Wind of Changes

Театр стоял, словно выпотрошенная оболочка, на окраине города. Его двери были распахнуты настежь, — внутри не было ни души. Детектив вошёл внутрь, хрустя под ногами битым стеклом и щепками. Глаза быстро привыкли к полумраку: облупившиеся красные обои, почерневшие по краям позолоченные рамы, обвисшие, словно скелеты, люстры. — Мы на месте. Всё это время ты сопротивлялся, а теперь вдруг не против. Почему же ты передумал? Из тени появился Тальман, его походка была плавной, почти отрепетированной. Он широко раскинул руки и слегка поклонился, словно приветствуя публику. — Это потому, что ты мыслишь как зритель, а не как актёр. Тебе стоит начать следовать сценарию, детектив. — Сценарию? — переспросил Рид с недоумением. — Никакого сценария нет. Тебе просто нравится таскать меня по руинам. Ты сказал, что письмо было ловушкой, так зачем же теперь подыгрывать в этом? Фигура в чёрном плаще шагнула вперёд; её лицо оказалось совсем близко к лицу Чарльза. — Сценарий всегда есть, — мягко возразил Тальман и лёгкий ветерок обдал лицо детектива. — И в этом-то и заключается настоящая трагедия. Тебе в руки приходит письмо от человека, которого, возможно, и не существует, с просьбой приехать сюда. И ты приезжаешь. Ты послушно исполнил чужую просьбу, ни на момент не усомнившись, насколько за этим скрывается правда или ложь. Рид не сводил глаз со своего собеседника: в следующий момент его губы зашевелились будто бы сами собой. — Или, может быть, кто-то очень реальный хотел, чтобы я здесь был. Ты никогда не устаёшь всё называть ложью, но я ещё не видел, чтобы ты предложил мне правду. Тальман проскользнул за спину Чарльза и наклонился к самому уху детектива; тот рефлекторно вздрогнул всем телом. — Правда в том, что эта место когда-то было пеплом. Некогда оно сгорело дотла вместе со своими актёрами и зрителями. И всё же его отстроили заново, кирпичик за кирпичиком, словно воскрешая труп, — его шёпот был едва различим, но смысл слов отчётливо ощущался в сознании детектива. — И зачем? Для чего? Никто не пришёл. Город покинул его, занавес так и не поднялся. — И ты знаешь это, потому что?.. Ты являешься духом какого-нибудь покойного режиссёра? Или, может быть, ты сам автор этого письма, играющий в кукловода? Это многое бы объяснило. Нечто холодное и одновременно жесткое коснулось шеи Чарльза; чьё-то присутствие едва ощутимо обжигало его кожу. — Дух, режиссёр, автор… неужели для тебя так важны ярлыки? — обиженно пробормотал Тальман. — Я же говорил: весь этот город — мой театр. Его стены, улицы, даже ты… всего лишь актёры, двигающиеся туда, куда мне нужно. — А ты? Какую роль ты играешь в этой грандиозной пьесе? — с плохо скрываемой обидой в голосе спросил Рид. И теперь холод ощущался и в самом сердце. Он уже чувствовал, как оно расходится трещинами по груди, словно покрывая всё тело ледяной коркой, проносится всё ниже к животу под одеждой, а потом снова поднимается вверх по бокам. — Я там, где я нужен по сценарию. На сцене, в зале, за кулисами. Но ты, мой дорогой детектив, — с нескрываемым удовольствием произнёс Тальман, сделав небольшую паузу, — ты всё ещё не определился со своей ролью. Чарльз перевёл взгляд на свои руки; они тряслись мелкой дрожью. Как никогда раньше он хотел бы сейчас вернуться назад, укутаясь во что-то тёплое из мира живых, но он понимал всю нелепость подобного желания перед лицом ожидающих его событий. — И вновь ты превращаешь меня в свой собственный театр. — Всё наше существование является театром, — жестоко ответил голос за спиной. — Каждое действие, каждая произнесённая реплика, каждая найденная вещь. Ты просто не осознавал, что всё это время