Wind of Changes

В комнате было темно, не намеренно, а по привычке. Тени сгущались по углам, и сквозь потолок доносился слабый гул дождя. Над ними слабо жужжала треснувшая лампочка, её нить накаливания горела неровным оранжевым светом, окрашивая размытые очертания Тальмана в тепло, которого она не могла коснуться. Чарльз стоял у стены, потирая ладонь о руку, словно пытаясь разогнать кровь. — Ну и что, ты не можешь этого сделать? — пробормотал он, уставившись взглядом в стену. — Ты не можешь показать мне, что здесь произошло, пока моё тело… не согреется? Голос Тальмана звучал ровно, отстранённо. — Не твоё тело. Ты. Я не могу существовать в том, что является недостаточно живым. — Отлично, — мрачно сказал детектив. — Мне стоит попросить кого-нибудь составить мне компанию сегодня вечером. Кого-нибудь, у кого есть кровать и хорошее чувство юмора. Может, это поможет мне согреться для тебя. Фигура Тальмана на момент неестественно замерла. — Тебе всё равно будет холодно. — Тогда сделай так, чтобы я не замёрз. Он двигался по направлению к Чарльзу, пока его очертания почти не коснулись груди детектива. Комната словно затаила дыхание; в воздухе повисла тишина. Тальман поднял руку и прижал ей плечо Рида. Рука прошла насквозь, чистая, как дым. — Видишь? — тихо спросил Тальман. — Она не держится. Я не могу быть рядом, если мне не за что ухватиться. — Это твоё оправдание. — Это реальность. Ты не можешь целовать воздух и ожидать, что он ответит тебе взаимностью. — Ты мог бы, если бы захотел, — настаивал детектив с обидой в голосе. — Нет, — повторил Тальман. В его тоне не было жестокости, он просто констатировал факты. — Моё существование не следует тому, чего ты хочешь. Оно следует тому, что ты чувствуешь, — он снова приблизился, их тела почти соприкоснулись; свет лампы трепетал в напряжении между ними. — Я не следую правилам. Все эмоции для меня не имеют никаких различий. Хочешь, чтобы я был внутри тебя? Тогда перестань быть таким трудным для дыхания. Чарльз выдохнул через нос, с трудом сдерживая порыв нервного смеха. — Тогда помоги мне найти этот путь. Путь внутрь тебя. Тень слегка дрогнула, ее края стали мягче. — Попытайся удержать меня внутри своих ощущений. Если ты начнёшь терять контроль, я отступлю на шаг назад. Если справишься с ним, я пойду на один шаг вперёд. Так мы узнаем, готов ли ты. Детектив резко поднял взгляд, замешательство скрыло явное раздражение. — Ты хотел сказать, попытаться удержать тебя? Тебе нравится контроль, не так ли? — Контроль — это не удовольствие. Это признание. Тишина между нами стала почти осязаемой; детектив смотрел куда-то в сторону. — Для тебя это очередная игра. — Нет, — последовал ответ. — Просто ты каждый раз отказываешься понимать самые простые правила. Чарльз резко шагнул вперед, пол скрипнул под его сапогами. — Ты думаешь, я этого не хочу? Каждый раз, когда я хочу быть к тебе ближе, ты скрываешься за этой стеной равнодушия и высокомерия. Каждый раз, когда я пытаюсь понять тебя, твои слова заставляют меня чувствовать себя идиотом. И каждый день мне приходится повторять их снова и снова… — Я думаю, ты хочешь это сделать, — произнёс Тальман, и в его голосе не было ни насмешки, ни снисходительности. — Покажи мне, что ты жив. Почувствуй. Ты бросаешься словами, словно камнями в бесконечный океан. Я хочу, чтобы ты поднял один и узнал, сколько он весит. Детектив на мгновение замер, сжав губы. — Ты предлагаешь мне угадывать твои желания? — Понять их, — последовал ответ. — Не только мои, но и