Столько сказать

Все началось с того, что Гриммер заглянул в свой номер и увидел там незнакомого мужчину. Он как раз возвращался с фойе, куда спускался, чтобы отдохнуть на диване и выпить немного кофе. Гриммер медленно шел по лестнице, погруженный в собственные мысли. Возле номера, однако, его поджидала тележка горничной. "Ах, да," промелькнуло у него в голове, "ежедневная уборка... Должно быть, горничная целую вечность дожидалась моего ухода". Гриммер рассеянно улыбнулся и заглянул в номер, намереваясь поздороваться с девушкой, и тут же отпрянул. Потому что за его столом, прямо возле ноутбука, сидел неизвестный. Горничная частично заслонила его от обзора, пока расправляла постельное белье, но Гриммер все равно успел заметить волосатое запястье, золотые часы и черную туфлю, выглядывающую из-под брючины. Дождавшись удобного момента, он проскользнул мимо своей двери и направился к запасному выходу. Так он потерял свой ноутбук и свою сумку. Гриммер корил себя за рассеянность, пробираясь сквозь город по узким, малоосвещенным улочкам. Несмотря на намного более серьезные проблемы, которых ему чудом удалось избежать, он все равно испытывал расстройство, изрядно приправленное раздражением. Он знал, что вряд ли сможет позволить себе второй ноутбук, по крайней мере в ближайшее время, и это вводило его в исступление, мешало думать. К вечеру он был уже на восточной окраине Мюнхена, к ночи добрался до Кирхайма, где снял номер в крошечной гостинице. Там он и решил залечь до поры до времени, пока его мозг кипел и вертелся, занятый проработкой дальнейшего плана действий. Его комнатка была маленькой, просто крошечной, и Гриммер постоянно задевал головой покатый свод ее потолка. Ему не нравилось ни это место, ни ситуация, в которой он оказался. Пару раз он брал в руки телефон, намереваясь позвонить Генриху, но что он мог ему сказать? Гриммер был уверен, уверен до суеверия, что Генрих с первого слова поймет, что с ним что-то не так. И он спросит, в чем дело, потому что Гриммер больше не мог рассчитывать на деликатную мягкость с его стороны. Потому что он был глуп и не понимал, что это не бесконечный колодец, а ресурс, и он его исчерпал. Генрих повторит свой вопрос более настойчиво, и Гриммер что-то невнятно промямлит ему в ответ, и вот именно тогда, где-то среди звуков из сдавленной грудной клетки и деланной фальши слов, Генрих и почувствует правду. Он узнает, стучало у Гриммера в голове, он узнает, что на тебя охотятся, и тогда сам бог не сможет поручиться за то, что он сделает. Гриммер точно не знал, как Рунге отреагирует на эту новость, поэтому он не хотел ни тревожить его лишний раз, ни испытывать судьбу. Он совершил пару утренних вылазок за припасами и приобрел новый рюкзак. К концу третьего дня он уже продумал план действий, и на утро двинулся к Центральному вокзалу.

