Балерун

То происшествие Рома благополучно списал на ошибку восприятия порыва, а если и доходило до самоанализа, то спасало «один раз — не пидарас». После того происшествия изменилось одно: он всё больше разглядывал и замечал мелочи поведения и внешности Антона. Его любовь сидеть с хотя бы одной ногой на стуле, привычные действия в той или иной ситуации, расположение родинок на лице и шее, кривоватый нос и сколотый зуб после той драки на дискотеке, небольшой шрам на ладони, как оказалось, от ожога, когда в детстве Петров, задумавшись, взял голой рукой раскалённую кастрюлю за ручку. И это всё было так занятно подмечать, каждый раз словно заново. *** У Антона не было варежек. Долго он пытался согреть руки дыханием или в карманах куртки, но выходило уж очень плохо. Пальцы, и так бледные, белели почти до цвета снега. А Рому всякий раз коробило. Сначала было достаточно обещания Петрова по приходе домой отогреться от плиты. Пятифан сам не имел ничего, чем можно было бы поделиться, чтобы согреть несчастные культяпки друга. Но у него были извечно тёплые руки. Сначала боролся с навязчивой идеей, но проиграл в один из разов, когда они шли по тёмной улице, после тренировки Петрова. Антон в который раз остановился и начал растирать руки, они тряслись и побелели на кончиках пальцев. Рома мысленно ругнулся, костеря весь свет, и решительно загрёб конечности-ледышки в свои пятерни. На душе как-то так хорошо стало. Легче что ли. Антон посмотрел на комок из рук и поднял голову, улыбнувшись. Лицо его слабо было видно, до ближайшего фонаря далековато. Оно и к счастью. — Спасибо. — виновато протянул Антон. — Ага, заебал уже своей мерзлявостью. Руки как у трупа, скоро отвалятся поди. — сам не зная почему огрызался Рома. — Да, ты прав, прости. Повисло молчание. Странный коктейль из эмоций бурлил внутри. Хотелось отпустить поскорее и уйти, а ещё хотелось стоять так вечно, пока не умрешь от холода. Вон, уже и колени в растянутых трениках предательски подмораживало, а на голые уши садились снежинки, неприятно щекоча. Антон пошевелил пальцами, выводя из раздумий. — Надо будет попросить отца привезти варежки из города. И тебе, и мне. — Да нахер мне они. — Не знаю. Но пусть будет как подарок. Полезно и на память. Внутри снова боролись нежелание того, чтобы у Антона были варежки, ведь хотелось снова так стоять и глупо глазеть в одну точку, не зная куда деться, и желание, чтобы руки друга были в относительном тепле. — Ром, я согрелся немного. Давай, пойдём быстрее, а то ноги подмерзают. Зайдёшь сегодня? Роме остаётся лишь кивнуть, ещё немного времени с другом всегда хорошо. Контакт разрывается, в руках становится как-то пусто. Надо поскорее запихнуть конечности в карманы, а то так и останется стоять как истукан в той же позе. Проходя под фонарём Рома поглядывает на Антона. Щёки и нос раскраснелись от мороза, из-под шапки лезут бараньи кудряшки, губы опять разгрызаны до кровавых корочек, а на ресницах снежинки. Неожиданно Петров тоже поднимает взгляд, заставая врасплох. Но почему-то Пятифана не одёргивает. Антон криво улыбается и отводит глаза, смотря себе под ноги, теребит рукой кудрю на виске. Нервничает или смущён. Всё-таки у Ромы отличная наблюдательность. *** Сегодня снова дискотека. Выкрасть из отцовского скудного гардероба чёрную рубашку не составило большого труда, остальное было тем же, что и в прошлом году. Зачем ему что-то выдумывать? Покрасовавшись перед Олей, получив удовлетворяющее «ну жених», спустился вниз, напомнил матери на кухне куда идёт. Она даже проявила некоторую реакцию. Женщину было неимоверно жаль. Недавно Антон провёл с отцом воспитательную беседу, но больших плодов это, к сожалению, не дало. Борис, как считал Петров, был непробиваемо самолюбив. Он никак не мог признать, что бóльшая часть вины в неудачном семейном положении крылась именно в нём. Что уж говорить о состоянии его жены. Отец считал, что он вообще не повинен, а Карина сама себя довела и придумала лишнего. Спорить с такими людьми — долбиться в закрытую дверь. Да и к тому же непомерно утомительно. Так что