твои собственные. — Я не разгадываю загадки. Я иду по следам, пока они не приведут меня куда-нибудь — или к кому-нибудь. — А что, если все следы уже исчезли? — Всегда есть способ восстановить путь, — нетерпеливо возразил Рид. — Так, каким будет мой первый шаг? — Спроси то, что боишься спросить. Но помни, что слова могут передать больше, чем просто смыслы. Голос Чарльза стал тише, сдержаннее, но резче. — Тогда что же тебе нравится, когда слова не работают? Глаза Тальмана изучающе остановились на детективе. — Живые существа. — Опять… — Да. Тёплая кожа. Звук, обрывающийся на полпути. Движение, которое значит больше, чем должно. Рид озадаченно почесал затылок, сделав шаг вперёд. — Значит, тебе нравятся признаки жизни. — Мне нравится честность, замаскированная под жизнь. На момент Чарльз замолчал и задумался о чём-то своём — а потом улыбнулся. — А как же я? — Слишком рано об этом судить. Тальман шагнул вперёд навстречу детективу, но тут же остановился. — Ладно, я спрошу то, что я действительно чувствую, — тихо произнёс детектив, боясь поднять взгляд с пола. — Как тебя зовут на самом деле? Угловатая тень Тальмана качнулась из стороны в сторону; он сделал ещё один шаг к Чарльзу. — Какой в ​​этом смысл? Ты и так знаешь, кто перед тобой. — Я знаю маску. Я хочу знать того, кто её носит. — Имена так не работают. Они просто условность. — Тогда ты ничего не потеряешь, произнеся его вслух. Он мог ощутить приближение чего-то тяжелого, звонкий звук шагов и лёгкий холодок, который обдал лицо детектива. — Квентин. — Квентин… Чарльз повторяет это осторожно, почти благоговейно, всматриваясь в черты лица Тальмана; детектив тяжело дышит, прикасаясь ладонями его плеч и рук, словно пытаясь убедиться в реальности происходящего. Он с трудом сдерживается, чтобы не притянуть его к себе и попытаться почувствовать тепло от его тела. — Верно. Теперь можешь записать его в свою записную книгу. Ты почувствовал себя ближе ко мне? — Ближе, чем прежде. Но имя меня не интересует. — Тогда что тебя действительно интересует? — Не что. Кто. Тот, кто его носил. Он встречается взглядом с Тальманом; в его глазах едва заметное замешательство и трудно заметное удовлетворение. Детектив понимает это без слов, он нетерпеливо ждет ответа. — Того человека больше нет. Никто не произносил его имя больше трёх столетий. Оно было похоронено вместе с ним. — Тогда я возьму лопату и пойду откапывать его могилу. — Ты найдёшь там только кости. — Я не боюсь костей. Я боюсь найти пустую могилу человека, который мне не безразличен. Очертания Тальмана становятся чётче и Чарльз приближается ещё ближе. Он обнимает его, издавая едва слышимый стон, тело детектива начинает содрогаться от возбуждения, прижимаясь к нему всё тесней. — Ты думаешь, что Квентин тебе небезразличен. — Нет. Я знаю это. — И ты хочешь, чтобы он заботился о тебе. — Да. Не как о детективе. Не как об игрушке. Как о Чарльзе. Напряжение в теле детектива нарастает до предела, он осторожно касается губами шеи Тальмана, но он не спешит показывать какую-либо реакцию на это. — Ты говоришь так, будто бы это что-то значит для меня. — Возможно. Может и нет. Но я хочу узнать это наверняка. Чарльз ощущает, как руки Тальмана неуверенно гладят его спину, а потом прижимают к себе, словно пытаясь защитить от чего-то невидимого. — Ты дурак, Чарльз, — несвойственно мягким тоном говорит он после паузы. — Тебе не следовало произносить это имя вслух. — Тогда не придавай ему смысл, если не хочешь, чтобы я им воспользовался. Детектив