ты уже был на сцене. Вместе со мной. В следующий момент Тальман растворился в воздухе, оставив детектива наедине с собой. Он тяжело выдохнул воздух, взявшись за ручки главных дверей, ведущих в основной зал, и попытался внутренне собраться, но не мог. В его голове беспорядочно крутились какие-то обрывки мыслей, одна тяжелее другой, он чувствовал себя совершенно разбитым. Но тем не менее. Он не может развернуться назад. Не сейчас. Где-то впереди шептал сквозняк. Слабый стон досок под ногами нёс звук далёкого эха прошлого. Ряды сидений обвалились, словно сломанные ветром деревья, и слой пыли покрывал всё вокруг. Сцена, некогда величественная, была расколота пополам — и там, где должны были быть доски, зияла чёрная яма, широкая, как сама арка авансцены. Занавески болтались над ней, словно рваные паруса в бурю, их края были оборваны. Чарльз остановился в нескольких шагах от дыры, не отрывая взгляда от бездны. Это было неестественно — то, как она, казалось, дышала, как двигались мнимые тени, но это всё было реально. — Что, чёрт возьми, здесь произошло? Он придвинулся ближе, всматриваясь в пустоту. Его пульс участился; ему привиделось, что он заметил движение — бледные отблески, словно руки, исчезающие в холодных водах озера. — Здесь была дыра. И, смотри, она всё ещё здесь! — ответил голос из темноты; в нём слышалась ирония пополам с сарказмом. — Пол сцены разломился, открыв вход в подземный мир. Твои зрители ожидают тебя внизу. Детектив сжал кулаки. — Ты знал всё это время, что она была здесь. — А ты бы мне поверил, если бы я об этом сказал? Ты считаешь каждое моё слово ложью. Не лучше самому увидеть истину своими глазами, внимательно вкусив её плоды? Доски под его ботинками заскрипели, и Рид замер, почти ожидая, что сцена вот-вот обрушится окончательно. Его взгляд скользнул по краю пропасти, где дерево выглядело почти… изгрызенным, словно кто-то специально расширил дыру. Он попытался измерить глубину, но увидел лишь бесконечный мрак. — Похоже, пол обрушился из-за землетрясения или ещё чего похуже, — предположил Чарльз. Тальман усмехнулся, и сухой скрежет его голоса отозвался слабой ноющей болью в теле детектива. — Нет. Пианино. Огромное и тяжёлое, его вытащили на середину сцены для последнего выступления. Доски завизжали, а потом… оно упало. Увлекло за собой и пианиста. Говорят, аплодисменты не смолкали, даже когда его раздавило. Детектив нахмурился, почти готовый отмахнуться от этого, как от очередной выдуманной истории, но он почти видел это — очертания людей в зале, их лица в мельчайших подробностях: вот они аплодируют, улыбаются друг другу… А затем всё исчезло. Что это только что сейчас было? — Ты говоришь так, будто весь город пришёл посмотреть, как он умирает, — растерянно протянул детектив, пытаясь найти взглядом Тальмана; но его нигде не было. — Разве зрители так не поступают? Они пришла на представление и, разумеется, они ожидают, чтобы оно стоило потраченных денег на купленный билет. Детектив отступил от края, чувствуя себя неловко. — А письмо? — смущённо спросил он. — Йоханнес ван дер Берг. Он просил меня прийти. Утверждал, что Бугимен снова появился в городе и убивает людей. — Ах, Йоханнес, — в голосе Тальмана появились тёплые нотки вместе с намёком на улыбку. — Я бы с удовольствием с ним поговорил бы — если он, конечно, существует. Если он не всего лишь плод твоего извращённого разума. Удобное оправдание, чтобы тебе не пришлось признаваться, что ты всё это время хотел вернуться. Не ради расследования, не ради истины… а ради своего прошлого. Тщетные попытки найти знакомую фигуру в очертаниях предметов закончились безуспешно; детектив чувствовал лёгкое