Wind of Changes

Лес сомкнулся. Абсолютная свобода была страшной: она завораживала душу своей тишиной, и в этом мире не было ничего живого или мертвого — всё только существовало для того, чтобы быть поглощенным этой свободой. И каждый шаг по опавшим листьям казался слишком громким, слишком быстрым… Все звуки были будто бы неестественными, даже шелест ветра. — Мне не нравится, куда ты идёшь. Детектив не сбавил шага; дорога была ему знакомой, из-за чего внутренняя тревога лишь становилась сильнее. — Ты не говорил, что я не могу идти, куда я захочу, — холодно заметил Чарльз, останавливаясь возле дерева на развилке двух тропинок. — Просто сказал, что мне следует избегать театра. Забавно, что у тебя есть правила, но только тогда, когда это тебе удобно, — добавил он с сарказмом, определившись с дальнейшим маршрутом. — В любом случае, почему ты не хочешь возвращаться туда? Я думал, ты не против вспомнить прошлое и поговорить со мной о нём. — Память — прах. Она ничего не значит. Важно лишь послушание. Твоё послушание. Мне. Рид на мгновение остановился, глядя сквозь деревья в сторону, где когда-то стоял приют. Он должен был где-то рядом, но однообразные заброшенные здания фабрики давно уже слились для него между собой. Ему всегда казалось неясным, почему для приюта выбрали настолько странное место, но думая об этом теперь, оно было что ни на есть идеальным: вряд ли кто-то мог бы что-то услышать в такой глуши. — А что насчёт Бугимена? Кто он на самом деле? Убийца, фанатик? За каким призраком мы гонимся? …Если только это не был призрак его собственного прошлого. Или настоящего. — Неважно, кто он, — раздражённо ответил Тальман. — Он украл у меня имя, мой миф и, самое главное, мои долги. Он создал из меня маску, и уже за это одно он заслуживает смерти. Всё остальное не должно тебя волновать. Но на самом деле это его волновало. Это имя всегда произносилось со страхом и благоговением, но теперь… это могло быть чем угодно. Детским кошмаром, осязаемым и более чем реальным воспоминанием или просто тенью чего-то забытого в тумане мёртвого города. Может быть даже его будущей неотвратимой рукой смерти, перед которой он окажется бессилен. — Ты говоришь так, будто охотишься не на монстра, а скорее завидуешь его силе, — задумчиво протянул Чарльз после паузы. Тень Тальмана резко появилась за спиной детектива, ледяной холод его взгляда заставил того вздрогнуть. — Продолжай в том же духе, и ты поймёшь, что мне не нужны твои ноги, чтобы ходить, — его голос звучал хрипло, прямо у самого уха детектива. — Я заставлю тебя испытать такую боль, по сравнению с которой всё твоё прошлое покажется лёгким полуденным сном. И если ты меня подведёшь, то пожалеешь, что я вовсе не оставил тебя гнить здесь навсегда. Детектив повернулся к нему, спокойный и непоколебимый. Его ответ прозвучал медленно, размеренно: — Я найду его — с тобой или без тебя. И если ты продолжишь болтать… это лишь покажет твою слабость. А за любую слабость следует наказание, — он сделал паузу, прежде чем продолжил. — Если я забуду про твоё существование, то ты исчезнешь. И останется только тишина. На мгновение Тальман замолчал. — Мне не нужна твоя жалость, — злобно заключил он. Детектив наклонился ближе, практически уткнувшись носом в лицо своей тени. — Не жалость. Просто я хочу, чтобы ты заткнулся и позволил мне делать мою чёртову работу. Во взгляде Тальмана появилось что-то похожее на интерес — но он быстро погас, заменившись прежней подозрительностью. — Хорошо. У тебя будет свой маленький крестовый поход. Я понаблюдаю за этим, — он тихо и зловеще засмеялся. — Пока что. С дерева наверху взмыла ворона, хлопанье крыльев эхом разнеслось по всему застывшему лесу. Детектив на мгновение остановился и прикоснулся к влажной коре, словно пытаясь обрести равновесие. Он чувствовал, что находится уже где-то близко. *** Недалеко от приюта лежал погружённый в землю каменный монолит, выше человеческого роста в