невольно останавливается, странное ощущение проходит через него; несколько секунд тишины кажутся вечностью. Прежнее возбуждение заменяется неясным спокойствием и умиротворением, оно кажется невозможным. — Ты упрямый. — Настойчивый. Рука Тальмана медленно гладит голову Чарльза, словно успокаивая его после вспышки эмоций: но это совершенно не то, чего бы хотел Рид. Он хочет совсем другого — чтобы рука убралась прочь как можно скорее… однако быстро сдаётся. — И что ты надеешься найти, настойчивый? — голос Тальмана звучит нежно, от него у Рида возникает желание заснуть как можно скорее. — Ты как-то сказал, что имена гниют… А как же всё остальное? Что тебе нравилось? Что ты ненавидел? Оно тоже давно стынет в могиле? Он отдалённо разбирает звук, похожий на озадаченный вздох. — Теперь ты хочешь узнать мои предпочтения. Думаешь, если соберёшь достаточно осколков, то сможешь сделать кости из пепла? — Возможно. Я просто хочу знать, что тебе нравилось. — Нравилось? Оно осталось в прошлом. Тебе стоит спросить, кто я. — Ты не можешь существовать, не будучи кем-то. Так что да, нравилось. Тальман ничего не говорит и неподвижно рассматривает лицо Чарльза, словно пытаясь прочесть его мысли по выражению лица; он едва улыбается, прежде чем снова отводит взгляд. — Мне нравилась тишина. До того, как шум обретает форму. Мне нравился дождь до того, как он стал напоминать о прошлом. — Снова, это просто слова… я спрашивал о совсем другом. Я хочу знать, что нравилось Квентину. Детектив ощущает, как тень Тальмана начинает странно подёргиваться, в его глазах мелькают вспышки гнева, но они быстро гаснут. — Не надо. — Что не надо? — Не используй это имя так, будто оно принадлежит тебе. — Ты сам отдал его мне. — Я дал его, чтобы ты понимал дистанцию, а не пересекал её. Какое-то время Чарльз медлит с ответом, прежде чем продолжает: — Я не хотел его забирать. Я хотел его удержать. — Для чего? — Чтобы дать ему смысл. На короткое время детектив замечает, как на лице Тальмана отражается страх: совершенно несвойственное для него чувство — и в этот момент он выглядит куда более уязвимым, чем он казался до этого. — Смысл? — Ты сказал, что я должен говорить то, что чувствую. Но я хочу знать, что ты имеешь в виду, когда говоришь о тишине и дожде. Чем они пахли для тебя? О чём они тебе напоминали? Что нравилось Квентину — запах, вид — до того, как он стал пеплом? Мысли в голове путаются ещё сильнее. Он не понимает вопроса; слова кажутся бессмысленными набором звуков или даже образов из давно забытого сна. Чарльз смотрит на него выжидающе, спокойно наблюдая за его реакцией. — Не стоит спрашивать об этих вещах. — Но почему нет? — Ты не понимаешь. Есть воспоминания, которые тебя разрушают. — Тогда я заберу их себе. Я удержу их вместе с тобой. Губы детектива быстро касаются щеки Тальмана, горячее дыхание обжигает его, и он чувствует, как волна возбуждения проносится по телу детектива. Чарльз трётся носом о щетину на его лице, издавая тихий гортанный звук сродни мурлыканью ластящейся кошки. — Ты сказал, запахи? — Да. Те, что ещё отзываются в памяти. Те, что ещё не были потеряны. Тальман медлит с ответом, сосредоточившись на ощущениях, которые исходили от детектива: физический контакт от интимной близости, эмоциональный подъём от пожирающего его внимания, ощущение, как им управляют и направляют, — всё это было очень приятным, запретным удовольствием, которое заставляло его терять последние следы самоконтроля. — Запах мокрого железа. И дубовая кора. Обгоревшая