***

Глядя на то, как его телефон летит в пропасть вместе с чехлом, Гриммер наконец понял, что с ним не так. Весь его план разлетелся в пух и прах, когда он увидел, что по узкому коридору поезда к нему направляется мужчина в мятом костюме и с неприятным блеском в глазах. Гриммер не знал, кто это, не был уверен, что это тот самый человек, что ранее приходил в его номер. Однако он хорошо чувствовал людей и понимал, когда ждать от них неприятностей, и все в этом человеке кричало о неприятностях. Не дожидаясь его, Гриммер юркнул в купе, защелкнул дверь на замок и метнулся к окну. Он пытался влезть на крышу поезда, когда чья-то рука схватила его за лодыжку. Гриммер инстинктивно лягнул, карабкаясь наверх, но рука потянула его внутрь, и он больно приложился нижней частью тела о металлическую обшивку. В этот же момент что-то громко хрустнуло у него в районе таза, и Гриммер осознал, что только что раздавил свой мобильный телефон. И почему-то этот звук отозвался в нем такой же болью и отчаянием, как если бы трещали его собственные кости. Позже, когда он уже прыгал в кроны деревьев, густо высаженных на склоне у железной дороги, одна из веток зацепилась за его ремень и сорвала с него чехол с телефоном. Гриммер рванулся, чтобы поймать его, до крови расцарапав лицо и руку, но чехол соскользнул с ветки и полетел вниз. Гриммер пронаблюдал, как тот ударился о землю и, скатившись по склону, упал в обрыв. Гриммер продолжал смотреть на то место, где исчез его телефон, и в голове у него шумел ветер. Почти всю жизнь у него не было ничего своего, не было ничего, что он мог бы назвать по праву своим. У него не было дома, не было имени. Одежда тлела и уходила в утиль. Записи уничтожались без всякого на то сожаления. Книги… их у него было много. Во всех уголках мира. Гриммер держал их в руках, а потом оставлял их там, где они были нужнее. И вот теперь он смотрел вниз, цепляясь за ветки дерева, и по щеке и рукам у него текла кровь, а он почти физически переживал потерю какого-то куска пластика. Он смотрел вниз и не понимал, как это произошло и когда все эти вещи, которыми он так обильно оброс за последний год, начали владеть им вместо того, чтобы сугубо служить для его удобства. И все же… скрепя сердце, он признавал, что дело было вовсе не в самих вещах, а в том, что они для него значили и для какой цели на самом деле служили. Незаметно для него самого, у его мира образовался центр, и Гриммер стремился вернуться туда, снова и снова, обматываясь якорями, цепями и связными нитями. Медленно спустившись с дерева, Гриммер прислонился к стволу и прикрыл глаза. Его обуревало тяжелое чувство, и он наклонил голову, чтобы изучить дыры на своем джемпере. Он взял его в руки, щурясь на мелкую вязку, потом ощупал брюки, грязные, но все еще целые. Гриммер щупал свою одежду, пытаясь понять, чья она, его или Генриха, и не мог ни найти, ни вспомнить отличия. Он опять взялся за джемпер, и спустя минуты мучительного размышления, все же пришел к выводу, что джемпер раньше принадлежал Генриху. Гриммер усмехнулся этой мысли, свесив голову, и зажмурился, пытаясь удержать улыбку на лице. У него все крутило внутри от волнения и этой необъятной тоски, но он продолжал улыбаться, несмотря на трясущиеся губы. Повернув запястье, он проверил часы на предмет повреждений и с облегчением отметил, что они пережили падение. С его губ опять слетел смешок, и Гриммер на секунду зажал нижнюю часть лица, прежде чем подняться, поправить на спине рюкзак и отправиться куда-то на север, вдоль склона. Один раз он остановился, чтобы обработать свои раны, а потом шел почти сутки, изредка совершая перерывы на еду. Когда он добрался до Ульма, он уже валился с ног от усталости и заснул в первой попавшейся гостинице, едва его голова коснулась подушки. Он давно не совершал таких длительных переходов, и его ослабшие мышцы кричали, а кости ломило. Гриммер очнулся, когда за окном