Столько сказать

Рунге появился возле своего дома спустя шесть часов. Гриммер уже ждал его там, неловко сгорбившись на ступеньках у входа и не зная, куда деть свои длинные ноги и руки. Несмотря на предупреждение Рунге, последние два часа он провел на пороге его дома, маясь от ожидания. Гриммер заметил его приближение издалека и тут же поднялся. Он даже сделал один шаг ему навстречу, но замер и дальше пойти не решился. Рунге шел быстро, но будто бы не спеша, словно нарочно оттягивая встречу. На нем был его легкий дорожный плащ, а в руке он сжимал сумку Гриммера. Это точно была его сумка. Заметив ее, Гриммер перевел взгляд на лицо Рунге и едва не задрожал, потому что оно выражало ледяную, едва сдерживаемую ярость. Эта ярость была настолько явной, что Гриммер без труда мог назвать ее признаки: выпирающие желваки, поджатые губы и угрожающе прищуренные глаза. Рунге нес его сумку за самые ручки, так, как Гриммер ее никогда не нес, и, кажется, даже не ощущал ее тяжести. Приблизившись к Гриммеру, он осторожно поставил его сумку на землю и отступил от нее на шаг. – Мне очень жаль, Генрих, – быстро проговорил Гриммер, пытаясь развеять это необъяснимое чувство страха, которое не успокаивалось со временем, а лишь давило на него все сильней и сильней. – Я не думал, что ты будешь меня искать. Если бы я мог хотя бы допустить, что ты… В этот момент Рунге, который полез за пазуху как только Гриммер начал говорить, вытащил из плаща сломанный телефон Гриммера и позволил тому выпасть из его руки на землю. Телефон ударился об асфальт с оглушительным треском, и Гриммер замолчал. Последовавшая пауза затянулась на одну-две секунды, не больше, но ему она показалась невыносимой. Сердце стучало у него в ушах, а он все смотрел на свой разбитый телефон, не в силах поднять взгляд, пока Рунге, наконец, не заговорил: – Ты обманул меня, – его речь опять звучала невнятно, и Гриммер, пораженный этим обвинением, поднял голову. Рунге смотрел на него в упор, однобоко скривив губы, и Гриммер понял, что, должно быть, тот цедил слова из угла рта, не открывая его целиком. Он беспомощно заморгал, надеясь, что Рунге продолжит, но тот все молчал, впившись в него взглядом и хладнокровно выжидая. В конце концов Гриммер сдался и сам прочистил горло. – Я не помню, чтобы обманывал тебя, – слабо проговорил он. В ответ губы Рунге слегка растянулись, как бы в улыбке, но не веселой, а горестной и раздосадованной, и Гриммера поразила сила эмоции, которую передал этот, казалось бы, незначительный жест. То, что Рунге так себя вел, этот брошенный телефон и эта улыбка, предвещали нечто неблагополучное с его стороны, нечто фатальное, и Гриммер страшился узнать, в чем оно заключалось. Конечно, он догадывался, начал догадываться, еще когда только услышал голос Рунге по телефону, а потом увидел, как тот несет его тяжелую сумку за ручки вместо того, чтобы накинуть ее на плечо, будто не желая соприкасаться с ней слишком тесно. Гриммер догадывался, что все это значит, но просто не мог в это поверить. – Действительно? – тон Рунге был сух, но как-то издевательски мягок, и Гриммер представил, что так, должно быть, он разговаривал со своими нерадивыми студентами. – Выходит, ты забыл, как говорил мне, будто не лезешь на рожон? – Это не ложь, – слабо запротестовал Гриммер, – я действительно стараюсь не делать этого. Но в этой ситуации я… пожалуй, недооценил… – А раз ты недооценил, значит, ты обманул меня позже, когда заявил, будто знаешь, что делаешь! – с неожиданной силой оборвал его Рунге. Его глаза сверкнули, и он чуть подался вперед, но сдержался и холодно отступил, поджав губы. Гриммер смотрел на него, широко распахнув глаза, и это заставило Рунге отвести взгляд. Помолчав, он тихо произнес: – О чем ты думал, когда ввязывался в это дело? Один, безрассудный и беспечный… Без подстраховки или какой бы то ни было защиты. Если бы не твоя подвижность, ты был бы уже давно мертв. – Я не… – Гриммер сглотнул. Слова Рунге осели у него в душе неприятным осадком. – Я не думал, что это какое-то особое дело. Это было похоже на обыкновенную коррупцию. На мгновение Рунге пронзил его