свеча. Старая, с салом. Может быть, хлебная корка… хотя это больно. — Разве? — Они принадлежат чьей-то чужой памяти. Когда-то моей. Её больше нет. Чарльз неохотно отстраняется, осуждающе качая головой в ответ. — Она всё ещё твоя. Памяти всё равно, кем ты стал. Это то, за что нужно держаться, разве нет? — Ты говоришь, словно священник у могилы. — Тогда скажи мне, что я не прав. Лицо Тальмана стремительно приближается к Риду, его губы властно вторгаются ему прямо в рот, на что тот отвечает тихим рычанием, крепче цепляясь за шею своего мучителя. Он с ужасом чувствует биение чужого пульса, которое только сильнее возбуждает его, как Чарльз забавно сопит и мягкость его тела переполняет сознание образами ещё большего удовольствия… Но в какой-то момент он останавливается, пытаясь справиться с хаосом своих мыслей. — Может быть, тебе не нужно помнить каждую деталь, — замечает детектив, безуспешно пытаясь восстановить дыхание. — Тебе просто нужны вещи, которые всё ещё что-то значат. Запахи. Слова. Даже я. — Ты? — Почему нет? Если я смогу удержать тебя здесь — в комфорте, в осознанности — тогда, возможно, ты сможешь остаться подольше. Не как миф. Как личность. Мысли в голове беспорядочны; они сменяют друг друга слишком быстро. — Комфорт… Это слишком странное слово, — неуверенно протягивает Тальман, словно пробуя его на вкус. — Я серьёзно. Я хочу, чтобы тебе нравилось жить. Нравилось быть со мной. Ощущение вины и стыда напоминают о себе, но не дают никакого ответа. — Ты пытаешься накормить меня банальностями, Чарльз. — Не исключено. Или, может быть, я пытаюсь сохранить в тебе человека. Он вновь наклонился к нему ближе, так что их лица почти соприкоснулись. — Осторожнее. Ты начинаешь говорить, как я. — А что, если это именно то, что я чувствую? Ты сказал, о чём я должен говорить. Возможно, мне стоит это показать? Ты сказал, что тепло — это то, что ты чувствуешь, а не когда ты рассуждаешь. Тогда почувствуй. Вот. Детектив поднял руку — медленно, уверенно — и вложил запястье в ладонь Тальмана. На секунду он не был уверен, насколько тот понял его жест. Но потом он увидел на лице собеседника неуверенную улыбку облегчения. — Пульс. Видишь? — Чарльз перевёл взгляд на свою руку. — Иногда он неровный. Слишком много кофе и слишком мало сна. Но он есть. Всегда. Это и значит быть живым — не тепло. Постоянство. Да, он уже знал это ощущение, — оно было таким близким и желанным, что он почти поверил ему сам: оно вызывало странное головокружение и заставляло забыть о мучащей его тишине. Оно казалось чем-то вроде глотка свежего воздуха после смрадного подземелья… если бы он только был человеком. — Ты всё ещё говоришь как человек, который хочет доказать свою состоятельность мёртвым. — Нет. Я говорю как человек, который не хочет, чтобы ты оставался мёртвым. Рука Чарльза дотягивается до щеки Тальмана, касаясь её кончиками пальцев нежно или даже робко; он будто бы боится причинить ему боль. — Ты думаешь, что можешь воскресить мёртвое. — Нет. Я думаю, я могу тебе напомнить, что значит быть живым. Он слегка ослабляет воротник, беря ладони Тальмана в свои руки. Он подносит их к своему горлу, словно хочет что-то сказать или спросить, но вместо этого проводит ими по своей коже. Это движение вызывает у него странную реакцию: Тальман вспоминает их первый день в отеле, когда он настолько боялся потерять контроль над детективом… и сейчас он неистово хочет, чтобы Чарльз сделал тоже самое с ним самим, это предвкушение контроля заставляет его забыть обо