головокружение. Он был здесь… и не был… или нет? Словно голос из-за кулис. — Он настоящий. Он должен быть. — Тогда где он сейчас? Не на этой сцене. Не в этом городе. Может быть, его утащили вместе с пианино, под землю? Детектив снова заглянул в отверстие. На секунду он поклялся, что услышал слабые звуки фальшивой музыки, доносившейся снизу — или, может быть, это был просто ветер, проносившийся сквозь балки… это место начинает медленно сводить его с ума. Он резко отвернулся. — Ты слишком много болтаешь. — И ты слишком легко всему веришь. Оторвав взгляд от ямы, Чарльз двинулся к рядам разваливающихся сидений, под ногами хрустела штукатурка и осколки стекла. Его рука коснулась бархатных подушек — изъеденных молью, но всё ещё слегка красных, словно засохшая кровь, которая никак не выцветает. — Если ван дер Берг хотел, чтобы я был здесь, он, должно быть, оставил не просто письмо, а что-нибудь ещё, — неуверенно сказал Рид. — Что-нибудь, что помогло бы его найти. — Ты ожидаешь путь из хлебных крошек? Координаты на карте? Записку в пустой бутыли из-под вина от призрака с того света? — тихий смех Тальмана нарушил тишину. — Может быть, он ничего и не оставил. Может быть, это было бы слишком просто и очевидно, если мы здесь далеко не одни. Он проигнорировал замечание, осматривая стены. На полу он заметил небольшую деревянную табличку с вырезанными на ней словами. Они были почти стёрты, но он всё ещё мог разобрать: «ТИШИНА ПЕРЕД ПЕСНЕЙ». Детектив пробормотал эту фразу себе под нос. — Ах, да. Кредо последнего директора, — тут же возник голос Тальмана где-то вблизи. — Он ненавидел шум перед самим выступлением. Утверждал, что даже кашля в толпе достаточно, чтобы наслать проклятие. Суеверие, конечно… но вполне уместное. Все, кто здесь работал, сошли с ума или выгорели… один даже вполне себе буквально. После долгих поисков каких-то зацепок Чарльз заметил едва заметные капли воска на полу. Они все вели к сцене. — Здесь определённо кто-то был. — Но это мог быть кто угодно. Письмо, свеча, шёпот — по сути, одно и то же. Легко подделать и также легко последовать за ними. И ещё легче поверить, когда отчаянно хочешь вернуться туда, где тебя никто не ждёт. Детектив отдернул руку, стряхивая воск с пальцев, и снова уставился на глубокий чёрный зев ямы. — Тогда куда же он, чёрт возьми, делся? Очередное видение фантомом пронеслось перед взглядом Чарльза: кто-то стоял буквально у штор на сцене. Он поднялся на неё обратно, внимательно изучая складки ткани, пока не заметил небольшой кусок бумаги, приколотый булавкой. Надпись была неровной, словно нацарапанной в спешке, но слова были достаточно чёткими, чтобы их можно было прочесть. — Изгнан из Эдема на землю, где некогда собирались верующие, чтобы похитить божественный огонь, — произнёс вслух Рид. На обратной стороне записки он нащупал маленький ключ, — видимо, его оставили там специально для него… Слишком маленький, чтобы открыть любую дверь, но вполне подходящий по размеру и форме, чтобы открыть какую-то шкатулку. Или другого рода контейнер. — Разве это не навевает определённые воспоминания? — вопросил знакомый голос из-за спины. — Где-то в глубине души ты знаешь, что существует лишь одно безопасное место, которое возвышается над всем. Да, именно оно, — медленно и торжественно продолжил голос, — место твоих худших кошмаров. Челюсти детектива сжались. Он знал. И не хотел верить, что это правда. — Нет. Не может быть… не там. Я не… я ни за что не стану приближаться к этому месту. — Конечно, — примирительным тоном ответил Тальман. — Даже если бы ты захотел, ты бы не смог этого сделать. Но, может быть, твой дорогой Йоханнес именно