взглядом. – Ты уже понял, что это не так, – весомо сказал он. В ответ Гриммер опять принялся грызть губы. – Ты только задел верхний слой. И в самом неудачном месте. – Я не знал, что это синдикат, – быстро сболтнул Гриммер. Он с болезненным вниманием следил за Рунге. Тот слегка усмехнулся. – Синдикат? – глумливо повторил он. Не выдержав, Гриммер опять потупился. – Что-то покрупнее, – пробормотал он. – Финансовая преступность. – Финансовая преступность, – повторил Рунге тем же тоном, и Гриммер весь съежился. – Бери крупнее. Самый крупный калибр, который ты можешь себе представить. Контроль над банками. Государственная преступность. Все вообразимые махинации с фондами, в том числе биржевыми. Отмывание своих и чужих денег. И это далеко не все. Этот человек – дьявол, далеко пустивший свои корни на почве грехов и человеческой глупости, питающийся ими, упивающийся ими. Он не знает, что такое совесть и смеется над теми, кто ею обременен. О чем ты думал? Гриммер молчал. Теперь он наверняка знал, что произошло, и мучительно ждал развязки. Рунге сек его, не жалея, и это было особенно тяжело выносить на фоне его прежней деликатности. Теперь он почти физически излучал ярость, которая с каждой секундой становилось все сильнее, и Гриммер боялся даже взглянуть на него. – Если ты хочешь жить, – произнес Рунге, выдержав паузу, – то больше никогда не будешь вмешиваться в дела этого человека. Ты не возьмешься ни за одно дело, связанное с ним, и если в ходе расследования вдруг всплывет его имя, то ты уничтожишь все свои материалы и будешь держать рот на замке. Ты понял меня? А если твоя жизнь для тебя ничего не стоит, то ты волен поступать как знаешь. Мое дело – предупредить тебя. – Как тебе это удалось? – едва дослушав, пробормотал Гриммер. Он опять вскинул взгляд, не поднимая, впрочем, головы. Рунге все смотрел на него. – Очередное чудо, – ответил он. Его лицо выглядело изможденным, как будто обвисшим, хоть и сам он был чисто одет, причесан и выбрит. – Но я устал от чудес. Особенно рукотворных. Он прикрыл глаза и нахмурился, как от внезапной боли. Гриммер с волнением следил за его лицом. – Я заключил сделку, – наконец ответил Рунге. – Это была самая унизительная сделка в моей жизни. Сам дьявол смеялся мне в лицо. Он сказал, в чем подвох? Я не смог ответить. Самая выгодная сделка в его жизни, он повторял. Не открывая глаз, Рунге приложил пальцы к виску. – Я давно наблюдал за ним, – продолжил он. – Еще с тех пор, как начал работать в LKA. И я сбросил все свои карты в обмен на твою жизнь. Это и есть сделка. Я никогда… не чувствовал себя таким беспомощным. Я работал с заложниками, но я никогда не чувствовал ничего подобного. Я никогда не направлял на человека такое значительное оружие, понимая при этом, что если он выстрелит первым, то я потеряю намного больше, чем он. Что, возможно, я сам не смогу выполнить свою угрозу, если он опередит меня. Должно быть, это было написано у меня на лице. Он смеялся, глядя на меня. Он сказал, что никогда раньше не видел, как заяц просит разрешения убить другого зайца, а в награду обещает убить себя самого, и все это одним камнем. – Мне очень жаль, Генрих, – едва слышно произнес Гриммер. Рунге наконец открыл глаза, но его взгляд был направлен в никуда. – Мне правда жаль. Как ты..? Гриммер закусил язык. Он не знал, как закончить вопрос, но Рунге его все равно понял. Опустив взгляд на разбитый мобильный телефон, он подвинул его ботинком. – Телефон? – неверяще переспросил Гриммер. Рунге чуть наклонил голову. – SIM-карта, – поправил он. – Я отследил местоположение по SIM-карте. “Так вот зачем,” мелькнуло у Гриммера в голове, но он не решился озвучить свою мысль. Тем не менее, идея того, что все это время Рунге мог найти его, где бы он ни был, что, возможно, тот даже специально дал ему телефон с этой целью, поразила Гриммера до глубины души. “Он нужен мне”, вот что тогда сказал ему Генрих, и теперь эта фраза приобрела в его глазах намного больше смысла. А затем Гриммер представил, как выглядел его телефон у подножья обрыва, грязный, потерянный и разбитый, и громко втянул воздух носом. – Я начал