему так произошло! Доктор щёлкнул что-то на аппаратах и вышел. Лиза продолжила смотреть на место, где он стоял. Смотреть, но не видеть. Никто больше не выжил. Никто. И Ханли тоже.