дальнейшие попытки вразумить родителя Антон оставил. Реанимировать мать надо было самому. За калиткой ждал приятный сюрприз: под забором на кортах сидел Пятифан и курил. Рома обернулся на скрип калитки и приветственно кивнул. Пожали руки, поздоровались. — Не ожидал тебя здесь застать. — От меня так легко не отделаться. Будешь? — Рома протянул косяк. — Последняя. — Чёрт, а я на тебя надеялся, сегодня только свои закончил. — принимая предложенное, раздосадовано протянул Антон. — Айда тогда в ларёк. Пятифан любил делиться. Материально. До словесных откровений он пока не дорос. Особенно приятно было делиться с Петровым. Чувство гордости за себя, когда помогаешь нуждающемуся — что-то в этом роде. *** Только под фонарём у ларька, Рома смог заметить тёмную краску вокруг глаз и блеск на губах у Антона. — Тебя чё мелочь раскрасила? Антон сначала взглянул на Пятифана с непониманием, а потом его будто осенило и он смущённо улыбнулся. — Ну да. Оля не раз говорила, что мне идёт, да и не особо вызывающе вроде. Или слишком всё-таки? — он вопросительно уставился, а Роме казалось будто Антон заглядывает ему в самую душу. Не хотелось признавать, но Оля была чертовски права. Бледному Петрову с его большими серо-голубыми глазищами чернота шла. Да и губы выглядели лучше, не такие ссохшиеся и надтреснутые от мороза, как у Пятифана. — Да ниче. Мадама зачётная. — Кстати о мадамах. — Петров достал руки из карманов и дал разглядеть переливающийся нежно-розовый лак на ногтях. — Тоже Олина работа. Шантажировала, что не будет со мной общаться и в сочинении забудет о брате. — Мать-моя-женщина. Во ты свою пигалицу разбаловал к хуям. Воспитал шантажистку. Точно мадама теперь. — Рома продолжал как завороженный разглядывать блёстки. — Ладно, будешь со мной ходить. А то второе искривление носа с такими прибамбасами тебе предписано. — Спасибо, успокоил. — рассмеялся Антон, открывая пачку. *** Знакомые Ромы натащили алкоголя. Особый почерк — в пачках из-под сока. Хотя, может это и классика, Антону не довелось узнать. Зато распробовать удалось. Пока Пятифан заговаривал ему зубы в стакан лилась прозрачная жидкость. Почти отпившему Петрову в нос ударил удушающий запах. И только он поднял глаза и открыл рот, чтобы задать уточняющий вопрос, как Рома влил в себя весь стакан залпом, а после затряс головой как мокрая собака. — Водка что ли? — Антон принюхался ещё раз. — Ух, да, она самая. — Пятифан утёрся рукавом. — Мда, у нас после занятий в училище только кофейком баловались. — Значит, самое время попробовать. — словив смятение в лице друга, Пятифан с силой опустил руку тому на плечо и слегка тряхнул. — Да не боись, ниче не будет. Я прослежу. — Тогда я всецело на тебя полагаюсь. Не просри моё доверие. — сказал Петров и сделал решительный глоток. По горлу словно наждачкой прошлись. Ну, или, как минимум, протолкнули кактус. Лицо само собой скривилось. И Антон кашлянул пару раз, прикрываясь. — Ой, ух. — слова не выходили. — Во-во. Так держать. Давай, допивай. Антон послушно влил в себя остатки из стаканчика. В животе слабо затеплилось. Петров опёрся на парту с напитками, осмысляя выпитое. — С первым разом. — Пятифан пару раз долбанул по спине. Петров лишь мотнул головой в знак благодарности. Тепло растекалось. Медленно так. Словно от пупка. Когда во рту пропал привкус алкоголя, Антон выпрямился. Вовремя: их как раз заметили Полина и её подруга. Девушки подошли, поздоровались. — Хорошо выглядите. Тош, что с тобой? — «Подлецу всё к лицу.» Он? Первый раз случился. — ответил за товарища Рома. — Господи, ты его мне не спаивай, а то на британский флаг порву. — пригрозила Морозова. Пятифан поднял руки в примирительном жесте. Девушки пригласили танцевать. Антона потянули со всеми. В толпе Петров заприметил Бяшу с его избранницей. «Хорошая пара» — пролетело и испарилось в голове. *** Музыка постепенно отходила на второй план. Тепло добралось до головы. Было невероятно невесомо. Антон чувствовал себя медузой среди сотни подобных себе и следовал за толпой. Второй или третий стакан прошел лучше. Рома любезно разбавил