с телефона, – говорил, тем временем Рунге, не поднимая головы. – Я знал, что что-то произошло. Я чувствовал это, это не давало мне покоя. Я никогда не отслеживал твое местоположение, но на этот раз что-то подтолкнуло меня сделать это, и я решил обратиться к провайдеру. Я знал одного человека, который мог мне с этим помочь, и он мне помог, несмотря на то, что это было незаконно. Я получил координаты. Они показались мне странными, но я решил подождать. Спустя час я проверил еще раз. То же местоположение. Это было уже в высшей степени настораживающе, но я решил подождать еще час, наводя в это время справки. И я кое-что узнал. Я обзвонил несколько отелей в Мюнхене, и в одном из них мне рассказали про мужчину, который скрылся из отеля, не оплатив свое проживание и оставив все свои вещи в номере. Когда я сел на поезд, я был уверен, что еду к трупу. Рунге замолчал, чуть поджав губы. Он будто разом выдохся. Гриммер смотрел на него со сжимающимся сердцем, пытаясь придумать, что он мог сказать в этой ситуации, но в голову ничего не шло. Рунге прервал молчание: – Нет надобности говорить, что я нашел только твой телефон. На секунду я испытал облегчение, но лишь на секунду. Мне нужно было найти тебя, хотя бы одно лишь твое тело. Я не мог смириться с мыслью, что оно будет лежать где-то в овраге или под кустом, омываемое ливнями, где мясо либо медленно сползает с кости, либо его жрут насекомые и дикие звери. Я не мог этого допустить. Я нашел дерево, на которое ты приземлился. Я нашел твою кровь. Это было нелегко. Это все было нелегко. Не выдержав, Рунге замолчал и прикрыл лицо ладонью. Гриммер открыл было рот, но Рунге продолжил говорить: – Я искал твое тело больше часа. К этому времени я уже не спал двое суток. Я нашел того человека, который приходил к тебе. Я выбил из него всю информацию. Я забрал из отеля твои вещи. Трое суток. К этому времени мой мозг почти перестал функционировать, и все мое существование превратилось в агонию, тем хуже, что я понимал, насколько сложная и деликатная мне предстоит работа. У меня не было права на ошибку. Как будто я под дулом пистолета должен был собрать часовой механизм, но мои глаза не видят, а руки не в состоянии удержать даже яблоко, не то что пинцет. Тем не менее, я нашел этого человека и добился встречи с ним. Организовал систему на случай моей смерти, но настолько слабую и дефективную, что обойти ее не составило бы никакого труда. Вероятно, мне повезло, что у дьявола есть чувство юмора. Рунге уронил руку. У него был пустой, тяжелый взгляд, и Гриммер вновь ощутил это темное чувство, исходящее от него толчками. – Если бы ты позвонил мне хотя бы на час раньше, – медленно проговорил он, – то это избавило бы меня хотя бы от груза неизвестности. Тогда я хотя бы знал, на что идет торг. – Я пытался звонить, – разлепив губы, выпалил Гриммер. – Я пытался, клянусь, я звонил несколько раз, но ты не брал трубку. – Значит, это был ты, – взгляд Генриха на мгновение сделался как будто заинтересованным, но эта эмоция тут же погрязла в тяжести. – Я не мог ответить. Когда я перезванивал, трубку никто не брал. – Я звонил из автоматов, – пробормотал Гриммер. – И… один раз из отеля. – Что ж, – Рунге продолжал смотреть на него, и этот взгляд пугал Гриммера. – Тогда, возможно, тебе стоило позвонить раньше. До того, как ты потерял мобильный телефон, я имею в виду. Гриммеру нечего было возразить на это. Тем не менее, он попытался: – Я не думал, что ты заметишь мое отсутствие, – промямлил он, отводя взгляд, чтобы не видеть, с какой ненавистью смотрит на него Генрих. – Я не думал… – Достаточно! – рявкнул Рунге. Его глаза опять вспыхнули и погасли под гнетом какого-то неведомого, вязкого чувства. – Ты не думал. Этого достаточно. – Мне очень жаль, Генрих, – опять попытался Гриммер, но Рунге не дал ему договорить: – Хочешь знать, о чем я думал, пока искал тебя? – он поднял ладонь, прерывая дальнейшие попытки Гриммера извиниться. – Я думал о том уроке, который преподал мне отец. Он пошел на такие суровые меры, чтобы я еще в раннем возрасте понял, что значит любить и потерять то, что любишь. Он хотел