Wind of Changes

Теперь его круг общения сузился до газетных статей, — и они были с ним достаточно откровенны. Даты, события, фамилия, имена… какое они имели для него значение? Его не волновало ничего из этого мёртвого мира; это тёмно-тягучее чувство, неизвестное и непонятное, как кофейная гуща, оставшаяся на дне стакана. Иногда оно прорывалось наружу. — Тебе совершенно нечего сказать? Ни одного замечания? Тишина. Три тысячи шестьсот секунд. Пыль, застывшая в воздухе. Это всё ещё тишина. — Странно. Обычно я не могу заставить тебя замолчать, — Чарльз выдохнул, и на момент он закрыл глаза. Детектив остановился посреди комнаты. Чёрно-белые взгляды словно ощупывали каждую чёрточку его лица и всего тела. — Ты хотел, чтобы я был здесь, да? Ты сам на этом настаивал, — раздражённо продолжил мужчина после паузы. — А теперь ты просто… А теперь ты просто исчезаешь? Ничего не происходило. Детектив стоял неподвижно, пытаясь заметить хоть какое-нибудь движение вокруг себя. — Просто скажи что-нибудь. Он потянулся к полу, коснувшись одного из пятен крови. Поверхность была сухой и шелушащейся, но он почувствовал под ней что-то влажное — или ему показалось. Его разум дорисовывал то, чего не было. — Ты злишься из-за того, что мы теперь здесь? Я устал. Ты же знаешь. Привычка полагаться на других — это одна из тех черт, которые делают нас слабее. Голосом в помехах или холодной рукой на плече, когда закрадывались сомнения. А может быть и чем-то другим. — Не делай этого, — сказал детектив тихо. — Не оставляй меня одного. Они обвиняли его. Смотрели на него. Это была его вина… ничья больше, кроме как его. — Это ты втянул меня в эту историю с Бугименом, а теперь делаешь вид, словно это тебя не касается! — Мне просто нечего сказать тебе. Тень появилась большим масляным пятном, её очертания были размыты. Голос, впрочем, всё ещё был как никогда узнаваем. — Ох, избавь меня от своих игр. Ты сам без умолку говорил об этом, и теперь всё кончено? Вот так просто? — Тебе всегда нужен кто-то, кто тебя выслушает. Вот чем я всегда был для тебя. Но ты же нашёл другого, да? — в этих словах сквозила не обида, а скорее усталость. — Того, кто отвечает тебе, когда ты говоришь. Тебе не нужно объяснять это. Ты нашёл мне замену. Так что оставь меня в покое. Детектив хотел ответить, возразить, но каждая фраза, рождавшаяся у него в горле, казалась ему невыносимо длинной и вязкой. Он резко схватил рукой очертания перед самим собой, словно пытаясь выдернуть из них свою душу, чтобы она могла свободно дышать. В следующий момент он понял, что поймал Тальмана за запястье; он смотрел на его руку с некоторым удивлением. — Даже не вздумай, что можешь так просто уйти от ответа, — холодно прошипел Рид сквозь зубы. Воздух ощущался тяжелым, пульсирующим, тёплым. Как и его хрупкая жилка на запястье, словно бы пойманная в ловушку, отчаянно билась прямо под его пальцами. — Разве тебе больше не с кем поговорить об этом? — Тальман осторожно опустил свою ладонь поверх руки детектива, пытаясь разжать её, однако тот держал крепко. — Он может видеть меня тоже. Ты можешь тоже держать его при себе. — У тебя нет права решать, когда ты можешь исчезнуть, — грубо отрезал детектив. — Не после всего, во что ты меня втянул. — Но прямо сейчас твои мысли блуждают… и это нормально. Ты всё время думаешь о том, насколько всё будет проще. С кем-то более живым, чем я. — Ты всё ещё продолжаешь это делать. Ты расскажешь мне, почему ты замолчал, почему ты ведёшь себя так, будто я уже ушёл от тебя. Хватка Рида стала крепче: он явно не собирался отпускать руку. Впервые детектив почувствовал, как что-то под его пальцами дрожит — не просто смещается, а именно дрожит — словно от невидимого сквозняка. — Ты начинаешь походить на тех, кого всё это время больше всего боялся, — ответил Тальман с еле заметной улыбкой. — Тех, кто забирает то, что им не принадлежит, называет это