была уже ночь. Он поднялся с кровати и вгляделся в свои наручные часы. Одиннадцать вечера. Гриммер принялся жевать губу, размышляя. Еще по прибытии в Ульм он хотел позвонить Генриху, но его тело было настолько измождено, что он едва сумел снять номер в отеле, где тут же упал на кровать и уснул. Кроме того, он до сих пор не был уверен, стоило ли ему звонить. Все эти часы, пока он шел, Гриммер считал у себя в голове. Двадцать четыре дня с тех пор, как он видел Рунге в последний раз. Тринадцать дней дней с тех пор, как он в последний раз слышал его голос. Около шести дней с тех пор, как Гриммер в последний раз ответил на его электронное письмо. Семьдесят шесть дней с тех пор, как он отправлял Рунге почтовую открытку. Гриммер чуть нахмурился, потирая ладонью лоб. Около двух дней с тех пор, как он потерял свой мобильный телефон. Около пяти – с тех, как перестал отвечать на электронные письма. В целом, рассуждал Гриммер, прошло слишком мало времени для того, чтобы у Рунге появился серьезный повод для беспокойства. Возможно, тот даже не заметил его отсутствия. Однако, зная отношение Рунге к его работе, Гриммер все же решил позвонить. Он сел за стол и положил ладонь на трубку телефона. Еще одна сторона, с которой современность его расслабила – он так привык набирать Генриха одним нажатием кнопки, что теперь ему нужно было время, чтобы вспомнить его номер. Гриммер приложил пальцы к виску и сидел так с полминуты, слегка раскачиваясь. После этого он решительно снял трубку и провернул диск. Он напряженно вслушивался в долгие гудки, считая секунды, но ему не отвечали. Гриммер положил трубку. Он был уверен, что номер был правильный. На всякий случай он решил набрать еще и домашний номер Рунге, но и там, к его удивлению, его ожидали гудки. Гриммер сильно нахмурился и поднялся с места, а затем, чуть помедлив, накинул рюкзак на плечи и двинулся к выходу. Его одолевали смутные, нехорошие предчувствия, но пока было рано делать выводы. Поэтому он решил, что ему стоило лично посетить Генриха. Возможно, тот даже мог помочь ему в этом деле, в которое он так безрассудно ввязался. И кроме того, они так давно не виделись… Гриммер качал головой, пока расписывался в журнале, и, расплатившись, вышел в ночь. Дорога заняла у него почти семь часов. В поезде Гриммер нехотя стянул с себя джемпер, чтобы выглядеть немного приличнее, и спрятал его в рюкзак, оставшись в рубашке и брюках. В тесном туалете ему наконец удалось привести себя в порядок; стоя перед зеркалом, он умылся, почистил зубы и частично отстирал одежду от грязи. В вагоне-ресторане он съел яичницу с колбасой и выпил кофе, а под конец даже вздремнул в своем купе, откинувшись на спинке сиденья и предварительно заперев дверь на замок. В Дюссельдорф он прибыл ранним утром. Гриммер шел по улицам города, глядя по сторонам. Желтое солнце брезжило сквозь дома и ветки деревьев, и навстречу ему уже спешили люди. Гриммер оглянулся, провожая взглядом одну молодую девушку в юбочном костюме, которая спешила к станции, а затем вновь побрел по тротуару. Он знал, что Генрих просыпается в полседьмого, и спешить было некуда. Когда Гриммер наконец подошел к его дому, он замер. Пожевав губу, он приблизился к двери и постучал. Никакого ответа. – Генрих? – позвал он, вслушиваясь. Гриммер еще раз постучал, потом позвонил в звонок. За дверью было тихо. Он вышел за забор и встал напротив окна, вглядываясь в него. Ни движения, ни света за занавесками. У Гриммера складывалась стойкое впечатление, что в доме никого нет, и не было уже какое-то время, но это казалось ему слишком странным, чтобы быть правдой. Он вновь вышел на тротуар, и прижал кулак к губам, яростно раздумывая. Простояв так с несколько секунд, Гриммер вернулся к двери и вновь постучал. – Генрих? – позвал он почти отчаянно и подергал за ручку двери. Она оказалась закрыта. – Прошу прощения! – услышал он слева от себя и отошел от двери. Из