защитить меня. Он не хотел, чтобы я обжегся так же сильно, как обжегся он, когда умерла мать. Я ненавидел его за это, но я усвоил урок, и я следовал ему. До последнего времени. Я стал слишком горд и позволил себе отступиться, и за это я несу наказание. Кто был горд, тот будет унижен. И, бог свидетель, я стерпел много унижений ради этой любви. Разве я мало понес унижений? Ответь. Рунге воззрился на него, и Гриммер вновь беспомощно приоткрыл рот, но его сердце так сильно колотилось у него в груди, что он не смог выдавить из себя ни звука. Как только Рунге заговорил о любви, Гриммер остолбенел. Его сердце совершило сильный, болезненный удар, а затем начало биться в ускоренном ритме и больше уже не успокаивалось. В его голове тут же стали всплывать обрывки фраз, произнесенные Рунге. "Если такова цена", говорил ему Генрих, и на этот раз мозг Гриммера услужливо закончил фразу: "Если такова цена свободы, если такова цена любви, то несчастье для меня и есть величайшее счастье". Гриммер наблюдал, как привычная картина мира рушится у него на глазах, тут же выстраиваясь заново, ровнее и целостней, и хотя все вроде как вставало на свои места, ему было трудно принять это и смириться с этим. Неужели когда Рунге с такой уверенностью говорил, что не любит свою дочь, ему действительно было с чем сравнивать..? Несколько секунд Рунге жадно изучал его лицо, будто что-то выискивая, но потом, не дождавшись ответа, пришел в мгновенное бешенство. Это было похоже на ядерный взрыв. – Разве этого было мало?! – едва не закричал он. Его лицо исказилось от гнева, и он шагнул вперед, вынуждая Гриммера отступить. – Неужели я должен был терпеть и эту пытку? Неужели я должен был стоять перед самим дьяволом, гадая, жив ли тот человек, за которого я прошу, и есть ли в этом всем смысл, или же меня просто пристрелят, как только я выйду за дверь? И все, что я мог предложить взамен, это пустые обещания, потому что даже если ты жив, даже если тебя не тронут на этот раз, то как я могу обещать, что ты не ввяжешься в это повторно? Какие гарантии я мог предоставить со своей стороны? Никаких! Я даже не знал, согласишься ты эти условия или нет! Под конец Рунге окончательно перешел на крик, и бедный Гриммер, едва стоящий на ногах от волнения, подумал, что, пожалуй, эта пламенная ярость со стороны Генриха была даже хуже той, другой, скрытой и леденящей. Но в ярости ему послышалось горе, как будто за всеми этими криками и бессильной злобой Рунге оплакивал потерю чего-то важного. Что это было? Гордость? Контроль, сила, спокойствие? Или, быть может, поддавшись течению и позволив тому закрутить себя, Генрих ощущал теперь, что в процессе он потерял нечто намного более важное: свое эго, свою самость, свой, казалось бы, неотъемлемый костяк. Такие мысли разбивали Гриммеру сердце. Решившись, Гриммер осторожно развел руки, демонстрируя Рунге открытые ладони. Тот тут же отпрянул и взглянул на него с недоверием. – Что я могу сделать, чтобы исправить это? – произнес Гриммер. Он продолжал стоять с разведенными руками, боясь пошевелиться. – Пожалуйста, Генрих. Я знаю, что виноват перед тобой, но если я могу это исправить… – Ты не можешь это исправить, – отчетливо проговорил Рунге. По его лицу опять пробежала тень, но он смог собрать его в безэмоциональную маску. Гриммер жалобно свел брови, но Рунге стойко выдержал его взгляд и продолжил: – Невозможно повернуть время вспять. Единственное, что ты можешь сделать в этой ситуации, это помочь мне убрать очередной лист. Отступив от еще на один шаг, Рунге подбородком указал Гриммеру на его сумку. – Твои вещи. Возьми их. Гриммер не сдвинулся с места. Его ноги как будто приросли к земле, стали тяжелыми, как свинец. – Зачем? – спросил он, непроизвольно округлив глаза. Слова Рунге насторожили его, и Гриммер вновь почувствовал, как в нем поднимается ужас. Но Рунге лишь нетерпеливо покивал в сторону его сумки. – Возьми их, – повторил он, – и уходи. Сейчас же. Дыхание Гриммера сорвалось. Он стоял, глядя на свою сумку, и не мог пошевелиться. Кажется, у него начали трястись руки. – Почему? – пролепетал он побелевшими губами. Едва