там. Может быть, он решил, что там безопаснее, нежели быть в городе, где по улицам гуляет убийца. Детектив сунул записку в карман, отказываясь отвечать. Грудь ныла — от старых воспоминаний, от едкой пыли, всё ещё витающей в воздухе театра, от страха, который он не мог выразить вслух. — Если он там прячется… может, уже слишком поздно надеяться, что он всё ещё может быть жив… — Или, может быть, это единственное место, куда Бугимен не может добраться. Помни, детектив, что не каждая тюрьма держит преступников внутри. Некоторые из них построены, чтобы прятаться в ней от монстров, живущих в реальном мире. Свет фонаря детектива дрожал над расколотыми досками сцены. Что-то едва заметное болталось с противоположного края ямы — потрёпанная верёвка, которую использовал кто-то до него. Он дёрнул её; верёвка держалась. Тень Тальмана резко появилась возле Чарльза. — Зачем возиться с верёвкой? Если бы ты мне доверял, ты бы просто шагнул в темноту. — И сломал бы мне шею на полпути? Нет уж, спасибо. Я буду придерживаться своего плана. Рид осторожно перемахнул через край, и начал аккуратно спускаться, перебирая руками. Он мог видеть молчаливую фигуру Тальмана, которая всё также неподвижно стояла на месте, но вскоре она совершенно скрылась из вида. Спуск оказался длиннее, чем ожидалось — и на мгновение ему показалось, что это никогда не кончится, что он так и будет висеть вечно. Затем его ботинки наткнулись на что-то податливое. Детектив перевёл взгляд вниз. Стог соломы. Он отпустил верёвку, с тихим звуком погрузившись в мягкую массу; никогда за последнее время он не испытывал такого облегчения. Теперь ему нужно только выползти отсюда… — Как удобно, не правда ли? — голос Тальмана звучал где-то поблизости. — Словно кто-то уже подготовил более мягкое приземление. Может ли это быть Йоханнес? Или ещё один наш общий знакомый, который помог тебе добраться сюда, хм? Шляпа одиноко скатилась с головы Чарльза, упав на землю. Детектив что-то тихо пробормотал в ответ, отряхиваясь от соломы и пыли; Тальман уже был прямо здесь, сидя на корточках возле его утерянной вещи. — Именно из этого места когда-то лилась кровь этого города, — Тальман указал рукой в единственный тёмный проход. — Через её чёрные вены. Но теперь это могила. Ты войдешь в неё, и тебя уже похоронят. — Это письмо… это место… ты думаешь, всё это нужно только для того, чтобы заманить меня в ловушку? — спросил с сомнением в голосе Рид. — Не думаю. Знаю. Кто-то хочет, чтобы ты последовал сюда. Вопрос в том, найдёшь ли ты правильный путь? Или будешь стоять здесь, дрожа, у входа в шахты, пока твои кости не обратятся в прах, как и остальная часть этого забытого театра? Детектив сглотнул, в его горле пересохло. Разум кричал, чтобы он отступил, повернулся и ушел. Но тяга ямы была неодолима — что-то ждало его здесь. Ответы или проклятия. — Каждый раз, когда я следую за тобой, я оказываюсь в новой могиле. В ответ Тальман лишь рассмеялся. — Возможно. Или, может быть, ты обнаружишь, что на могиле уже есть твое имя, спустишься ты или нет. По крайней мере, так ты увидишь, кто её вырыл. Фонарь детектива трещал, отбрасывая узкие полоски света на узкие каменные коридоры. Они были узкими и темными — как будто их стены специально создавали впечатление бесконечного лабиринта без конца и начала… Чарльз двинулся вперёд, хрустя гравием под сапогами, но вскоре обнаружил, что очередной проход заблокирован обрушившимся камнем, — как и многие пути до этого. — Чёрт возьми… всё завалено. Пути вперёд нет. — Конечно. В этом и есть смысл лабиринта. Ты всегда возвращаешься туда, откуда начал. Он — твоё идеальное отражение. Детектив резко повернулся, его лицо