окна соседнего дома выглядывала пожилая женщина. – Прошу прощения, вы ищете Герра Рунге? – Прошу прощения за беспокойство, – ответно пробормотал Гриммер и подошел к окну. – Да, мне нужен Герр Рунге. Вы не знаете, где его найти? – О, нет, простите, – старушка с интересом разглядывала его, перегнувшись через подоконник. – Но, кажется, он куда-то уехал. В его доме уже несколько дней не горит свет. Извините за нескромный вопрос, но… – Несколько дней? – перебил ее Гриммер. – Вы можете сказать точнее? Когда именно он уехал? Старушка наклонила голову на бок. – Дня два или три назад, точнее сказать не могу, – она бы звучала сочувственно, если бы не любопытство, отчетливо сквозящее в ее голосе. – Простите, как вас зовут? Чтобы я знала, кто его спрашивает. – Э-э-э, – Гриммер запнулся. – Я… Я Ноймайер, фрау… – Шниттке, – помогла ему старушка. Ее выцветшие глаза смотрели на него добродушно, но что-то в ее взгляде настораживало его. – Мы хорошо дружили с фрау Рунге. Так жаль, что она уехала. Гриммер открыл рот, но не нашелся, что ответить. Старушка, однако, ждала, что он скажет, и он вынужден был пробормотать: – Да, это… это очень прискорбно, когда так происходит. Мои… сожаления ей и… и ее мужу. Бывшему мужу. Очень жаль, когда люди расходятся… так. Старушка покивала, удовлетворенная его ответом. Гриммер собирался было уже поблагодарить ее за помощь и уйти, когда она вновь заговорила: – Простите, если мой вопрос покажется вам бестактным, герр Ноймайер… Но я уже видела вас раньше, здесь, у герра Рунге. Вы часто к нему приезжаете. Скажите, вы… его близкий друг, да? Гриммер задрал голову, уставившись на старушку. Та обезоруживающе улыбалась ему, глядя на него сверху вниз. – Да, – наконец ответил Гриммер. Вопрос насторожил его, как будто это был не сам вопрос, а лишь преддверие его. – Да, пожалуй, я его друг. А в чем дело? – Понимаете, тут такие разговоры, – старушка заговорчески склонилась к нему, прикрыв рот рукой, и Гриммер испугался, что она сейчас вывалится из окна, – такие разговоры ходят, а еще то, как Ханна ушла от него… знаете, она мне кое-что рассказывала намеками – Ханна это фрау Рунге, если вы вдруг не знаете, хотя какая она теперь фрау Рунге, она теперь фройляйн Гертцхен, а потом будет еще какая фрау, да это и не важно! И ни одной женщины у него в доме больше не было, да и из мужчин никого, кроме вас, да и тот проездом. Но, раз вы его друг, то вы должны знать эти вещи. Поэтому скажите, герр Ноймаер… Старушка опустила голос до заговорщического шепота, по-прежнему прикрывая губы с одной стороны. Солнце светило так, что эта сторона здания была в тени, и ее лицо тоже. – Герр Рунге – гомосексуалист? – спросила она, комически расширив глаза. Гриммер продолжал смотреть на нее, не веря, что этот вопрос действительно прозвучал. На пару секунд он потерял дар речи. – Насколько мне известно, – наконец медленно проговорил он, – то нет. Кто вам об этом сказал? Старушка тут же прикрыла рот рукой, глядя на него почти с ужасом. – Грех-то какой, – прошептала она, покачав головой, а затем ущипнула себя за нос. – Значит, наврали. А я ведь им говорила, что не может… Герр Ноймаер, только не говорите ему, что я вас об этом спрашивала. Старые дуры насплетничают, а я потом от любопытства себе места найти не могу. – Излишнее любопытство это тоже грех, – нахмурившись, заметил Гриммер. – Что, прямо-таки сплетничают? Не уподобляйтесь им, фрау Шниттке, и не верьте. Старушка продолжала качать головой, глядя на него, и, не выдержав, Гриммер едко добавил: – Я так и знал, что все этим закончится. Это все из-за дряного мальчишки, – он махнул рукой, прощаясь со старушкой. При это он очень постарался не заметить, с каким любопытством после этого замечания у женщины засверкали глаза. – Спасибо вам за помощь, фрау Шниттке. Всего вам хорошего! – И вам того же, герр Ноймаер, – старушка улыбнулась, обнажая золотые коронки, и помахала ему в ответ.

