Балерун

Канун нового года. За окном уже было темно. Небо то и дело озаряли яркие вспышки салютов. Всё вокруг было преисполненно атмосферой праздника. Маленький Антон лежит на старом затертом ковре, активно рисуя в альбоме свою семью у новогодней ёлки. От стараний сделать как можно лучше, мальчик высунул язык и мало что замечал вокруг. Рисунок был закончен, и, с большой гордостью, любуясь своим творением, Тоша аккуратно вырывает листок и кладёт его под ёлку. Малышу хочется уже показать маме, гремящей на кухне утварью, что же он так старательно выводил на бумаге последние полчаса. Но желание дождаться отца и презентовать работу под бой курантов обоим родителям было сильнее. Уже предвкушая то количество похвал, что он получит, ребенок идёт на кухню. Карина Петрова резво кромсает овощи на доске, иногда отрываясь и мешая в кастрюле свёклу. Антон тихо садится на диванчик у окна и наблюдает за руками матери. — Мама? — Ммм? — А можно я телевизор посмотрю немного? — Конечно, зайка. И внимание женщины снова возвращается к готовке. Антон больше её не отвлекает и включает телевизор. По каналам в основном крутят какую-то откровенную муть с новогодней тематикой. Внимание привлекает концерт, на котором мужчина порхает по сцене. Карина отрывается от готовки и с улыбкой смотрит в экран. — Это же «Кармен». Какая ностальгия. Мы с бабушкой когда-то, когда я была примерно как ты, ходили на него в театр. В каком же она была восторге и все говорила, как бы хотела увидеть своих внуков в балете. Ведь и сама она была на сцене почти всю свою жизнь… — А почему не тебя? — удивился мальчик. — Ох, Тошенька. Тогда бабушка уже поняла, что сцена — это не моё. Она увидела мой талант в другом. — Да! Ты очень хорошо работаешь с цифрами… — Антон замялся, — работала… — Ой, ну не расстраивайся. Не так уж эти цифры мне и нравятся. Да и мне гораздо более приятно проводить время с тобой. — женщина тепло улыбнулась. Антон польщённо покраснел и вернулся к созерцанию происходящего на экране. Мальчик не улавливал сюжет, все его внимание было направлено на выступавшего. Движения были наполнены грацией. Мужчина то плыл, то резко выпрыгивал, то замирал, как настороженный олень от хруста ветки, и снова срывался на бег, чтобы совершить прыжок. Тоша не мог оторвать глаз от экрана. Танец завораживал, хотелось смотреть вечно. Но сцена закончилась и программа переключилась на мужчину. «Знаете, первый раз в Большом я танцевал «Щелкунчика». Я был молод. И мне хотелось, чтобы все было идеально. Но мне было так страшно, что я почти не мог танцевать. И вдруг… Вдруг маленькая девочка в кулисах — лет десяти, не больше — дотронулась до меня, вот так. Ее глаза светились ожиданием чуда. И это придало мне такую уверенность и силу, что я смог продолжить.» Мужчину что-то спросил репортёр, Антон не слышал. Внимание было только на том, что расскажет интервьюируемый. «Ха-ха, хороший вопрос. Театр, сцена — это искусство. Это не только тело, но и душа танцора. И если есть в человеке запал, есть в нём душа, лежащая к танцу, есть прилежность и готовность совершенствоваться и совершенствоваться, пока не достигнешь пика собственных возможностей, а потом ещё и подпрыгнуть на этом пике, не сорвавшись вниз, то нужно хватать его срочно и бежать раскрывать потенциал.» Антон продолжал смотреть на улыбающегося мужчину. Мальчик был в полном восторге от увиденного и услышанного. Он подумал, как бабушка бы обрадовалась, если бы он тоже танцевал. Мама несколько раз показывала на старой кассете запись бабушкиного последнего концерта. Пусть ещё молодая на тот момент Лидия Петрова не была примой, и занимала место в кордебалете, Тоша был в полном восторге, что, мол, вот, это его бабуля там, на сцене, яркая, живая, улыбающаяся широченной улыбкой и грациозно выполняющая пируэты вместе с другими женщинами. Теперь он увидел, что мужчины тоже могут так резво порхать, как и его бабушка, как и другие женщины. И глаза мальчика горели восторгом и желанием продолжить дело Лидии Петровы. — Мама, — почти шепотом сказал малыш, — я хочу быть как тот дядя… Как бабуля. Карина Петрова обернулась, смотря на сына с некоторым недоумением. Неужели её мать передала через поколение любовь к балету? Женщина мягко улыбнулась и игриво спросила Антона: — Ты уверен? Это достаточно сложно. Тебе надо будет усердно трудиться, чтобы стать как бабуля. — Да! — Тоша от порыва даже вскочил с дивана, но тут же замялся, — То есть, да, я бы хотел танцевать. Можно? Мама рассмеялась робости своего сына, вытирая руки полотенцем. Она подошла к мальчику, опустилась на колени и потрепала его по светлой во всех смыслах голове. — Конечно можно, зайка. Давай попробуем. — она поднялась и обернулась на дверь из кухни, вспоминая куда убрала литературу своей матери, — Только для начала, давай ты почитаешь бабушкины книжки про азы балета. По ним я тебя поучу, а потом запишем тебя на кружок. Там уже тебя научат большему. — Я буду как бабушка? А как дядя со сцены? — Антон восторженно смотрел на маму, как на снизошедшее к нему благословение вечного счастья. — Не знаю, не знаю. Если хорошенько постараться, то думаю очень даже. А если вообще поусердствовать, то даже лучше! Карина пошла в гостиную и стала копаться в шкафу. Антон пришел за ней и сел рядом, в нетерпении осматривая обложки книг, что его мать откладывала возле шкафа. Он не смел, при всем желании, дотронуться до кладезя знаний, будто вся перспектива стать танцором балета растает как дым вместе с книгой, как только та окажется в его руках. Мама открыла одну из книг и подала сыну. — Вот смотри, тут позиции, а тут теория. Ты пока осваивайся, я оставлю тебя ненадолго, там салат нужно дорезать. — женщина поцеловала Тошу в лоб и уже на выходе из комнаты обернулась, — Приходи если что, спрашивай. Хоть чем-то, но помочь я смогу. От мамы я многое узнала. Антон благодарно кивнул и устремился в книги. Медленно, предложение за предложением, мальчик внимал тексту. Он перечитывал, пока не удостоверится что понял. Ночь окончательно сгустилась. Домой вернулся отец. — Что читаешь, Тош? — спросил мужчина, заглядывая в книгу — Балет? А зачем тебе? Антон поднял глаза, полные радости и на одном дыхании выпалил: — Я хочу быть как бабуля! Я буду заниматься балетом! — Ох, Антон, это сложно, да и дело это особо не мужское. — Но я видел дядю по телевизору! Он танцевал и очень красиво. Даже не как бабушка, он был один на сцене. Все ему хлопали в конце. А потом он сказал, что балет это для тех у кого есть запал. Я очень хочу быть как он. Мужчина потер переносицу. Устои «мальчики не танцуют», «дело не мужское», явно в нём вопили. Но чувство, что его ребёнок впервые в своей маленькой жизни увлечен настолько, что, не очень хорошо умея читать в свои-то пять лет, корпел над книгой, придавало гордости и глушило всё остальное. Поднявшись, он потрепал мальчика по голове и пошел на кухню к жене, обсуждать увлечение сына. Дебатов, к счастью, не случилось. Оба родителя пришли к выводу, что ребенку стоит дать попробовать и уже от этого отталкиваться. Вплоть до боя курантов и речи по телевизору Антон не отрывался от чтения. Когда родители пришли в гостиную, сын уже неловко, но усердно пытался повторить позиции с картинок в книге. Карина тихонько засмеялась, подходя и обнимая мальчика со спины. — Пошли, балерун, уже куранты. — сказал отец. Антон отправил родителей на кухню, а сам достал свой рисунок и с ним прибежал к столу. Родители похвалили сына. И сразу же после тоста отправились вешать очередной шедевр в комнату сына над его кроватью. *** Антон занимался с усердием. Мама была только рада разбавлению ежедневного быта тренировками сына. Дома он научился садиться на шпагат и знал самые базовые элементы балета. Мальчик отказался от любых подарков на свой день рождения, и попросил сохранить деньги на балетный кружок. А после, утром ему вручили коробку с парой балеток внутри. Антон усердно трудился вплоть по поступления в кружок. За полгода его балетные тапочки сильно стёрлись от постоянных занятий. *** Карина вела раскрасневшегося от радости и мандража Антона в секцию балета. В группе его сразу же обступили девочки, расспрашивая, как он пришел к идее танцев и просто сплетничая. Антон сначала вел себя холодно, но поняв, что здешний коллектив не сулит ему проблем, открылся и начал активно общаться с остальными. В женском обществе, будучи единственным мальчиком, он не почувствовал себя лишним, и это сыграло на руку. На пути домой, после долгих трёх часов занятий, Антон не замолкал ни на секунду. Рассказывал