всём на свете. — Дыхание. Ещё одна вещь. Ты часто забываешь об этом, пока вдруг не замечаешь, что тебе не хватает воздуха? Для этого не нужны лёгкие — нужно просто вспомнить, как это было. Что-то едва ощутимо пульсирует под его ладонями, — вздымается грудь человека перед смертью, последние судорожные толчки сердца, хриплые крики из последних глотков воздуха. Пальцы сжимаются всё сильнее до тех пор, пока они совсем перестают слушаться своего хозяина — и тогда полная тишина воцаряется вокруг них обоих… — Хватит, — Тальман резко отдёргивает руки назад; что-то снова говорит с ним. — Почему? — Ты не понимаешь, что это такое. — Тогда расскажи мне. В глазах Чарльза отражается непреклонность и какая-то пугающая решимость; он не выпускает ладони Тальмана из своих рук, пытаясь согреть их своим тщетным дыханием. Но пальцы у него холодные как лёд… и так же его мёртвое сердце. — Мне… больно. Каждая твоя фраза становится трещиной. Каждый звук, который издаёт твоё тело, вытаскивает что-то забытое из того места, где оно было погребено. Ты думаешь, что помогаешь, но ты выкапываешь меня из могилы своими значениями. — Тогда позволь мне закончить работу. Детектив притягивает его к себе, располагая голову на уровне собственного сердца. Оно бьётся тяжело и быстро — словно пытается пробиться сквозь толщу льда. Он чувствует жар крови по венам, струящимся в такт ударам этого пульса; дыхание Чарльза, горячее от возбуждения или любви, отдавало неизвестной лихорадкой. Всё существование этого человека желало и звало его к себе, только единственная мысль одержимостью отражалась у него внутри. — Ты не знаешь, каково это — вспоминать, что ты когда-то был настоящим, — голос Тальмана дрожал, его контроль над собой угасал. — Какую боль это причиняет. Ты забываешь, как ужасно жить, пока кто-то не напомнит тебе, что это снова возможно. Эхо мыслей детектива медленно растворялось внутри, возвращая к воспоминаниям его детства, — в конце концов, он был его зеркалом. Он был создан для того, чтобы стать его частью: они должны были стать единым целым. Нежеланные плоды, гнилые плоды, падающие из рук Создателя… Они все должны сгореть, потому что такова их судьба. Ты никогда так долго не спал, да?.. Всегда беспокойный, всегда считающий… — Что ты сказал? — Ничего. Голос детектива звучит прямо у самого уха. — Я слышу тебя в своей голове. — Ты сам впустил меня. — Нет. Ты сам захотел, чтобы я услышал тебя. Кто захотел этого? Это был не я. И это был не ты. Не мы. — Ты хотел понять. Понимание — это приглашение. Это был ты? Был ли это ты, кто захотел этого? — Тогда сохраняй спокойствие. Не отступай. — Я не могу. — Ты можешь. Просто дыши вместе со мной. — Я не дышу. — Тогда притворись. Были ли это мы? Был ли это он? Был ли это… ты? Или он? — Вот. Чувствуешь? — Я помню… как царапало горло, — отстранённо пробормотал Тальман, словно бы в бреду. — Как шел пар зимой. Я помню… Его голос срывается. Из него вырывается грубый, непроизвольный звук — ни слова, ни даже рыдания, что-то похожее на сдавленный кашель. Тень вырывается из рук Чарльза и резко срывается в сторону от него. — Достаточно! Достаточно… Его голос звучит инородно, в нём нет ничего холодного или тёплого. Только страх. Очертания расплываются нечётким пятном, оно неестественно дрожит. — Это была ошибка. Тебе не следовало этого делать. — Квентин… — Не надо… Не называй меня так. Странный треск раздаётся в голове детектива. Если только… — Я не хочу этого чувствовать. Я не хочу вспоминать мир. Я просто хотел, чтобы