***

Следующее место, куда решил отправиться Гриммер, была полицейская академия. По дороге он еще раз остановился, чтобы набрать Рунге через телефонный автомат, но тот опять не взял трубку. Гриммер цокнул, вешая ее на рычаг. Каждый новый виток событий вызывал у него все большую тревогу, липкую и неопределенную, и хотя Гриммер твердил себе, что у Рунге есть дела, есть семья, и что тот спокойно мог уехать на конференцию или по иным вопросам, что-то внутри него все равно трепетало от ужаса. Гриммер не мог отделаться от мысли, что исчезновение Рунге все же было связано с ним, тем или иным образом, и это подозрение заставляла его кожу покрываться холодной испариной. С этими мыслями он поднимался по ступенькам, ведущим к главному входу полицейской академии Северного Рейн-Вестфалия. Охранник пропустил его, мрачно осмотрев и списав с водительского удостоверения фальшивые имя и адрес. Гриммер виновато улыбнулся ему, понимая, что выглядит он, мягко говоря, не свеже, и пообещал, что не задержится тут надолго. Найти кого-то из профессоров не составило большого труда. Пройдя внутрь здания и немного поблуждав по коридорам, Гриммер приметил невысокого мужчину лет пятидесяти, толстого, седоватого, с красным мясистым носом и в очках с черной оправой. Мужчина шел в его сторону и явно спешил, комично помогая себе руками, так что полы его твидового пиджака метались у него по бокам. – Прошу прощения! – воскликнул Гриммер. Мужчина покосился на него снизу вверх, не сбавляя темпа, и Гриммер был вынужден перехватить его, удержав за предплечье. Тут уж мужчина воззрился на него в полной мере, не пытаясь скрыть удивления. – Прошу прощения за беспокойство, – повторил Гриммер, и на лице у него застыла маленькая, просящая улыбка, – но мне очень нужна ваша помощь. Скажите, вы знакомы с герром Рунге? Мужчина, который до этого яростно дергал рукав, пытаясь высвободиться, остановился, еще раз смерил Гриммера взглядом и поправил очки. – Конечно, – ответил он. – Герр Рунге. Он читает здесь курс криминалистической психологии… и, гр-кхм, кажется, оперативный розыск. Очень дельные курсы. А вы, собственно, почему спрашиваете? Мужчина сделал значительную паузу, с интересом разглядывая Гриммера через толстые линзы своих очков, и Гриммера вдруг осенило, что тот желает получить от него ответы не меньше, чем сам Гриммер нуждался в его помощи. Он расплылся в улыбке, и мужчина осторожно улыбнулся ему в ответ. – Прошу извинить меня за грубость, – проговорил он и так же аккуратно протянул руку Гриммеру, которую тот сердечно пожал. – Меня зовут Брандт. Я преподаю здесь поведенческую криминалистику, кое-что похожее на дисциплину герра Рунге. С кем я имею честь говорить? – Я Ноймаер, герр Брандт, – с готовностью ответил Гриммер. Брандт чуть наклонил голову, щурясь на Гриммера поверх очков. – Я друг герра Рунге. – Понимаю, – медленно проговорил Брандт. Очки съехали на кончик его мясистого, красного носа, и он поправил их пальцем. Палец у него тоже был широкий и как будто обрубленный. – Что ж… герра Рунге здесь нет. – В университете, вы имеете в виду? – поинтересовался Гриммер. Брандт опять украдкой посмотрел на него, и этот взгляд яснее любых слов дал Гриммеру понять, что тот не выложит ни одной карты, пока Гриммер не выложит своих. Вздохнув, он рассмеялся. – Вы бывший следователь, герр Брандт? Замечание повеселило профессора, и тот рассмеялся, сотрясаясь всем своим крупным телом. – Как вы угадали? – спросил он, не скрывая удовольствия. – Это насколько заметно? Улыбаясь, Гриммер приложил два сложенных пальца