матери как все прошло и что они делали. Мама устало смотрела на сына с улыбкой. Надо же, её сын, внук её матери — человек балета. Женщина взглянула на небо; где-то там Лидия Петрова, танцовщица кордебалета, радуется, смотря на внука, что так яро влюблен в дело танца. *** Шли годы. Антон окончил балетную школу с отличием. И поступил в балетное училище сразу же. Он уходил из дома в зал и тренировался до ночи. Парень там буквально жил. Там делал уроки, там ел, там занимался. Тренер хвалила его. Нашлись друзья, в школе дела шли в гору, дома идиллия. Так было ровно до момента, когда однажды Антон вернулся поздно после тренировки и застал мать, кричащую на отца посреди гостинной. На полу стояли коробки и сумки среди моря разбросанных вещей. — Ты совсем сошел с ума? — кричала мама непривычно высоким и уже хрипловатым голосом, ругань, судя по всему, уже была довольно продолжительной. — Что ты за человек такой? Чем ты думал? У нас сын в балетном училище, а дочь только в школе приняли, и ты хочешь это все пустить коту под хвост? Детям нужна стабильность! Антон в почти выпускном классе! А ты хочешь чтобы он школу заканчивал в каком-то Богом забытом захолустье? Ты непроходимый дурак! Вот ты кто! Машинку ему, понимаете, захотелось побыстрее купить. Почём нам банки с их кредитами? Зачем же? — женщина с глухим звуком кинула в коробку свой любимый свитер. — Есть же микрозаймы с настолько грязными деньгами, что потом сто лет не отмоешься! Так там же ещё всё под проценты бешеные! Ты ребенок, ребенок, ей-Богу! И теперь мы как преступники едем жить в посёлок незнамо на сколько, незнамо на каких условиях, лишь бы нас твои коллекторы на уши не подняли и не убили! Отец не прерывал разъяренную женщину, потому что понимал, что это чревато. Он просто сидел на диване и молча сверлил глазами руки, сцепленные в замок. Мама заметила сына в коридоре и замерла. Через несколько секунд зрительного контакта, во время которого оба не совершили ни единого движения, она, будто опомнившись, тихо произнесла: — Антон, мы завтра уезжаем. Ты наверное уже все слышал. Мне жаль, что так происходит, но тебя здесь оставить мы не можем. Они знают тебя. Я боюсь, что они могут тебя поймать или что-то с тобой сделают. Мир Антона словно остановился. Завтра он будет лишен многих вещей, ставших уже слишком привычными. Он не станцует в театре роль, что готовил последние несколько месяцев, не увидит знакомых и друзей, не сможет ходить тренироваться в оборудованный зал; он закончит школу и выпустится в каком-то захолустье, он больше не будет в городе, где все доступно прямо под боком. Парень твердил себе, что ничего уже не поделать. Отец своё получил от матери, а он мало что может поменять сейчас. Но желание разбить что-нибудь все кипело в душе. Антон пошел на кухню, и грузно опустился на стул. Предмет мебели жалобно скрипнул. Он набрал на городском телефоне номер тренера. Их разговор состоял из обоюдных извинений, пожеланий и грусти расставания. — Тох, ты только не бросай. У тебя талантище. И телом ты сложен, и душой. Если всё же надумаете вернуться, я всегда тебя жду. — парень ощутил щербатую улыбку. — И ещё, звони мне иногда, я буду диктовать тебе программы. Отрабатывай их и свою партию в спектакле. Это, конечно, плохо, что я тебе показать не могу, да и прикрикивать теперь на тебя некому. — она наигранно грустно вздохнула, — Ну, что это я, всё о печалях, да горестях. Давай, Тошка, свидимся. Удачи тебе там и главное продолжай заниматься. Распрощавшись, Антон вернулся в гостиную. — С кем говорил? — Карина с усердием заклеивала коробку, на боку которой было выведено «мама, одежда, посуда, СТЕКЛО». — Да с тренером. Сказал, что приходить больше не смогу и объяснил ситуацию. — парень надавил на уставшие глаза ладонями, — Ма, а что брать-то с собой и в каких объёмах? — Собери по первой необходимости, остальное мы продадим, чтобы коллекторы не вынесли и чтобы как то жить первое время. — последнюю реплику она говорила с нажимом, косясь на мужа. — В новоиспечённой машине есть место ещё на одну коробку и, думаю, на твою спортивную сумку и рюкзак. Коробку тебе придётся делить с Олей. Зайди к ней кстати, проверь, как она. Антон прошел по коридору к комнате сестры. Постучал. — Оль, это