этот шум прекратился. Пламя лампы дрогнуло, пытаясь найти воздух после того, что только что произошло. Чарльз не двигался; он лишь наблюдал, как искажается другая фигура у стены, как она дрожала, неуверенно определяя свои края. — Я всё ещё здесь. — Почему? — Потому что я существую только для тебя. Нет ответа. — Ты говорил, что тебе нравятся вещи, которые кажутся живыми. Поэтому… что тебе нравится во мне? И опять его нет. — Ты всё ещё говоришь. — Это не ответ. Тишина. Тень странно мерцает, неопределённо меняя форму. — Я не знаю. Я тебя не понимаю. Тебе следовало уйти, когда стало больно. — Тебе не обязательно понимать. Видишь? — он слегка указал на своё пальто. — Ты как-то сказал, что мы похожи. Тебе оно нравится? Пауза. — Они почти одинаковые. Ты говорил, что любой может перепутать нас между собой. — Значит, тебе оно нравится. — Это не симпатия. Это отражение. Ты создал себя из того, кем, как ты думал, я был. Я отражаю тебя обратно, потому что ты всё время смотрел на себя. — Это тоже своего рода симпатия. Пауза. — Ты всегда искажаешь смысл, пока он не подойдёт тебе. — Возможно. Но комфорт — это первый шаг к контролю. А ты говорил, что любишь тепло, оно лучше боли. Он позволяет словам повиснуть в воздухе, а затем продолжает тише: — Что же тогда ещё? Мой голос? Ты уже достаточно долго знаешь его. — Я не знаю, нравится ли он мне. Он пронзает всё. Он настойчив. Он не даёт тишине сделать своё дело. — Это комплимент. — Мне всё равно. Пауза. — Тогда перчатки. Ты как-то говорил, что они тебе нравились. Потому что они не дают миру слишком сильно прикасаться к тебе. — Да. Они притупляют вещи. Они делают шум терпимым. — Они также не дают тебе оставлять следов. Можно прикоснуться к чему угодно, и оно даже не узнает о твоём присутствии. — В этом-то и суть. Ему почти нравится, как это прозвучало — признание с привкусом грусти. — Думаю, в этом и есть основная причина. Они дают тебе контроль. Как и я, когда ты смотришь на меня. Контур становится ярче, затем стабилизируется — внимание полностью обращено на него. — Ты продолжаешь всё сводить к себе. — Потому что там ты в безопасности. Тебе не нужно держать свою боль, если ты обнимаешь меня. Пауза. — Послушай, забудь всё, что ты чувствовал раньше. Пусть это сгорит. Я сохраню это. А ты просто… наблюдай. Тёплый пульс, слабое дыхание снова в комнате. Тень приближается на мгновение — расстояние сокращается на один шаг. — Думаешь, это жалость? — Это контроль. Для нас обоих. Он снова смотрит на детектива, словно бы не понимая его слов или же пытаясь понять их смысл по-своему. Чарльз притягивает его к себе, осторожно целуя губы и подбородок; он не сопротивляется. — Снова тепло… Не знаю почему. — Потому что ты больше не смотришь внутрь себя. Ты смотришь только на меня. Расскажи мне, что ты видишь сквозь меня. Тишина. Затем слабое волнение от контуров тени. — Я вижу… слишком много света. Слишком много мыслей. Но под этим… я вижу что-то своё. Между ними снова повисает тишина. Воздух кажется тяжелее, словно их дыхание разделяет пространство вокруг них от остального мира. — Тогда расскажи мне, каково это. — Как будто кто-то произносит моё имя, подразумевая его. Пауза. — А что будет, если ты станешь им только для меня? Пауза. — Тогда я вспомню, кем являюсь я. А ты… ты вспомнишь о том, кем не являешься ты. Тень стабилизируется, и Тальман впервые после разрушения связи сохраняет свою форму без искажений. Это не одержимость, а близость — мгновение перед тем, как он полностью сольётся в тени.