несколько раз. Его поверхность была испещрена неглубокими углублениями, словно лица, размытые временем. Детектив опустился на колени, проведя перчаткой по мху. — Они говорили, что его когда-то использовали для разговоров с умершими. Я всё ещё не уверен, работает он или нет, — пробормотал Чарльз себе под нос; наощупь глыба была такой же холодной, как и воздух вокруг неё. Очертания Тальмана мелькнули на краю поля зрения, но он хранил молчание. Рид провёл рукой по путям линий, и они исчезли: их пересекали другие линии — такие тонкие… вероятно, их тайна так и останется неразгаданной, неизвестной даже для него самого. Он вспомнил, как был маленьким — слишком маленьким — и это странное чувство, когда мир вокруг меняется каждую секунду. Он помнил свой страх перед тем неизвестным за пределами его комнаты; тогда казалось невозможным выйти из дома без сопровождения взрослых или хотя бы одного взрослого в тёмное время суток. Иначе можно было не заметить летящую прямо к лицу ветку с острыми шипами… огромный мешок, набитый чем-то тяжёлым под завязку до отказа? Чья-то тень, которая за одно мгновение лишила бы тебя головы? Но всегда существовали гораздо худшие вещи. Они всегда были. — Это было здесь, не так ли? — продолжил Чарльз, задирая голову вверх. — Где я впервые тебя увидел. Ты сказал мне, что если я буду молчать — если никогда не буду говорить о тебе — я буду жить. И я сдержал обещание. Без ответа. Это всегда было про молчание. — Ни слова другим. Ни взрослым, ни друзьям… Даже себе. Просто… тишина. И ты мне помог. Или, может быть, я сам себе помог, веря в тебя, — неуверенно произнёс детектив, ожидая какой-либо реакции на свои слова, но её так и не последовало. — Однако я выжил. Наконец, голос Тальмана обвился вокруг него, мягкий, почти насмешливый. — Выживание — это не что иное, как долг. Ты выжил, потому что был мне должен. А долг не исчезает: ни со временем, ни с молчанием. Детектив встал, отряхивая землю с колен. Его взгляд остановился на дверях, ведущих к самому приюту, — скрытому за высокими деревянными заборами, которые огораживали его от мира и одновременно «защищали» детей в этом мире… если только они всё ещё оставались здесь живыми после всего того зла извне. — Возможно. Или ты всего лишь ещё одна тень, за которой я прятался. Опора для мальчишки, у которого больше ничего не было, — Рид замолчал, словно ожидая ответа от собеседника. Никакой реакции. Тогда он продолжил: — Ты заставил меня замолчать. Может быть, я принял это за безопасность… …как в свою очередь Культ заставил молчать десятки людей. За призрачное ощущение защиты от внешнего мира. *** Детектив шагнул через то, что когда-то было входной дверью. Крыша исчезла, рухнув в яму из пепла и расщепленных балок. Уголь крошился под его сапогами, ломаясь, словно хрупкие кости. Слабый, едкий привкус всё ещё витал в воздухе, словно огонь так и не угас. Теперь от приюта не осталось ничего, кроме кучи почерневших досок. Лишь на полу виднелся грубый символ, глубоко вырезанный в дереве острым предметом, а затем почерневший от пламени. Детектив замер, — что-то было с этим совершенно не так. — Я видел это раньше, — произнёс вслух Чарльз, всматриваясь к знаки и пытаясь вспомнить их значение. — Где-то. Только… не могу вспомнить. — Ты его хорошо знаешь. Не притворяйся. Это знак Бугимена, — Тальман присел около знака, проведя указательным пальцем по самому центру. — Знак, который он оставляет после наказания. Дети шептали об этом, не так ли? Что если они собьются с пути, если бросят вызов Культу, то он придёт, — он перевёл взгляд на детектива, и тот вздрогнул под этим взглядом: будто бы он видел это собственными глазами, он был… восхищён. — И таким образом он пришёл. Рид провёл по краю символа рукой в ​​перчатке. Бороздки были глубокими, намеренными. Что-то в этом вызывало беспокойство — не просто страх, а странное ощущение чего-то знакомого. — Я помню другую версию, — Чарльз нервно сглотнул слюну; ему