было наполовину освещёно лампой. — Думаешь, мне нужно это рассказывать? — Не думаю. Знаю. Каждый тупик доказывает это. Ты всё ищешь двери, которых нет, и кто каждый раз шепчет тебе на ухо верный путь? Кто поддержит тебя, когда тьма наступает слишком близко? Кто научит тебя, когда пора остановиться или, наоборот, стоит идти вперёд? Детектив стиснул зубы и продолжил идти. Тишина. Но Тальман не закончил. — Скажи это, детектив. Что я тебе нужен. Мои глаза. Мои знания. Моё присутствие. Скажи только слово, и я покажу тебе, где скрывается выход. Молчи, и мы сгниём здесь вместе. Лампа детектива мигнула, отбрасывая тени на неровные стены. Он сжал её в руке, костяшки побелели. Он не остановился, но его голос нарушил тишину, низкий и неуверенный. — Если я скажу это… то откуда мне знать, что это не будет очередной ложью? Он продолжал идти, подняв лампу, пока узкая шахта не вывела его в низкий проход, вырубленный в скале. Воздух был спертым и затхлым; свет лампы выхватывал из темноты очертания неровных стен. Детектив повернул назад. Пошёл направо. Снова завал. Пошёл налево. Круг. — А теперь ты молчишь, — пробормотал Тальман, касаясь спины Чарльза, словно чтобы проверить его реакцию. — Это потому, что ты начал замечать правду? Что каждый шаг напрасен, если я не направлю тебя? Детектив шумно выдохнул через нос. — Я могу идти и без твоей руки на спине. — О, но ты не можешь, — холодное прикосновение Тальмана скользнуло по его плечу, вниз по руке, достигая пальцев, словно помогая удержать ему фонарь. — Если бы я захотел, я мог бы кружить тебя по бесконечным кругам, пока ты не начнешь умолять меня указать тебе путь. И ты бы умолял, детектив. Ты бы сбросил эту натянутую маску гордыни. — Я не буду умолять. — Будешь. У нас достаточно времени. А время, мой дорогой детектив, всегда работает на меня. Туннели разветвлялись, изгибались, закручивались. Он шёл по одному, затем по другому. Каждый заканчивался обвалом, каменной стеной или возвращался к тому месту, с которого он начал. Часы, казалось, тянулись как минуты, а минуты — как часы. Свет фонаря становился всё меньше и слабее. Детектив остановился у очередного обвала, свет фонаря лизнул стену и уперся в неё. Детектив вздохнул, и тяжёлый воздух приглушил звук. — Тупик. Снова, — пробормотал Чарльз. — Да. В одиночку ты всегда найдёшь только лишь стены, — голос Тальмана звучал слишком близко, слишком интимно. — Но если ты хочешь… если ты позволишь мне… тогда… Я могу показать тебе путь. Не стены, а дорогу, выводящую из них. Рид слегка обернулся, его взгляд не нашёл ничего, кроме едва заметной фигуры. — И какова цена на этот раз? Твоя рука на моей ладони? Твой голос в моей голове? Твоя тень будет вечно следовать за мной по пятам? Прикосновение всё равно произошло: холодные пальцы медленно скользили по позвоночнику, словно пересчитывая позвонки. — О, ты ранишь меня. Моя единственная цена — честность. Скажи это. Скажи, что ты не можешь сделать и шагу без меня. Чарльз ничего не ответил. — Хорошо, — вздохнул Тальман, изображая терпение. — Посмотри туда. Фонарь слабо мерцал в тишине. Где-то впереди, как показалось детективу, он увидел проход, более чистый, чем остальные, свободный. Он двинулся к нему, и на этот раз тропа стала длиннее, шире, плавно спускаясь вниз. — Лучше, правда? — довольно спросил Тальман, продолжая неотступно следовать за детективом. — Видишь, как лабиринт раскрывается, когда я этого хочу? Видишь, как путь становится более ясным, когда я прижимаю руку к твоему плечу? — холодная тяжесть снова опустилась на Чарльза; твёрдая, почти собственническая. Рид не ответил, но ускорил шаг. Туннель изгибался, извивался, шёл