только Рунге произнес эти слова, как внутри у Гриммера что-то оборвалось. Он предчувствовал такой исход, он подозревал, что именно так все и закончится, но теперь, когда это происходило на самом деле, он не мог в это поверить. Рунге продолжал смотреть на него с расстояния нескольких шагов, поджав губы. – Потому что это невыносимо, – ответил он после непродолжительного молчания. – Может быть, я стал слишком слаб, или слишком стар, но я больше не могу это терпеть. Я не могу спать, когда не уверен, что ты в безопасности. Я не могу есть, я не могу думать. Ты можешь представить себе, что это значит, не быть способным думать? Впрочем, я и так знаю ответ… Проговорив это, Рунге опять горько усмехнулся, но тут же, будто разозлившись на себя за эту гримасу и за это подобие шутки, придал своему лицу свирепое выражение. У Гриммера же после этих слов что-то будто щелкнуло в голове. Щелк! И еще одна деталь встала в паз. Значит, все это время… Гриммер готов был взвыть от отчаяния. Он так долго гадал о возможных причинах того, почему Генрих теряет сон, но ему и в голову не пришло, что, возможно, причина заключалась в нем самом. Щелк! А ведь именно это сказал ему доктор Гиллен. “Вам стоит обратиться к самому себе,” выходит, он тоже об этом знал? Неужели Генрих что-то выдал им под гипнозом? От этих откровений у Гриммера закружилась голова, и с неожиданной ясностью он осознал, что они все еще стоят на улице, на виду у всех. Ему было трудно проглотить, что такой человек, как доктор Гиллен мог стать свидетелем не только горя Генриха, но и этого тонкого, деликатного чувства, которое нельзя было показывать никому. Чувства, которое можно было открыть только в уединении, которое нужно было беречь от чужих взглядов и прикосновений, чтобы не очернить и не истощить его. А теперь Генрих стоял едва ли не посреди улицы и топтал свое кровоточащее сердце, упиваясь собственным унижением. Гриммер не мог позволить ему делать это. По крайней мере, не здесь. – Пожалуйста, Генрих, – собрав остатки храбрости, взмолился он. – Давай зайдем в дом и поговорим там. – Нет, – со злостью возразил ему Генрих и чуть помотал головой. – Ты туда больше не войдешь. И я не войду. Как только ты уйдешь, я подам заявление, уволюсь из академии, продам этот проклятый дом и уеду. – Куда? – Куда угодно. Прочь. И даже не пытайся меня искать. – Я все равно тебя найду, – заявил Гриммер, осознавая, впрочем, наивность подобного заявления. Должно быть, от страха он совсем перестал соображать, и с тем, как Генрих обрушивал на него одно беспощадное откровение за другим, Гриммер сомневался, что к концу этого разговора он вообще не сойдет с ума. Он никогда не придавал особого значения замечаниям Генриха относительно того, что его дом был слишком большим. Теперь, когда он грозился его продать, эти замечания виделись ему едва ли не криком о помощи. Как будто Генрих каждый раз пытался сказать ему, что там слишком пусто, что ему одиноко там, в этом огромном доме, в котором он привык занимать один-два закутка, окруженный гнетом чужих воспоминаний. Гриммеру хотелось рвать волосы от отчаяния. – Ты не посмеешь, – Рунге сглотнул, борясь не то со злостью, не то с каким-то другим чувством. Скривив губы, он опять взорвался: – Я не спал четверо суток! Я не могу спать, я не могу есть, я не могу жить, ты понимаешь, что это такое? Гриммер понимал. Детали все летали вокруг него, вставая в пазы, но он так онемел от шока, что не мог уже в должной степени поразиться им. Значит, Генрих ломал себя ради него. Перекраивал себя, чтобы соответствовать ему, чтобы быть достаточно “нормальным” для него. Не исключено, что и готовить он начал только для того, чтобы удовлетворить потребность Гриммера во “вкусной еде”, которую посчитал критичной. Гриммер приложил ладонь ко лбу, пытаясь свыкнуться с этой мыслью, но обнаружил, что не в состоянии сделать это, так как она была намного хуже других. – Ты не знаешь, что делаешь со мной, – пробормотал Рунге. Он поднял руку, слабо указывая ей куда-то в сторону. – Пожалуйста, уходи. Пощади меня. И тут внезапно, подобно вспышке, Гриммер вдруг вспомнил, что уже