на этот раз настоящим соком. Становилось так весело и легко. Хотелось хихикать. Танцы давались свободнее. Мир вокруг — пятна и вспышки, что то подлетают, то падают. *** Музыка доносится приглушенно. Они сидят на лестнице, ведущей на второй этаж здания. Рома сдержал слово — следовал везде за Антоном, чей организм очень резво отреагировал на алкоголь. Петров безудержно улыбался и всё норовил улечься куда-то. В итоге, удовлетворённо вздохнув, примостился на плече друга. Чужое тепло было приятным. Лучше того, что волнами расходилось от живота. Подобно коту Антон потёрся макушкой о щёку Пятифана. На руке приглушённо поблёскивал бисерный цветастый браслетик, что он выпросил у какой-то девушки из параллели, чьё имя благополучно забыл сразу, как получил заветную побрякушку. Что-то на «В». Или на «К»? Не так то и важно сейчас. — Ром. — М? — Ты хороший человек. — Антон захихикал. — Спасибо. Пятифан скосил глаза на лицо товарища. Бледная кожа порозовела, очаровательные ямки на щеках от улыбки, тёплая тяжесть на плече, а теперь ещё и по всей руке, после того как Петров загрёб её в свои объятия. Рому уже давно так не разбирало со спиртного. Лишь всё как-то проще становится. Да и всё на этом. Антон отлепляется от друга и неожиданно просит: — Ром, а Ром, глянь-ка на меня. Пятифан послушно поворачивает голову к другу. Тот протягивает к нему руки. Тормозит на несколько секунд у лица. Глазища раскрыл, аж ресницы до бровей достали почти. А чернота вокруг делает их бездонными. Потом всё-таки касается. Вот что в Антоне ничто не изменит — холодные руки. А Петров всё смотрит, как наизнанку выворачивает. От этих озёр оторваться у Ромы не выходит. Наверное, он сам так же вылупился сильно. — Ром, а у тебя глаза красивые. Правда. — склоняет голову к плечу и улыбается так хитро, что аж прищурился. — Красиво очень… Ты — человек-лес! И смеётся, не убирая рук. Белые ресницы дрожат, голову запрокинул назад. Всем бы такую свободу, как Антону сейчас. Успокоившись, он всё ещё не убирает с лица Ромы свои ледышки. А тот и не против. — Нет, всё-таки ты не совсем хороший. — небольшая пауза, Петров, таки, убирает конечности и теребит браслет. — Ты балет не любишь. А я недавно новую постановку доработал до идеала. Там такие движения, такая музыка. — Петров начинает мычать что-то невнятное и покачивается из стороны в сторону в такт. — Ой, да иди ты в жопу, короче, сейчас покажу. Нравится тебе то или нет! Рома и сказать ничего не успевает, а друг уже вскочил, шатнулся и резво поскакал на пролёт между первым и вторым. Под собственный счёт он кружится, прыгает. Пятифан не смыслит в этом всём от слова совсем. Но сказать «фу блять» язык не поворачивается от чего-то. Плевать он хотел на танцы. А вот лицо у Антона другое сейчас — счастье вперемешку с серьёзностью. Выглядит умильно. Кудри летят в разные стороны. Только к концу действия Рома немного вникает. Вполне сносно. Но не Пятифана это дело и всё тут. Но раз Антону нравится, настолько, что он от счастья сейчас будто засветится, можно и потерпеть. Ради этой улыбки, этого задора и холодных рук. *** Как на зло снаружи начало мести — не балуй. Полина благородно пустила к себе. Да и дом её ближе всего к школе. Антон успокоился. После того всплеска эмоций и сил на лестнице, он словно протрезвел и вернулся в своё обычное, более-менее сдержанное состояние. Хоть и хихикал со всего и иногда легонько покачивался, но не как конечный пьяница. Морозова по-хозяйски разложила и устроила диван в гостиной. Антон так и уснул в одежде, только коснулся выданной подушки. Благо хоть верхнюю одежду и обувь на автомате стянул. Роме пришлось стаскивать с него очки и кутать в одеяло. Пятифан никогда бы не подумал, что разглядывать кого-то так интересно. Вроде видишься с человеком почти каждый день, вроде знаешь как выглядит, а смотреть всё равно хочется. Сам не заметил как машинально потянулся убрать светлые завитки с бледного лица напротив. Остановился, осмысляя. Чего это он? Сколько он человек укладывал спать после пьянок — таких порывов излишней заботы не было. Кудри убрал