наклонно, пока он не уверился, что приближается к какому-то концу. Детектив пробирался через очередной узкий проход, царапая плечами влажный камень, луч фонаря едва оттеснял тьму. Дыхание было хриплым, ровным, сдержанным — или, по крайней мере, пытающимся сдержаться. Он чувствовать присутствие Тальмана прямо за собой; его голос звучал совсем рядом. — Тебе не обязательно нужно это произносить вслух. Я вижу это по каждому дрожанию твоей руки, по каждому твоему замиранию в темноте. Ты хотел доверять мне с самого начала… быть со мной. Возможно, больше, чем просто со мной. — Ты снова это делаешь. Я никогда… — Никогда? О, детектив… твои губы говорят «нет», но твоё тело всегда выдавало тебя. Оно каждый раз предаёт тебя, и никакие слова не скроют этого. Реакции не лгут. Обещания лгут. Как и молитвы. — Мне не нужно это. Мне не нужен ты. — И всё же мы здесь. Ты идёшь по мёртвым коридорам, а я всё ещё один, кто находится рядом с тобой. Скажи мне, кто ещё бы остался бы здесь с тобой, в недрах земли? Ни Бог. Ни культ. Ни Бугимен. Только я. Детектив замер, напряг плечи, сжав пальцы на лампе. Голос его прозвучал хрипло. — Если это твоё понимание доверия, то я не хочу быть его частью. Туннели словно дышали вокруг них — земля двигалась, сверху тонкими струйками падала пыль. Детектив снова двинулся вперёд, ничего не говоря, зная, что тишина — единственная оставшаяся защита. Но тень следовала за ним, тихая и незаметная, вплетаясь в каждый отголосок лабиринта, словно всё время мира. Фонарь детектива дрогнул, когда он свернул за угол. Обрушенная каменная стена. Он прижал к ней ладонь, выдыхая сквозь зубы. И тут — он узнал впереди камнепад. Та же неровная стена. Тот же острый край. Его шаги замедлились. У него сжалось сердце. — Ты вернул меня в начало, — злобно пробормотал Чарльз, глядя на стену перед собой. — Вернул тебя? — шёпот Тальмана стал совсем тихим и вкрадчивым. — Нет, детектив. Ты шёл. Я лишь вёл. Я дал тебе утешение, что дорога есть на самом деле… И разве не слаще идти с надеждой, а не с отчаянием? Пальцы детектива побелели, сжав фонарь. — Так вот оно что? Ты будешь заставлять ходить меня кругами, как крысу в лабиринте, пока я не скажу нужные тебе слова? — Не раньше чем, — ответил он, скользя рукой по щеке Чарльза, и тот почувствовал на коже его ледяное дыхание. — Только потому. Ты скажешь это, потому что это правда. Потому что, когда ты почувствуешь, как больше не можешь дышать этим воздухом, ты вспомнишь, что я всё ещё здесь, всегда рядом с тобой, и я никогда не предавал тебя. Детектив на мгновение закрыл глаза, пытаясь выровнять дыхание. Он ненавидел невольную дрожь, подступавшую от холода на шее. — Однажды, — тихо повторил Рид, — ты пересечёшь черту слишком близко, и я найду способ оторвать тебя от себя. — И однажды, мой дорогой детектив, ты поймёшь, что каждый выход только ведёт глубже по направлению ко мне. Между ними повисла тяжелая тишина. Детектив отвернулся первым, заставляя себя идти дальше; свет лампы дрожал при каждом вздохе. Тальман последовал за ним. Вскоре Чарльз понял: куда бы он ни повернул, тропа всегда изгибалась сама на себя, безжалостно и аккуратно. Лабиринт был мёртв задолго до того, как он вошёл в него. Он продолжал двигаться молча, размеренно, но с каждым шагом тяжесть лабиринта и цепляющегося за него призрака становилась всё тяжелее. — Ещё один тупик. Ещё один круг. Это место пожирает время, — обречённым тоном прошептал детектив. — Кажется, я ничего не нашёл здесь с тех пор, как оказался в этом месте. Может, ты этого и хотел, а? Чтобы я гонялся за тенями, пока ты шепчешь ответы, которые никто и никогда мне дать уже неспособен… Присутствие Тальмана