Wind of Changes

В гостиничном номере было душно от пыли и сигаретного дыма, обои отслаивались выцветшими завитками. Детектив сидел на краю кровати, всё ещё не сняв ботинки, с напряженными плечами, стараясь не думать о том, как давно он не спал на нормальной постели… Когда матрас рядом с ним прогнулся, он чуть не вздрогнул. Тальман наклонился ближе — слишком близко — его пальто задевало рукав детектива, голос был тихим, словно шорох крыльев мотылька. — Ты удивляешься, почему я не хочу отпускать тебя, — рука Тальмана зависла совсем рядом с рукой Чарльза, не касаясь её, но достаточно близко, чтобы тепло было безошибочно ощутимо, — но я просто никак не могу насытиться тобой, — он вдохнул, медленно и размеренно. — Твой запах. Тяжесть твоего дыхания. Ты не представляешь, как я жаждал этого… почувствовать это снова, что-то, что не является лишь воспоминанием. Рид беспокойно поерзал, пробормотав: — Ты так говоришь, будто бы я твоя еда. — Не еда. Напоминание, — мягко возразил Тальман. — Я так долго был без физического тела, что забыл вкус реального мира. Каждый запах, каждое прикосновение, каждое слово — всё это заставляет меня вспомнить, кем я когда-то был. И этого всё ещё недостаточно. На мгновение между ними повисла тишина. Только собственный пульс детектива, бившийся громче, чем следовало бы, нарушал её. — Это так мило, учитывая, что ты обещал помочь мне справиться с моими страхами, — сказал наконец Чарльз. — Научить меня быть таким, как ты. Только теперь я вижу, насколько сильно ты боишься потерять меня. — Именно поэтому ты должен почувствовать мою жажду. Понять, что твой страх — ничто по сравнению с моей внутренней пустотой. Ты растрачиваешь свою жизнь так беспечно, детектив, — Тальман наклонился ещё ближе, его голос окутывал его, словно туман или наркотик, — а я цепляюсь за каждую её частичку, которую я могу украсть у тебя. Если ты хочешь носить мою личину, то сначала ты должен почувствовать эту жажду. Познать, каково это — смотреть на мир и жаждать его. Хотеть дышать, даже когда ты больше не можешь этого сделать. Комната словно сжалась вокруг них; детектив не был уверен, была ли дрожь, пробежавшая по его спине, следствием страха, слабой боли в груди или чего-то гораздо более серьёзного. — Кем ты был? — спросил он медленно, осторожно. — До всего этого? Человеком? Именем, которое осталось только на могильной плите? Улыбка Тальмана была всё той же, что всегда успокаивала и пугала в равной степени. Он наклонил голову, глядя на детектива. — Я жил, — наконец сказал Тальман, отводя взгляд от собеседника. — Я собирал чужие долги. Долги делают мир несправедливым, они заставляют людей жить в соответствии с законами возмездия и смерти. Но имена забываются, долги остаются. Кто-то должен был возвращать их… и я стал этим «кем-то». — Значит, ты продал свою жизнь для этого? Ты думаешь, что это того стоило? — Я не продавал свою жизнь. Я заключил сделку с судьбой. Я обменял мягкий комфорт забвения на жёсткую ясность осознания реальности мира вокруг меня самого… пока все остальные спят в своих гробах, я продолжаю существовать здесь и сейчас. Я никогда не чувствовал, что живу зря. — Но что насчёт меня? — голос детектива слегка дрогнул. — Почему именно я? В чём смысл моего существования, если были другие потенциальные кандидаты, кроме меня?.. Выражение лица Тальмана смягчилось, горечь сменилась чем-то весёлым и даже игривым. — Мир пытался стереть тебя, но ты хотел выжить. Этот след выжившего — долг. Он взывал ко мне. И я ответил, — он наклонился вперёд, кончики пальцев коснулись щеки детектива. — В тебе таится отголосок сделки с