к виску, неосознанно копируя жест Рунге. – Профессиональная привычка, – пояснил он. – Я могу угадать человека по его привычкам, герр Бранд. – Это так, черт побери! – воодушевленно подхватил профессор. Слова Гриммера привели его в восторг. – Поразительно, вы буквально говорите словами герра Рунге. Как вам это удалось? Правильно говорят, рыбак рыбака… Он тоже вычислил меня почти сразу. Потрясающе. Да, я бывший судебный следователь, грубый практик в этой обители идеалистов и теоретиков. Позвольте, я тоже угадаю. Вы журналист? Гриммер замешкался всего на какую-то долю секунды. – Да, – слова сами слетели с его языка. Брандт погрозил ему пальцем, лучась от нескрываемого удовольствия. – Терпеть не могу журналистов, – сказал он почти с нежностью. – Но вам прощаю, потому, что вы друг герра Рунге и приятно удивили меня. Так что вы хотите знать? Впервые за весь разговор он развернулся к Гриммеру всем своим выпирающим животом, показывая, что готов говорить и слушать. – И не отпирайтесь, – добавил он. – Потому что ваш брат всегда хочет чего-то знать. Так уж он устроен. Можно сказать, у вашего и у моего брата одна суть и один хлеб, поэтому-то мы и так страшно враждуем. Гриммер покачал головой, широко улыбаясь. Этот одутловатый профессор вызывал у него симпатию, и, потянувшись к своему внутреннему ощущению, обратившись к себе, Гриммер догадался, нет, почувствовал, что нечто похожее по отношению к этому человеку должен был испытывать и Генрих, и лучшей кандидатуры для расспросов он не мог и представить. Его удача! Усмехнувшись, Гриммер потер нос пальцем. – Я не застал герра Рунге дома, – разом открыл он все карты. – Соседка сказала, что его нет уже два или три дня. Он не отвечает на звонки, и это показалось мне странным. Вы не знаете, где он может быть? Нутром Гриммер почувствовал, что обычная, безыскусная честность вызовет у Бранда самый благоприятный отклик, и не ошибся. Услышав его признание, тот подался вперед, удивленно округлив глаза. – Действительно? – спросил Брандт с отчетливым недоумением и пригладил волосы широкой, тупой ладонью. – Я не знал, что он куда-то уехал. Он ничего толком не сказал и просто уведомил, что в ближайшее дни будет отсутствовать на работе. Вот так… сказали, что он написал заявление среди белого дня, прямо во время занятий, закончил семинар и ушел. Студенты говорят, что он был до странного рассеян. – Рассеян? – жадно переспросил Гриммер. У него за пазухой будто поселился маленький, но крайне назойливый червяк, который пытался прогрызть себе путь сквозь ребра. Брандт покачал головой. – Чудовищно, – подтвердил он. – Я и сам видел. Мы часто пьем кофе вместе… Вы знаете, герр Рунге обычно невозмутим, как скала. Но тут было совсем другое. Он пожал плечами, а затем развел руками над головой. Это был мировой жест, будто профессор пытался охватить что-то непостижимое. – Когда он уехал? – коротко спросил Гриммер, не позволив тому сформулировать мысль. Брандт опустил руки. – В среду, – ответил он. – Как раз два дня назад. Бледный он был, герр Ноймайер. Очень бледный. Выглядел нехорошо. Я решил было, что у него что-то случилось в семье. Знаете, что-то с дочерью или внуком… Но раз вы говорите, что его не было дома – ума не приложу, куда он запропастился. Вы говорите, он не отвечает на звонки? Гриммер молчал. Теперь-то он почти наверняка знал, что произошло, и это его совсем не радовало. Червяк наконец добрался до его сердца, и теперь время от времени Гриммера будто окатывало гнилой кровью изнутри. Ему было одновременно жарко и холодно. Он не помнил, когда