ощущалось совсем близко. — Ты всегда ненавидел это — то, что я вижу дальше тебя. То, что я разбираюсь в закономерностях, пока ты скребёшь камень, как слепой крот, — спокойно ответил он. — Но это правда, детектив. Некоторые рождаются, чтобы блуждать… а некоторые, чтобы вести. Детектив резко обернулся назад и свет лампы жалостно упал на его лицо. — Нет. Я хочу быть равным. Мои знания, мои усилия, мои слова — они важны. Я здесь не для того, чтобы меня тащили за собой, как ребёнка. Если я только и делаю, что следую за тобой, то кто я? Всего лишь твоя марионетка? — Ты не понимаешь, — в голосе Тальмана были непривычные для него интонации. — Дело не в том, что ты бесполезен… дело в том, что ты отказываешься принимать то, что полезно. Ты цепляешься за обрывки, ложные зацепки, пустые надежды. И каждый раз, когда ты снова становишься их жертвой, я тебя освобождаю. Такова наша сущность. Ты терпишь неудачу, и я исправляю твои ошибки. Это равенство в его истинном проявлении. — Нет… это контроль. И я не твоя марионетка, не твоя тень и не твоя игрушка. Фигура Тальмана на мгновение исчезла, но тут же появилась снова. Его очертания стали более прозрачными и расплывчатыми. И по неясной причине… он мог различить его лицо намного чётче, чем раньше. — Называй это, как хочешь. Отрицай, сопротивляйся… в глубине души ты уже знаешь ответ, детектив. Без меня эти туннели, этот город, даже твои собственные воспоминания — они бы поглотили бы тебя целиком, утянули за собой во тьму и не оставили бы ни одной возможности для сопротивления. Пламя лампы погасло, когда детектив ударил кулаком по сырой каменной стене. Звук разнесся по бесконечному коридору, словно выстрел. Дыхание стало тяжёлым, прерывистым от переполнивших его чувств. — К чёрту эти туннели! Я часами ходил кругами, преследуя призраков и тупики — это совершенно бессмысленно! — Конечно, это не так. Для кого угодно, но не для тебя. В этом-то и суть, — взгляд Тальмана был пронизывающим и холодным. — Лабиринты существуют не для того, чтобы их решали вслепую. Они созданы для того, чтобы через них тебя вели. — Думаешь, я буду тебя умолять? Что я буду ползать, признавая, что ты — единственное, что поддерживает во мне жизнь? Я не доставлю тебе такого удовольствия. Фигура Тальмана снова приблизилась к Чарльзу ближе. — Не умоляй. Просто скажи прямо. Тебе нужен я. Моя помощь. Мои указания. Три коротких слова, и я покажу тебе выход. Это всё, что нужно. Челюсти детектива сжались до боли. Его пальцы дрожали на лампе, пламя которой окончательно угасло. На мгновение слова едва не вырвались наружу, но он сдержался, покачав головой. — Хватит! Я не могу… Он замолчал, но слова уже были на языке, обжигая его. Его рука снова ударилась о стену, на этот раз сильнее, костяшки пальцев треснули о зазубренный камень. Кровь забрызгала камень. — Может быть, мне действительно кто-то нужен, — тяжело дыша, признался Чарльз и нервно сглотнул слюну. — Но, возможно, не ты. Возможно, мне просто нужно напоминание, что я всё ещё достаточно свободен, чтобы сказать тебе «нет». Тальман ответил не сразу. Когда он наконец заговорил, его голос был тихим шёпотом, звучавшим в ухе детектива. — Вот она. Правда, из-за которой ты сейчас задыхаешься. Повтори её ещё раз. Пусть она будет не такой горькой. Детектив не ответил. Его молчание, тяжёлое, как камень, было таким же тяжёлым, как его взгляд. Он стоял неподвижно и не шевелился — Хорошо, — смех Тальмана был полон сочувствия. — Тогда я буду говорить другими словами. Холодная рука — не совсем там, но её присутствие было несомненным — скользнула по груди Чарльза, спускаясь к пояснице. Мышцы инстинктивно напряглись. — Не