всё-таки, а то Петров сквозь сон начал хмуриться из-за пряди, лезущей в глаз. И так и остался сидеть. Спать не хотелось, было тихо, потолочная лампа приглушенно гудела, за окном лаяла собака, а Рома недвижно сидел у дивана как дурак и глядел в знакомое до боли лицо. Голова была пуста до звона в ушах. Потянулся, запустил руку в такие лёгкие на вид светлые волосы. Сгрёб несильно в кулак, отпустил, пропустил сквозь пальцы, пригладил. Как облако. Задумчиво подпёр голову рукой. Уши у Петрова интересной формы. Провёл пальцем, словно расправляя изогнутую раковинку. Убрал волосы за неё. Рука так и осталась накрывать светлый висок. Большой палец машинально описывает дугу и останавливается у уголка глаза с белёсыми ресницами. Густые такие, как веера. Дуга обратно. И снова к глазу. И так много раз. Во сне Антон слабо улыбается, блеска на губах почти не осталось. Они у него красивые. Просто красивые. Не какие-то супер пухлые или розовые, не как девчачьи — обычные. Но красивые. Очень красивые. Из раздумий выводит деликатный кашель со стороны комнаты Полины. Рома отодвигается от дивана и затравленно смотрит на девушку, стоящую в дверном проёме. Она прикладывает палец к губам, призывая к молчанию и тихонько крадётся мимо них на кухню, напоследок махнув рукой, приглашая за ней. Делать нечего, Пятифан поднимается, поправляет одеяло на друге и так же тихо заплывает в кухню, закрыв за собой дверь. Морозова в ночной рубашке наливает себе стакан воды, не оборачиваясь на зашедшего. Прежде чем Пятифан открывает рот, опережает вопросом: — Тебе нравится Антон? Тем ставит в тупик. Он сам-то без понятия уже. Да быть не может. Просто… Просто Петров женственный, чувственный, красивый и такой… Не такой как все парни. Сам же понимая, что себя мысленно оправдывает Пятифан начинает злиться. На кого только? Парень сам не знает. Это только подливает масла в огонь. Пока Пятифан думает, Полина усаживается на кухонный гарнитур и внимательно вглядывается в его лицо. Оно истерически подёргивается, не зная на какой гримасе остановить свой выбор. «Запутался, бедный», отпивая, думает девушка. — Ладно, тебе не обязательно давать мне ответ. Просто знай, что я никому не расскажу. Тем более Антону, — Рома порывается что-то возразить, но Морозова поднимает указательный палец. — Но-но-но, успокойся. Это только твоё дело. И я не имею ничего против. Правда. Рома хмуро вглядывается в лицо Полины, ища в нём подвох. Но она смотрит спокойно, не выказывая ничего такого, что могло вызвать подозрения. — Давай чаю и баиньки. Утро вечера мудренее. У меня как раз чай новый. Успокоительный. За-ка-ча-ешь-ся. — нараспев произнесла девушка и, не дожидаясь ответа, поставила чайник на плиту. Рома плюхнулся на табуретку. Мысли прыгали о стенки черепной коробки подобно мячикам для пинг-понга. Хотелось выть от чего-то, ну или поскулить хотя бы. Но Пятифан героически держался, не издавая и звука, лишь начал жевать губы. Дурацкая чашка Петрова лукаво глядела на Рому своими божьими коровками сквозь стеклянную дверцу. Полина тихо орудовала посудой. Как ей только удаётся? Вот, чайник на столе. Тот самый Антоновский. Да что же это такое в самом деле! Морозова разлила чай и аккуратно принялась пить. Пятифан затолкал в себя сразу два больших домашних песочных печенья, что хозяйка любезно подала к чаю. Закашлялся-таки и глотнул горячего чая, ошпарив рот, но выплёвывать не стал и героически всё проглотил. Следя за этой картиной Полина заговорила: — Знаешь, я верна теории, что каждый человек — мелодия. И ты для меня — пятая прелюдия Рахманинова из двадцать третьего опуса. Утром тебе включу. Не будем сейчас Антона будить. А ты внимательно послушай и сделай выводы почему я так решила. Рома кивнул, вытирая влагу с глаз. *** Напиток в чайнике кончился. Рома аж вспотел от теплоты, что чай принёс в тело. Полина услужливо убрала посуду и, уходя с кухни, оставляя Пятифана наедине с самим собой, легонько коснулась плеча, подбадривая. — Есть между вами химия какая-то. Главное разберись с собой. Если что — готова послушать. В этом нет ничего постыдного.