было совсем неуютно рядом со странным знаком из мира прошлого. — Бугимен должен был защищать детей от врагов Культа… он наблюдал за ними из теней, всегда готовый прийти им на помощь и защитить их даже ценой своей жизни… …или так они говорили. Конечно, если он и был, то всегда для кого-то другого, — кого-то более лучшего, старательного и послушного. И если даже кто-то его видел, то наверняка у него не было бы возможности рассказать об этом. Он мог только оставить след своего присутствия через знаки. — Ложь! Всё это ложь! — ярость исказила лицо Тальмана, но в следующий момент оно снова стало спокойным. — Ты всё ещё веришь в эти глупые истории, которыми кормили детей, чтобы они цеплялись за ложную надежду. Ты должен знать лучше, чем кто-либо другой, чем занимался Культ — он искажает правду до тех пор, пока она не становилась совершенно бессмысленной и отвратительной ложью! Существует только одна правда: Бугимен — вор, тень. Он украл прошлое у меня и рано или поздно украдёт твоё собственное будущее; его огонь уже поглотил это место. Детектив обернулся, осматривая окрестности приюта. Среди обломков лежали обугленные игрушки: расплавленная голова куклы, поломанная лошадь-качалка, какие-то куски и обрывки… Может, он действительно хотел уничтожить что-то большее, и поэтому не оставил каких-либо других следов? — Тогда это был он? Он был поджигателем? Или это был кто-то другой, пытавшийся похоронить прошлое… Он ничего не ответил. Снова, тишина говорила больше, чем отрицание. Чарльз встал, всё ещё изучая очертания знака. На мгновение вмятины, казалось, исказились, приняв почти узнаваемые черты — не просто знак наказания, а… нечто более древнее. Что-то знакомое, возможно, преобразилось в новое предназначение. Он моргнул, и иллюзия тут же исчезла. — Если это его метка, почему она кажется принадлежащей кому-то или чему-то совершенно другому? — Ты слишком много думаешь. Ты сомневаешься, потому что боишься довериться мне. Задавая ненужные вопросы, ты приближаешь Бугимена к его победе над тобой. Нет, это было не так: он просто… но возможно он прав, и все эти мысли были следствием того страха перед существом из сна. В конце концов, он хочет найти Бугимена так же, как и он сам, а значит — бояться нечего… Но страх остался внутри навсегда; в душе детектива саднила трещина доверия ко всему внешнему миру. А также мучительная мысль, что знак — не то предупреждение, которым его выставлял Тальман. *** На дальнем конце территории приюта находился выход к озеру, — и обветренная статуя женщины, наполовину покрытая мхом. Её черты лица давно стёрлись, её поверхность потрескалась и почернела, но она всё ещё стояла, словно отпугивая зло. Детектив присел, положив к её ногам увядший цветок. Он закрыл глаза, шепча слова, которые не произносил с детства: молитву, которую секта вбила ему в голову, превратила её в слова повиновения, но теперь она звучала иначе. Он действительно… сожалел о случившемся? Было ли сожжение приюта его виной? Или появление Бугимена? Были ли какие-то жертвы? Нет ответа ни на один из вопросов; он знал только одно — по крайней мере, может Он сможет услышать его… — Всё ещё молишься? Призракам, которые тебе не ответили? Цепляешься за прошлое, как собака, грызущая кости? — слова Тальмана звучали, словно шипящие звуки прямиком из слабо работающего радио. — Думаешь, твой шёпот важен кому-то, кроме меня? Ты тратишь себя на мёртвого бога, пока я предлагаю тебе путь вперёд! Детектив выпрямился, стряхивая с ладоней грязь. В его голосе не было ни тепла, лишь усталая твёрдость. — Возможно, — уклончиво ответил Рид, отворачиваясь от собеседника и глядя в сторону озера, полностью покрытого туманом. — Может быть, это бессмысленно. Но именно это заставляло меня двигаться всё это время. Вера в то, что за всем этим страданием стоит какой-то порядок. Что-то лучшее, чем постоянная ложь. — Ложь?! Я — единственная истина, которая у тебя осталась! — его голос был