видел подобный взгляд раньше. Он знал этот взгляд. Именно так, как сейчас смотрел на него Генрих, на него смотрела его жена, когда собиралась уходить от него. Гриммер помнил ее голос, помнил выражение ее лица, и эта отчетливая параллель повергла его в отчаяние. Если до этого он отказывался верить, что Генрих действительно его прогонит, то теперь это казалось ему неизбежным. Дрожащей рукой он пригладил волосы, но потом вцепился в них, глядя в лицо Генриху. – И что это тогда было? – спросил он, не понимая, к кому обращен этот вопрос. Генрих смотрел на него очень серьезно, но будто сочувственно. – Ошибка, – ответил он, опуская руку. – Одна из многих. Кажется, в то время я совершал очень много ошибок. – Хочешь сказать, что я ошибка? – Гриммер задыхался. Ему было нестерпимо больно, и он не знать, куда себя деть от этой боли. Горькая, насмешливая мысль пощекотала его мозг, и он тут же ухватился за нее. – Ты же обещал, что мы вместе поедем удить рыбу на Эльбе. Ты говорил, что ты возьмешь отпуск в апреле. Ты обещал мне. Генрих нахмурил брови, и его лицо приобрело мучительное выражение, как будто он хотел, чтобы все это поскорее закончилось. – Мне жаль, что я разочаровал тебя, – медленно проговорил он, и Гриммер в агонии стиснул зубы. – Но это должно прекратиться. Как можно скорее. Сейчас. Он отступил еще на один шаг, и вдруг весь переменился. Холодно и невозмутимо, он указал Гриммеру на сумку. – Ваши вещи, герр Гриммер. – Нет, – выдохнул Гриммер и невольно сделал несколько шагов вперед. Его остановил взгляд Рунге, острый и предупредительный. Как нож. Именно так Рунге смотрел на него в Руэнхайме, конечно, Гриммер узнал этот “десятитонный скальпель”, но он не мог и представить себе, что Рунге опять будет смотреть на него так. Все это время он наивно полагал, что просто привык к этому взгляду, тогда как в реальности сам взгляд постепенно смягчился к нему. – Нет, нет, нет! – Возьмите себя в руки, герр Гриммер. – Не надо, Генрих, пожалуйста, – преодолев этот взгляд, Гриммер приблизился и схватил Рунге за руку. Тот напрягся и попытался вырвать ее, но Гриммер сумел удержать ее, крепко сжав ее между своих ладоней. – Пожалуйста, не поступай со мной так. Не отказывайся от меня. Что я сделал? Рунге, явно потрясенный этим жестом, приоткрыл рот. Гриммер смотрел на него, лихорадочно выискивая в его глазах признаки того, что еще не все потеряно. И, к своему неимоверному облегчению, он их нашел. Только тогда он смог наконец выдохнуть. Опустив голову, Гриммер принялся изучать кисть Рунге, которую он по-прежнему крепко сжимал. Она была холодной и крепкой, с голубоватой веной на тыльной стороне. – Ты говоришь мне забрать свои вещи, – пробормотал Гриммер, ощущая слабость во всем теле, – но зачем они мне, если ты меня прогоняешь? И чего ты хочешь добиться этим жестом? Неужели ты действительно ничего не почувствуешь, если я уйду? – Ты хочешь, чтобы я это сказал? – Рунге продолжал смотреть на него все с той же суровостью, но тоже как будто болезненно. – Хорошо, я скажу. Конечно, я что-то почувствую. И это “что-то” будет боль. Нестерпимая боль. На некоторое время она превратит меня в животное. Я буду кричать до хрипоты, я буду лезть на стены и грызть себя. Эта боль сведет меня с ума и оставит навечно больным. Я буду истекать кровью, как человек, у которого отсекли полтела, и даже когда рана затянется, я никогда не буду прежним. – И ради чего? – горестно вопросил Гриммер, и Рунге с готовностью подался вперед. – Потому что есть нечто похуже, – ответил он, и его глаза мрачно сверкнули. – Я уже сломал себя раз, значит, смогу сделать это еще раз, и еще, и еще, сколько угодно раз, если того потребуют обстоятельства. Я готов к этому. Я готов стать собственной тенью и влечь блеклое существование в руинах собственной жизни, потому что я знаю, что вынесу это. Я способен вынести многое... но не твою смерть. Только не ее. Нет, я не в состоянии... эти дни… я познал ад. Я варился в адском котле. Каждый шаг приносил боль, каждый вдох отзывался судорогой. И я понял, что нет ничего хуже того, чтобы жить и знать, что ты мертв. Но разве я могу этому