смертью, и однажды она вернётся за своим долгом… именно поэтому ты удобен для меня. Чарльз нервно рассмеялся в ответ. — Удобен. Вот кто я для тебя? — Ты был удобен, — спешно поправил себя Тальман. — Ты желал моего постоянного присутствия… и в этом моя ошибка, — его голос стал совсем тихим. — Я говорил себе, что мои сожаления напрасны… но одержимость не будет окупать сама себя. Со временем она требует больше и больше, пока ты наконец не становишься её послушным слугой. Между ними снова повисла тишина. Рид внимательно всматривался в черты лица собеседника, словно стараясь запомнить их как можно лучше. — Ты не боишься, что я являюсь твоей слабостью? — спросил детектив. Выражение лица Тальмана едва заметно изменилось: не столько от задумчивости, сколько от холодной, точной логики. — Слабость — это пустота. Пустоту можно заполнить, — ответил он. — Замени слабость силой, и пустота исчезнет. Если бы ты стал мной… мы бы стали одним целым. Никакой слабости, уязвимости или страха. Только мы. Руки детектива дрожали. Он представил себе своё отражение прямо перед собой: та же кожа и шрамы на ней, — не отмеченные сомнениями, не сломленные воспоминаниями. Эта мысль ужасала его. — Значит, ты хочешь, чтобы я стал тобой, — безжизненно заключил Чарльз. — Стереть всё, что есть во мне, чтобы почувствовать себя целым. Прикосновения Тальмана были лёгкими, почти ласковыми. Это уже не было похоже на игру в «кошки-мышки», как раньше: теперь оно стало куда серьёзней и даже немного пугающим. — Не стереть. Усовершенствовать, — его рука остановилась на плече детектива, и он добавил: — Ты не исчезнешь, а станешь другим. Мы будем не двумя половинками, а единым целым. Больше никакого голода. Больше никакого одиночества. Больше никакого страха быть покинутым. Для меня это просто равенство. Для тебя… это спасение. Детектив всматривался в глаза Тальмана, пытаясь разглядеть хоть каплю жестокости под этим мягким взглядом, но лишь обнаружил жажду, оформившуюся в нежность. Слово «равенство» повисло в воздухе как обещание и угроза одновременно. — Если мы станем одинаковыми, — наконец произнёс Рид; каждое слово давалось ему с трудом и через силу, — тогда кем буду я, когда ты будешь смотреть на меня? В голосе Тальмана звучало не торжество, а почти невыносимо болезненное обожание. — Ты будешь моим, — тихо проговорил он. — И я буду твоим. Что-то внутри подсказывало Чарльзу, что ответ на вопрос уже дан в этих словах; однако, он никогда не видел его таким… живым. Практически счастливым от одной мысли о том, как они будут вместе всегда. Детектив медленно закрыл глаза: это никогда не будет таким простым, как он пытается это представить ему прямо сейчас. — Ты хотел узнать, каково это быть мною, — продолжил Тальман тихим, почти уговаривающим голосом. — Видеть так, как вижу я. Ощущать то, чем я являюсь. — И что это? Пустота? Бесконечная жажда? — Да. Смотреть на мир и видеть, как он уже угасает. Чувствовать запах жизни и знать, что он принадлежит кому-то другому. Прикоснуться к теплу, зная, что оно ускользает. Таково моё существование. Детектив почувствовал холодок в груди, острый, как стекло, страх — что, если, приняв это видение, он забудется, утонет в пустоте, описанной Тальманом? Но прежде чем он успел заговорить, он ощутил слабо заметное тепло рядом с собой. — Не бойся потерять себя, — пробормотал он. — Ты не исчезнешь. Я здесь, чтобы уловить твои слабости, твои трещины. Я то, что восполняет твою пустоту, заставляя отступить твои страхи. Ты это я. И без меня ты никогда не будешь чувствовать себя собой. Пульс Рида участился. Ему хотелось отпрянуть, но какая-то часть