полон ненависти, которую можно было физически ощутить всем телом. — Я лишил тебя заблуждений и их жалких обещаний! Я сохранил тебе жизнь, когда их бог никогда не поднял и пальца, чтобы защитить тебя! Это всегда был я, что бы не происходило с тобой! Рид обернулся назад, прищурившись от солнечного света. На его лице не отражались никакие эмоции. — Долгое время… я верил, что ты мой ангел-хранитель. Посланный мне самим Богом. Чтобы наблюдать за мной, направлять меня. Может быть, даже спасти от судьбы попадания в ад после смерти, — Чарльз виновато улыбнулся. — Даже не вздумай ставить меня в один ряд с этой мерзостью! С этим мёртвым богом и его гнилыми культами… Я был до них, детектив, — тон Тальмана резко изменился: он стал серьёзным. — Я не предлагаю тебе пустые обещания о несуществующим рае. Я даю тебе шанс изменить свою судьбу к лучшему прямо сейчас. Рид наклонил голову, изучая тёмный силуэт рядом с собой. В редкие моменты он мог различить что-то большее, чем обычные контуры теней и едва заметные ощущения тела собеседника; но это было слишком редко или практически невозможно. — Тогда кто ты на самом деле? Пауза — достаточно долгая, чтобы вопрос успел стать риторическим; ответ Тальмана прозвучал почти шёпотом, полным обещаний и тайн. — Ты узнаешь… когда сдашься мне. Когда твоё доверие ко мне станет абсолютным. Детектив нахмурился. — Доверие? Это слово, которое постоянно меняет своё значение. Ты никогда не был со мной честен. Ты сам выбираешь, что сказать, а что скрыть. Я никогда не знаю, как я должен поступить в следующий момент — и ты знаешь это тоже! — И разве не этого ты хотел? — раздался в ответ горький и чуть насмешливый смех. — Ложное чувство безопасности. Островок доверия, созданный на лжи. Ты просил об этом, детектив, и я уступил тебе. Чарльз снова повернулся к статуе; цветок у её ног теперь колыхался на лёгком ветру. Его челюсти сжались. — Если безопасность — это ложь… то, может быть, и доверие тоже, — холодно заключил детектив, уткнувшись взглядом на ржавую табличку «Озеро Толука». Ответ не последовал сразу. Но через мгновение голос Тальмана нарушил тишину. — Хочешь узнать, что такое доверие, детектив? — Не уверен, что мне нравятся твои определения, — детектив издал недовольное полу-ворчание, полу-вздох; в этом звуке было больше раздражения, чем согласия. — Обернись. Посмотри на меня. Вопреки здравому смыслу, он так и сделал. На этот раз фигура в тени замерла, словно в ожидании. И прежде чем детектив успел заговорить, Тальман подошёл ближе и прижался губами к его губам. Ненадолго. Даже грубо. Просто внезапное, ошеломляющее прикосновение, в котором было больше приказа, чем нежности. Детектив замер, пораженный, пульс участился от чего-то, что он не мог сразу определить — отвращения, замешательства или едва уловимого шёпота чего-то ещё. Когда Тальман отстранился, на его лице не было ни ухмылки, ни явного удовлетворения. Его тон был мягким, но резким. — Это… доверие. Подпустить кого-то достаточно близко, чтобы причинить тебе боль и всё равно не отвернуться. Подставить горло и ждать, не ударит ли нож. Ты хотел знать — и теперь ты это почувствовал. Детектив с трудом сглотнул, слова намертво застряли у него в горле. Или даже в сердце. — Это не доверие. Это… — Именно это оно и есть, — мягко возразил Тальман. — Опасное. Хрупкое. Всегда незаслуженное. И, однажды подаренное, оно может быть разрушено в одно мгновение. Так же, как и ты. Так же, как и я. Детектив отвернулся, растерянный, тщетно пытаясь восстановить полностью утраченное самообладание. — Ты всё превращаешь в оружие, — только и смог выдавить из себя Чарльз в ответ. Тальман тихо рассмеялся, подходя к железной ограде, за которой простиралась настолько родное ему озеро: ещё более прекрасное, когда оно бывает озарено лунным светом. Но это было так давно... теперь это только воспоминания. — Нет, детектив. Я лишь напоминаю тебе, что оружие — единственное, что действительно вечно.