в последний раз ему было так страшно. – Вы проводите меня до профессорской? – пробормотал он. Брандт продолжал растерянно пялиться на него. – Мне нужно воспользоваться телефоном. – Да ведь я и сам туда иду, – мужчина резко развернулся, поправив очки на носу. – Черти, у меня же был перерыв, я хотел выпить кофе! А теперь у меня лекция через десять минут. Вы сожрали весь мой перерыв, герр Ноймайер. Впрочем, я на вас и за это не сержусь. Такой уж вы народ, журналисты. Он вновь заработал руками, быстро семеня по коридору и к лестнице, и Гриммер смиренно последовал за ним. В профессорской оказались еще три преподавателя. Двое вели беседу, третий просматривал распечатанные листы. – Коллеги, – огласил Брандт, ступая в профессорскую. Мужчины тут же перестали разговаривать, обратив свое внимание на него. – Вот ты где, Штефан, – сказал один из них, молодящийся блондин в безвкусном, серебристом пиджаке и с голубой бабочкой. – А мы уже думали, куда ты запропастился? Брандт отступил в сторону, указывая на Гриммера. Тот тут же шагнул за порог, опустив голову в приветственном кивке. Глазами он уже искал телефон, и, обнаружив его на столе возле комнатных растений, тут же направился к нему. – Это герр Ноймайер, – тем временем объяснял у него за спиной Брандт. – Он сказал, что Рунге куда-то пропал. Видимо, хочет ему позвонить… – А кто он? – спросил другой голос, по-видимому, принадлежащий второму мужчине. Брандт что-то ему ответил, но Гриммер уже не слушал. Все его внимание было обращено на гудки. Три гудка, четыре… Гриммер едва заметно сглотнул. Его сердце так тяжело и беспокойно билось, что он слышал его в ушах. Его стук почти заглушал гудки. Пять гудков, семь… Гриммер принялся нервно жевать губу. Он стоял в неловкой позе, уперевшись ладонью в спинку стула. Внезапно он услышал в трубке щелчок. “Рунге,” возвестил раздраженный, но до боли знакомый голос. Услышав его, Гриммер почувствовал, как сердце разом подступило ему к горлу. “Я сейчас занят и не могу говорить. Если это по поводу моего отсутствия, то вы вольны выбирать, оставить меня в качестве вашего сотрудника или отпустить. Закон на вашей стороне.” – Привет, – быстро проговорил Гриммер. – Это я. В трубке повисло оглушительное молчание. Гриммер так сильно закусил нижнюю губу, что почувствовал на зубах кровь. Тишина все тянулось, и он знал, что Брандт и остальные тоже прислушиваются к разговору. Отстраненно он подумал, есть ли где-то в профессорской параллельный телефон. “Как давно ты здесь?” проговорил Рунге, и от его тона Гриммер почувствовал, что задыхается. Рунге пытался придать своему голосу нейтральные интонации, но в них все равно сквозил лед, так что выходило как-то холодно и шепеляво. – Недавно, – выдавил он, молясь, чтобы его голос не выдал иррационального страха, который он в этот момент испытывал. – С шести… нет, с пяти утра. Я, э-э-э… я пытался позвонить тебе, но… “Оставайся здесь,” скомандовал голос, и Гриммер невольно съежился. “Никуда не уезжай. Жди меня. Ты понял?” – Я подожду тебя возле дома, – промямлил Гриммер. “Я буду только через пять часов, не раньше. Оставайся в городе.” – Хорошо. Я все равно… Щелчок обозначил окончание разговора. Сглотнув, Гриммер медленно опустил трубку на рычаг и обернулся. Все четверо профессоров смотрели на него, как на некого загадочного зверя, и с ослепительной ясностью Гриммер вдруг осознал, как непозволительно глубоко, позорно и непрошено он только что позволил себе вторгнуться в личную жизнь Рунге. Ничего не говоря, он тряхнул головой в кивке и стремительно вышел за дверь.