я. Можно? — Заходи… Девочка плакала. Это было явно слышно по надрывной интонации. Петров зашел. На кровати водрузилась груда из одеял, подушек, игрушек и одежды. Оля была в этом коконе. Антон присел на кровать рядом, насколько позволяла груда вещей. — Оль, ну что ты. — он положил руку примерно туда, где, по очертаниям, была макушка его сестры. Он попал точно в цель. Девочка вздрогнула и всхлипнула. — Давай, вылезай сюда. Поговорим. Ну или просто посидим. Вместе легче. Под одеялами закопошились, и Оля вылезла. Детское личико выглядело словно постаревшим. Глаза опухли и раскраснелись. В контрасте с немного бледной кожей это выглядело нездоро́во. На лбу залегла морщинка. Девочку всю перекосило и она вжалась в брата. Её потряхивало. Антон мог понять её переживания. Пусть она и не знала всю картину в деталях из первых уст, но вероятно всё слышала, ведь мать кричала довольно пронзительно, а прекрасной звукоизоляцией их квартира похвастаться не могла. Оля сейчас ещё мала для таких резких перемен, ей всего десять лет. А от бессилия, ведь выбора у неё нет, девочке ещё хуже. Вся ситуация её буквально задавила, опустившись тяжёлым грузом на детские плечики. Антон молча сидел с ней, гладя по спине и волосам. Он чувствовал влагу у себя на животе, куда утыкалась Оля. Девочка уже почти перестала дрожать, надрываясь. Парень знал, ей стоило поплакаться. Теперь останется безразличие хотя бы на ночь, чтобы она могла выспаться перед морально тяжелым днём. — Оль, давай, поднимайся. Слезы вытрем. Хочешь, мультики посмотрим? А потом можем все твои кассеты с собой взять. Там должен быть телевизор. Я ужмусь, и всё влезет! Девочка отстранилась от кофты брата, оставив на ней мокрый след, и начала утираться рукавами кофты. — Тоша, я… Я не хочу уезжать. Как же Маша с Вероникой? И другие ребята из класса. Я не хочу их бросать. Я не хочу в новую школу, там новые дети. Я боюсь. Антон обнял сестру. Они сидели так несколько минут, молчали и легонько покачивались из стороны в сторону. Это явно помогло Оле принять ситуацию. — Что будем смотреть? — Давай «Золушку». Сестре действительно полегчало. На середине кассеты она разговорилась, делясь опасениями, мыслями и о многом другом. Меньше всего хотелось, чтобы Оля грустила из-за родителей. Она такая солнечная и нежная. Петров обязан её оберегать от жестокостей мира. Досмотрев, дети разошлись. Антон собирал свои вещи. Выходило немного. Бо́льшую часть спортивной сумки занимал балетный инвентарь и минимальное количество одежды. Главным модником на новом месте ему явно не стать. Да и не особо-то и хотелось. Роясь в шкафу, в самом дальнем углу парень нашел кардиган, что на прошлый Новый год связала ему бабушка по отцовской линии. Поддавшись порыву, Антон надел предмет одежды на себя. Он по прежнему висел мешком и пах как-то по-новогоднему; и вопреки стереотипам о «бабушкинских» вязаных поделках совершенно не кололся, а даже был приятно мягким. Кардиган полетел в сумку с вещами. Зачем и почему себя сейчас спрашивать не хотелось. А что действительно Петров желал, так это дать себе хоть немного побыть нерассудительным. *** За окном плыли однообразные пейзажи. Заснеженное поле, пролесок, дремучий лес, рощица. Если какой-нибудь местный художник писал бы картину по здешним видам, то ему понадобились бы только две краски: чёрная и белая. Оля сидела рядом и задумчиво смотрела в окно. Предположить, что у неё крутилось в голове не было уж такой сложной задачей. Как и Антон, она думала о школе, и какие приключения её там ждут. Петров не решился беспокоить сестру словестно. Последний час езды в машине царила гробовая тишина, которая сгущалась над передними сиденьями, где, собственно, и сидели её зачинщики. Отец и мать разругались ещё на этапе сборов, а к моменту погрузки в машину, ситуация лишь усугубилась. Антон пододвинул свою руку ладонью вверх к девочке. Она повернулась, взгляду постепенно вернулась осознанность; посмотрела в лицо брата, потом на протягиваемую конечность, тепло улыбнулась и сгребла большую руку в свой маленький, но тем не менее сильный захват. Новый дом встретил их не слишком радушно. До ворот, а после и до крыльца пришлось добираться через высокие сугробы. Петровы старшие передвигались довольно сносно, а вот маленькой Оле, которая