надо, — тихо пробормотал Рид, его тело начало дрожать. — Не надо? — переспросил Тальман, насмешливо щурясь. — Ты говоришь «не надо», но всё же каждый раз ты никогда не останавливаешь меня. Ты никогда не отталкиваешь меня. Потому что хочешь знать — где заканчивается прикосновение. Куда оно ведёт. Детектив сглотнул, не отрывая взгляда от бесконечной темноты перед ним. — Я терплю тебя. И ничего больше. — О, сладкая ложь, — прошептал Тальман, и его лицо стало серьезным. — Ты терпишь меня, потому что не можешь от меня избавиться. Ты терпишь меня, потому что если я тебя оставлю одного — и оставлю тебя навсегда — ты будешь скучать по мне больше, чем по любому письму или человеку. Он прижался ближе к телу Рида, невыносимый холод проникал сквозь одежду. Слишком близко. — Ты снова колеблешься, — тихо заключил Тальман. — Ты думаешь: может быть, мне стоит повернуть назад. Возможно, эта огромная пропасть в пустоту была достаточным предостережением. Мысли детектива были где-то далеко. Он чувствовал, что возможно это его последний день путешествия, и не мог понять почему… Какую ошибку он мог допустить? В чем она заключалась? Он не должен был возвращаться сюда. Это место приносит лишь страдания и боль. — Если я сейчас поверну назад, компанию мне составишь только ты, — одними движениями губ детектив медленно произносил слово за словом. Беззвучно. — И эта мысль хуже всего, что ждёт здесь внизу. Так холодно. Так страшно оставаться одному в темноте… не было ли это также, тогда? Может, он жил лишь ради того, чтобы это изменилось, — в один день, — но он так и не наступил? Или он всё же настал? Он не мог сказать об этом наверняка. Он не может понять даже себя, прямо сейчас. — Жестокие слова, — сказал наконец Тальман после паузы; его голос был едва слышим. — И за то, что ты выдержал… за то, что ты не солгал мне так, как я хотел услышать, я вознагражу тебя правдой. Смотри. Мужчина замер. Сердце его колотилось, словно он ожидал новой жестокости. И всё же он посмотрел туда, куда указывал Тальман. Там, в полумраке, зияла узкая щель в каменной стене — низкий, тёмный проход. — Выход, — просто произнёс Тальман, растягивая слово, будто бы смакуя его. — Он всегда был здесь. Рядом с тобой. Пока ты рвался вперёд, отчаянно пытаясь сбежать от меня, он ожидал тебя. Ты мог бы заметить его, если бы не утонул в своих упрямых мыслях, в своём желании доказать, что ты не такой, как я. У детектива скрутило живот. Он пытался вспомнить каждую деталь этого места, каждый острый камень — и всё же, нет, он не оглянулся. Он даже не подумал об этом. — Так это и есть твой трюк? — шёпотом пробормотал Чарльз, уже не способный ни на какие эмоции. — Чтобы я гонялся за своим собственным хвостом, пока ты стоишь позади меня, улыбаясь и наслаждаясь моими страданиями? — Не трюк, — прозвучал ответ Тальмана, и он провёл большим пальцем руки по линии подбородка Рида. — Урок. Не всегда можно убежать. Иногда нужно остановиться, обернуться и посмотреть по сторонам. И ты будешь рядом со мной, когда я это сделаю… потому что я всегда около тебя. Детектив закрыл глаза. Он больше не мог видеть это место или этот голос; он ненавидел этот мир так сильно, как никогда прежде в жизни: его тошнило от собственной судьбы, и ещё больше ему хотелось оказаться где угодно только подальше отсюда… — Нет. Я найду его сам, — повторил Чарльз, повторяя одни и те же слова снова и снова. — Даже если это займёт целую вечность. — О, разумеется ты его найдёшь. Но вечность всегда будет моей, детектив. Когда Рид открыл глаза, фонарь продолжал дрожать в его руке, — его слабый свет едва освещал всё вокруг. Он был снова один. Но он больше не был самим собой.