помешать? Разве я могу сделать хоть что-нибудь? День ото дня я сижу со связанными руками, в оцепенении, отчетливо осознавая, что когда-нибудь ты уже не вернешься, но что я могу сделать? Разве что связать тебя самого, но я не могу так с тобой поступить. И что же мне остается? Сидеть, покорно ожидая роковой минуты? Нет, Вольфганг. Если я не могу быть уверен в твоей безопасности, если я не могу знать наверняка, что ты жив… значит, я не хочу знать, что ты мертв. Таково мое решение. – Твое решение? – пробормотал Гриммер. Он отвел глаза, и его губы искривились в усмешке, но он тут же принялся их кусать. – Ты тут говоришь про то, как готов отсечь от себя кусок, истекать кровью и прочее… а я, значит, и есть тот кусок? И что мне остается делать, в таком случае? Просто усохнуть? – Вольфганг, – предупреждающе произнес Рунге, но Гриммер остановил его, крепко сжав его руку. – Ты хочешь, чтобы я остался жить у тебя? – проговорил он, не глядя на Рунге. – Хорошо, я останусь. Этого будет достаточно? Повернув голову, он обнаружил, что Рунге побледнел. – Ты же знаешь, что нет, – пробормотал он и, собравшись с силами, заметил: – Кажется, я уже объяснил… – Тогда что мне нужно сделать? – Гриммер продолжал пристально вглядываться в его лицо, и Рунге побледнел сильнее. – Пожалуйста, Генрих, почему ты меня так мучаешь? Неужели я действительно провинился настолько, чтобы заслужить подобное наказание? Рунге не ответил. Он все еще пытался сохранить лицо, но в его глазах уже читалось тяжелое, вынужденное смирение. Заметив это, Гриммер нервно усмехнулся и переложил руку Рунге так, чтобы она лежала поверх его собственной, а сверху тепло накрыл ее ладонью. Рунге не шевельнулся. – И даже если я умру, что с того? – улыбаясь, проговорил Гриммер. Какое-то время он наблюдал их соединенные ладони, а затем поднял голову. – Поживешь без меня какое-то время. А я никуда не денусь, буду ждать тебя там, на том свете. Обещаю. – Замолчи, – сглотнув, прохрипел Рунге. Не слушая его, Гриммер притянул его ладонь к своей груди, просяще заглядывая ему в глаза. И то, что он там увидел, безмерно его обнадежило. Мысли о том, что он ходит по кругу, вдруг отпустили его, и он понял, что все не должно было заканчиваться так же, как с его бывшей женой. Потому что обстоятельства теперь были иными, потому что Генрих не был Ритой, и, самое главное, потому что он сам теперь был другим человеком. Может быть, если бы он тогда приложил чуть больше усилий… но Гриммер решительно отмел эти мысли в сторону. Его охватила странная уверенность, что если сейчас он уговорит Генриха впустить его в дом, то на этот раз все обязательно закончится хорошо, и они будут счастливы. – Ты слишком жесток ко мне, Генрих, – Гриммер чуть наклонился, заглядывая ему в лицо с тихой, умоляющей улыбкой. – Да, я осел, я дурак, ты можешь ругать меня, сколько хочешь, но разве стоит меня так сильно наказывать лишь за то, что я… немного отстал от тебя? Я все же пришел к этому осознанию, пускай и немного позже тебя. Я ведь говорил, что ты всегда опережаешь меня на шаг. – Прекрати, – выдохнул Рунге, и у него на лице отразилась му́ка. Гриммер еще сильнее приблизился к нему, сведя брови. – Почему? Ты боишься меня? – Напротив, – Рунге сверлил его болезненным, тяжелым взглядом. – Это тебе следует меня боятся. – Почему? – Гриммер улыбнулся. – Я тебя не боюсь. – Ты опять не знаешь, во что ввязываешься, – Рунге прищурился. – Только подумай, Вольфганг. Сначала мне было достаточно и того, что ты существуешь. Мы говорили, и я узнал тебя, и мне было достаточно того, что я знаю тебя, а ты знаешь меня. После этого я возгордился и захотел, чтобы ты был счастлив. Этого тоже оказалось мало. Я захотел, чтобы ты был в безопасности. После этого я потерял сон. Что дальше? Теперь я хочу знать, что ты в безопасности. Каждый день, каждую секунду. Мне нужно… физически ощущать твое присутствие рядом с собой, я хочу просыпаться и… видеть тебя. Каждый день. Рунге запнулся и посмотрел на Гриммера с вызовом, крепко сжав челюсть. Тот лишь моргнул. – Хорошо, – сказал он. Рунге неверяще покачал головой. – Нет, не хорошо. Ты не