не могла похвастаться высоким ростом, было тяжко. Она тонула в снегах по пояс, изрядно уставшая и взмыленная; но героически всякий раз отказывалась от предложенной помощи. Постройка скрипела, гудела и ухала. Для уставшего мозга Антона эта какофония звучала так, словно дом был живой, дышал и негодовал приезду чужаков. Потряся головой и успокаивая разбушевавшуюся фантазию, Антон отправился обратно к машине за своими вещами. Справившись с электрическим щитком и обретя такую простую человеческую радость, как наличие электричества, семья вздохнула полной грудью. Комнаты распределили быстро. И обустройство на новом месте пошло полным ходом. Дома пахло как-то по-своему. По наблюдениям Антона, ни одно место не имело схожего запаха. Это здание словно было закачано запахами старости и влаги. Не самое приятное сочетание, но человек быстро приспосабливается к неудобствам, игнорируя их, хоть на это и тратится уйма сил. Вот и сейчас Антон чувствовал себя донельзя изнемождённым. Таскание коробок, разгрузка и обдумывание бытовых проблем, которые всё появлялись и появлялись, словно им не было конца, забирали силы с таким усердием, что, как только начало вечереть, парень уснул глубоким сном, просто присев на застеленную кровать. Очнулся Антон от того, что мать тормошила его. — Сколько я спал? — Не знаю, Тош. Ты мне скажи. — и опережая следующий вопрос ответила, — Сейчас девять вечера. Антон вскочил на кровати как подстреленный. Его сумка стояла нетронутой, за что он был тихо благодарен матери. Хоть и скрывать ему было нечего. Но всё равно душу грел факт, что Карина не тронула его вещи. Спустя ещё полчаса ленивого копошения по малым пожиткам и скрупулёзного прикидывания что и куда положить в немногочисленной мебели, Петров постучал к сестре. Девочка уже разложила всё её имущество и разбиралась с телевизором в комнате. Антон в который раз поразился количеству кассет с пестрыми названиями на них. Здесь его помощь не была нужна, так что он решил пойти помочь родителям внизу. Когда он спускался по лестнице ощутил контраст температуры верхнего этажа и нижнего. На втором этаже было гораздо более душно и тепло, нежели чем на первом. На кухне гремела мама, в гостиной бубнил телевизор. — Мам, тебе помочь? — Антон мялся на пороге. — Ой, Антон, да. Как раз нужно повесить шторку на окно. Я совершенно ничего не успеваю. — Хорошо. Над окном победным флагом повисла штора. — Спасибо, зайка. Сходи, пожалуйста, за водой для ужина. Ведро в коридоре. Иметь электричество ещё не значило, что другие удобства включены, как, например, водопровод и туалет в доме. За водой Антон ходил долго. Пусть отец и расчистил дорожку от крыльца до ворот и до колодца, на улице часов с шести вечера мело с такой силой, что результаты его трудов исчезли практически бесследно. Добраться до колодца было безусловно трудно, а идти обратно с огромным ведром было ещё сложнее. Петров не привык к таким бытовым трудам от слова совсем. Его заносило снегом, ветер резал по щекам, белые хлопья липли на ресницы и стёкла очков. То и дело парень останавливался и протирал очки, но лучше не становилось. Он лишь размазывал снег, оставляя разводы на линзах. Уже стоя на крыльце, Антон со вдохом облегчения победно стукнул ведром о дерево. Освободив руки, он обернулся и осмотрел кривую дорожку на снегу. По ней он, менее чем минут пять назад, пробирался с тяжеленым ведром наперевес от злосчастного колодца. Понимание факта, что это не последний раз когда он делает нечто такое, вызвало нервный смешок. Ну что, колодец, мы с тобой ещё скоро повидаемся. И правда повидались очень скоро. После ужина понадобилось много воды на помывку посуды, уборку, стирку и на самих себя. Но на этот раз страдал не один Антон. Петров старший отправился с ним с ещё одним ведром, которое нашлось на разборках пыльного чердака. Этот день выбил большую часть сил из парня, а импровизированный душ в виде ковшика и таза, где была смешана кипячёная и ледяная колодезные воды, так вообще отобрал последние. Желание спать туманило рассудок, заставляя думать об этом почти всё время. Через пару часов помощи по дому, которые ощущались так, будто были длинною в вечность, Антон добрался до манящей кровати и, как только укутался в одеяло, сладостно забылся сном.