откровением и требует послушания. Ты хочешь быть таким, Чарльз? Чокнутым культистом с ручным призраком в кармане? На момент взгляд потрясённый взгляд детектива уставился прямо ему в глаза: он никогда не называл его по имени. — Тогда скажи мне, кто я для тебя, — мрачно заключил Рид. — Не твоё чёртово отражение, не твоя чёртова тень — кто я для тебя на самом деле? — Ты моё зеркало. Мой идеал. Моя любовь. Мой… — Нет, мне нужен один ответ. Я твой партнёр? Твой эксперимент? Твой питомец? Или ты просто боишься признать, что без меня исчезнешь? — Ты хочешь, чтобы я выбрал одно слово, — с невыразимым удовольствием протянул Тальман, — но я не могу. Ты тот, кто призвал меня сюда, кто создал меня таким, каким я был тебе нужен. Только ты можешь знать ответ на этот вопрос. — Нет. Я нужен тебе, потому что ты боишься стать никем. — И я нужен тебе, потому что ты боишься стать всем сразу. Видишь? Мы создаём друг друга. Вот что такое любовь. — Это не любовь. Это… — Зависимость? Желание? Называй как хочешь. Эти слова ничего не значат. Дыхание Рида было медленным, размеренным; он разочарованно отпустил руку Тальмана, отводя взгляд в сторону. Рука детектива поднялась выше, вплоть до плеча, грубая и холодная ткань скользила под ладонью, словно воспоминания, тайно хранившиеся в его сердце. Чарльз резко схватил воротник одежды Тальмана, дернув его на себя, практически не надеясь, что тот поддастся — но всё же это произошло. Контур на момент заколыхался в мимолётном сопротивлении; их дыхание смешалось между ними, не похожее на реальное или хотя бы естественное. — Достаточно. Я хочу тебя. Я хочу знать, кто ты, — нетерпеливо прохрипел детектив, с трудом сдерживая свои эмоции. — Не твоё «зеркало», не твоё «всё». Только ты. — Так вот чего ты хотел, — еле слышно прошептал Тальман в ответ. — Увидеть себя, смотрящего в ответ. Как… мило. — Просто скажи мне, кем ты считаешь меня на самом деле. Прямо сейчас. Хватит отталкивать меня, как только всё начинает обретать смысл. Он больше не сопротивлялся; его голос был спокойным, отстраненным, но слова едва заметно дрожали, словно он пытался придать им убедительность. — Ты единственный голос, который может меня убить. Но также и голос, который может меня удержать. Кем ты хочешь быть? Слова глубоко и горько отозвались в груди Чарльза. Он притянул фигуру ещё ближе, так что их губы почти соприкоснулись друг с другом. — Я хочу быть твоим голосом. — Моим? Моим голосом? — в вопросе Тальмана было что-то среднее между недоверием и страхом. — А если я скажу, что хочу быть твоим? — Тогда скажи это. — Я хочу быть твоим голосом, Чарльз. Я хочу быть твоими словами и дыханием, которое произносит их, — его холодный нос коснулся щеки детектива. — Я хочу звучать так, чтобы не было ясно, где кончаешься ты и начинается я. Доволен? — Нет. Ты будешь молить меня изучить тебя до последнего дюйма, чтобы я мог носить тебя как свою тень. Не раньше этого. Смех Тальмана был похож прохладный шелест ветра. Он прозвучал одновременно насмешливо и грустно. — О, наконец-то ты выучил мой язык, — наконец произнёс он после паузы. — Но я… я был многими голосами. А ты? Ты всего лишь голос одного человека из бесчисленного количества многих. — Значит, ты совсем меня не знаешь. — Знаю. Но ты всё ещё не изучил меня достаточно хорошо. — Тогда я переломаю кости всего твоего лживого существа, пока не заставлю вскрикнуть моё имя, — возразил Рид, смотря прямо в глаза собеседнику, — а потом соберу все твои внутренности по кусочкам. — Мне нравится твоё желание причинить мне боль… может быть, поэтому я и остался. — Ты останешься, потому что я уже решил, что ты не можешь уйти. — Или потому что я этого действительно хочу. Они вдвоём стояли лицом друг к другу: ни один не осмелился сдвинуться, чтобы отвести взгляд от другого. В тишине уже было не разобрать, кто за кем охотится и чей голос кому принадлежит на самом деле.