понимаешь, на что соглашаешься. Я стал жадным. И есть ли предел у этого аппетита? Все закончится тем, что я захочу обладать тобой, всецело и безраздельно. И… как раз этого я боюсь больше всего. – Не бойся, – успокоил его Гриммер. Ладонь Рунге была теплой между его рук, и он осторожно погладил ее. – Тебе не стоит бояться за меня. Может, у меня больше и нет Великолепного Штайнера, но зато у меня есть ты. Ты и есть настоящий Übermensch, Генрих. Из стали и пламени. – Замолчи, – в который раз выплюнул Генрих. Улыбнувшись этому, Гриммер наклонился, чтобы обнять его, но Рунге остановил его предупреждающим жестом, а затем одним взглядом указал ему за спину. Гриммер непонимающе обернулся и успел заметить, как в одном из окон затрепетали занавески. Посмотрев на него с пару секунд, он медленно повернулся к Генриху. – Так ты знаешь, что про тебя говорят? – спросил он. Рунге сдержанно кивнул. – И как давно это продолжается? – Сложно сказать, – Рунге продолжал напряженно смотреть в сторону окна. – Не меньше трех месяцев. Может, и дольше. – Вот черт, – пробормотал Гриммер. Он выпустил руку Рунге, чтобы потереть затылок. – Извини. На этот раз Рунге удостоил его ироничной улыбки. Она была слабой и вымученной, но все равно Гриммер был неимоверно рад ее видеть. – За то, что только что самолично подтвердил эти слухи? – Нет, и ничего я не подтверждал, – Гриммер помялся. – Слушай… Что, если я скажу, что это я косвенно виноват в том, что про тебя начали пускать эти слухи? – Я не удивлюсь, – Рунге продолжал смотреть на него, и Гриммер раздраженно вздохнул. Потоптавшись на месте, он опять взял руку Рунге в свои. Тот не возражал. – Это все тот мальчишка, – пробормотал Гриммер себе под нос. Какое-то время он упорно смотрел на ладонь Генриха, покорно лежащую в его собственной, размышляя над чем-то. Потом, испустив еще один тяжелый вздох, он поднял взгляд. – Что ты скажешь своей дочери? – Что я стал слишком немощным и нуждаюсь в сиделке, – не моргнув, ответил Генрих. Гриммер тут же рассмеялся, и, подождав, пока тот отсмеется, Рунге продолжил: – Это проще всего. Неужели тебя беспокоил этот вопрос? – Из нас двоих, это я, скорее, я нуждаюсь в сиделке, – продолжая посмеиваться, Гриммер потер веко. – А внуку? – Что старым людям не следует жить в одиночку, и если оставить меня одного, то я обязательно спалю весь дом, – тут же откликнулся Рунге. Его лицо при этом осталось совершенно невозмутимым. Гриммер опять расхохотался и в порыве чувств схватил Рунге за плечи, но сдержался и отпустил его. Еще какое-то время они просто стояли друг напротив друга, глядя друг другу в глаза. Наконец Гриммер издал смешок и наклонил голову на бок. – Я надеюсь, что ты рядишь меня не в самое паршивое издательство, – проговорил он. В ответ Рунге посмотрел на него так, как будто Гриммер его оскорбил. – Региональный филиал Der Spiegel, – он наклонил голову, едва заметно приподняв брови. – И ты не будешь обычным корреспондентом. Этот… мой коллега слышал о тебе. Его шурин занимает место главного редактора. Говорит, им нужен редактор в группу информационного поиска. Ты подойдешь. За кого ты меня принимаешь? – Ого, – взгляд Гриммера сделался обеспокоенным. – Да ты… высоко метишь. – Разумеется, – Рунге хмыкнул, продолжая смотреть на него с неудовольствием. – Я уже четыре месяца пью с этим коллегой кофе. Ты думаешь, я пошел бы на это ради чего-то меньшего? – Ого, – повторил Гриммер, а затем его лицо исказилось в неловкой гримасе. – Я… имел дело с некоторыми из твоих коллег сегодня. – М-м. Неужели? – Да… – внезапная мысль озарила лицо Гриммера, и он вскинул брови. – Как зовут этого коллегу, с которым ты пьешь кофе? – Брандт. Запрокинув голову, Гриммер расхохотался, а потом вновь схватил Рунге за плечи. – Пойдем, – попросил он. Взгляд Рунге сделался нерешительным, и он надавил. – Пожалуйста, Генрих. Помешкав, Рунге кивнул, и Гриммер проследовал за ним к двери. Он едва мог дождаться, пока тот ее отопрет. Кинув на Гриммера последний испытующий взгляд, Рунге открыл дверь и шагнул за порог. Гриммер тут же шагнул за ним следом. Они оба зашли в дом, и двери за ними закрылись.