его тянулась к этой странной уверенности. Он не мог решить, было ли это обещание спасением — или просто игрой разума. — Разве ты не видишь? — продолжал Тальман с теплотой и нежностью в голосе. — Всё, чего я хочу, это не расставаться с тобой. Ни на один день. Потому что, когда ты рядом, я вспоминаю, каково это — быть человеком. А когда тебя нет, — он на момент замолчал, — я не существую. Тени в голове Чарльза медленно расплывались перед глазами; слова гипнотизировали его своими смыслами. В какой-то миг ему показалось, что они могут стать реальностью, если они уже не стали реальностью… Но тут же эта мысль показалась абсурдной из страха потерять иллюзию навсегда. — Если я позволю тебе показать это мне, — пробормотал Рид напряжённым голосом, — если я начну видеть, как ты… что произойдёт, когда я не смогу остановиться? Губы Тальмана изогнулись в чём-то среднем между улыбкой и открытой раной. — Тогда ты узнаешь меня так же, как я тебя. Тяжёлые и холодные, слова подействовали на детектива успокаивающе. — А если я потеряю вкус реальности? Вещи, люди, то, что имеет значение… — Реальность и так хрупка. Но чувства — голод, тепло, страх — эти якоря прочнее камня. Ты не потеряешь реальность. Ты обретёшь ещё одну линзу, через которую ты сможешь смотреть на мир. Мою. Детектив с трудом сглотнул, чувствуя дрожь по всему его телу. Мысль об этом одновременно пугала и соблазняла его. Лицо Тальмана было буквально рядом от его собственного, глаза широко раскрыты от чего-то, что могло быть одновременно голодом и преданностью. — Попробуй, — соблазнительно предложил Тальман, прижимаясь к детективу всем телом. — Просто вдохни. Позволь себе посмотреть сквозь меня на мир при помощи моих глаз. Воздух между ними, казалось, накалился, напряженный и безмолвный, словно сам выбор мог разрушить то немногое, что детектив все еще доверял своим ногам. Дыхание Чарльза стало прерывистым, когда он прижался ближе, его нос прошелся по горлу Тальмана, вдыхая его, словно пытаясь найти в нём какой-то запах… Табак, железо, дым, что-то острое и едкое, отчего кружилась голова; тело действовало, прежде чем мысль успела оформиться: зубы впились в плоть, недостаточно сильно, чтобы разорвать, но резко, отчаянно, до боли. Тальман тут же содрогнулся, из него вырвался звук, похожий на смесь стона с звериным рычанием. Его пальцы слабо сжали затылок детектива, одобрительно поглаживая его по волосам. — Да, — пробормотал он низким голосом, эхом отдававшимся в груди. — Да… сильнее. Детектив укусил ещё яростнее, стиснув зубы, ощущая привкус соли и металла. Сердце заколотилось, когда медный привкус обдал язык. Его охватила странная смесь ужаса и возбуждения. Он должен был отпрянуть — должен был прекратить — но вместо этого его губы сжались сильнее, наслаждаясь моментом. Тело дрожало от адреналина, разум был затуманен паникой и эйфорией. Тальман запрокинул голову назад, словно предлагая продолжить начатое; его шёпот скользнул в ухо детектива. — Возьми всё. Так ты познаешь меня. Так ты перестанешь бежать от себя. Хватка детектива ослабилась, его губы оторвались от раны, целуя тёплую кожу вокруг неё, размазывая кровь по своему подбородку. Его язык исследовал порез, облизывая, поглощая, пока вкус не стал всем, что он знал. Он поцеловал шею Тальмана, медленно и грубо, и эта интимность казалась почти невыносимой. Внезапно Чарльза пронзила острая ясность — он терял себя. Дистанция между голодом и контролем исчезла, и он почувствовал, как что-то внутри ускользает, уступая желанию, которое сводило его с ума. Он мог бы бороться, мог остановиться — но вместо этого он погружался всё глубже. Его поцелуи становились грубее, он пытался разорвать рану сильнее, заставить Тальмана потерять контроль над собой… так, чтобы он молил причинить ему больше боли. Но он только продолжать издавать тихие стоны удовольствия, поглаживая спину детектива руками и изгибаясь под ним в ответ на каждое движение языка Рида. — Не останавливайся, — шёпотом повторил Тальман, крепче прижимая к себе тело Чарльза. — Отдайся полностью своему инстинкту. Но детектив вскоре замер на месте, его зубы всё ещё царапали разорванную кожу. Пульс колотил в ушах, заглушая слова Тальмана, заглушая даже его собственное дыхание. Постепенно сознание зверя, грызущего свою жертву, стало возвращаться к нему — и он отстранился ровно настолько, чтобы увидеть, что делает. Глаза детектива распахнулись, паника пронзила его под тяжестью того, что он только что совершил. Его руки дрожали, когда он пытался отстраниться, увеличить дистанцию ​​между ними, но хватка Тальмана была слишком крепка. — Ты не сможешь, — тихо, почти скорбно, сказал Тальман. — Ты не сможешь забыть это. Ни сейчас. Ни когда-либо. Ты это попробовал. Ты это почувствовал. И это… настоящий ты. Грудь детектива тяжело вздымалась. Его разум пытался осмыслить себя, жар во рту, прилив адреналина, странную ясность от того, что он принял то, что всегда его пугало. — Я… я не должен был… — пробормотал он. Руки Тальмана спустились чуть ниже по спине детектива, успокаивающе поглаживая её и заставляя тело расслабиться, позволяя детективу почувствовать его тепло, его непоколебимое присутствие. — Спокойно, — прошептал он. — Есть только мы. Только мы. Никто другой не узнает. Никто другой не поймет. То, что мы разделили, не делает тебя монстром. Это не делает тебя… сломанным. Это делает тебя… настоящим. Детектив сглотнул, его губы пересохли, руки дрожали. — Но… это… неправильно… — Неправильно? — голос Тальмана был веселым и ласковым одновременно. — Неправильно — это слово для тех, кто не понимает мир. Ты всю жизнь сталкивался с монстрами. Ты выжил среди них, и сейчас ты испытываешь страх и стыд, когда пытаешься скрыть от себя правду… Это не неправильно. Это… знание. Это сила. Тело детектива слегка обмякло на Тальмане, больше не в силах сопротивляться его силе. Он всё ещё хотел отпрянуть, всё ещё хотел забыть обо всём этом, но тугой узел ужаса и желания в груди отказывался распутываться. — Тебе не обязательно становиться мной, — сказал Тальман тихо, почти благоговейно. — Но если ты когда-нибудь решишься… если ты когда-нибудь выберешь этот путь, я останусь частью тебя. Я останусь с тобой, навсегда. И если ты умрёшь, ты унесешь эту связь с собой, прямо ко мне. Вот почему я здесь — чтобы ты держался за меня, когда ты колеблешься, когда мир хочет тебя поглотить. Я останусь частью тебя, тенью, проводником… и ничто не заставит исчезнуть меня. Дыхание детектива замедлилось, чувства всё ещё кружились, но он уже начинал приходить в себя от власти этого странного состояния. Не полностью, но достаточно, чтобы он услышал слова Тальмана, ощутил их как свои собственные мысли. Он не улыбнулся. Он не расслабился полностью. Но впервые он понял, что их связывал не только страх или контроль — это было выживание, извращённое и совершенно необратимое. Взгляд Тальмана встретился с его взглядом, спокойным, но пристальным, и он прошептал, словно признаваясь: — Ты мой. А я… я твой. Это всё, что имеет значение, детектив. Чарльз закрыл глаза, всё ещё ощущая металлический привкус во рту. Он уже не мог понять, дрожали ли его руки от отвращения или от непрекращающегося голода, который пробудил Тальман, — и это пугало его больше всего.