Балерун

Рома впервые ночевал рядом с Антоном. Было слишком тихо. Слишком душно. Слишком жарко. Всё было слишком. Сопение Петрова, казалось, раздавалось так громко, что тряслось всё: стены, диван и сам Пятифан. Рома мог спокойно заснуть хоть под самую оглушительную музыку у него над ухом, хоть на двух жёстких стульях, на которых еле помещался, хоть на холодном полу, хоть под громогласный храп. Но под сопение Антона рядом не мог и всё тут. Он повернулся на другой бок. Луна сквозь тонкие шторы слабо освещала комнату и фигуру под одеялом рядом. Светлые волосы разбросанные по подушке в линии лунного света, что прорвалась в чистом виде между преград из ткани, словно сверкали и переливались. Как вода, нет — целое море. Протянул руку, тыльной стороной ладони, провёл по завиткам, они как волны. Такие гладкие, протекают сквозь пальцы и падают на подушку. Что же привлекало в Антоне? Что было такое, что так тянуло? Не знает. Он понятия не имеет. Все признаки звучат как-то нелепо, нестройно. Всё не то. Красивый, добрый, чувственный… Да, но и нет. Много кто такой. А Антон один, единственный в своём роде что ли. Что же тогда? Как охарактеризовать? Нет ответа. Сам он пока к этому не сможет прийти. Но может чувствовать. Прислушался к себе. Чужие волосы приятно щекочут ладонь. Очертание плеч Антона выглядит так зябко. Хочется обнять, защитить. Интересно, как пахнет Петров? Мысль кажется такой дурной в этот момент. Рома зажмуривается и гонит её прочь. Снаружи снова приглушенно залаяла собака, засвистел ветер сквозь щель в оконной раме. Пятифан бездумно глядит в светлый затылок. Сколько он так пролежал? Не важно. Сопение рядом начинает убаюкивать, прядь волос в руке уже стала чем-то родным, будто всегда там была и это её законное место. Закрывает глаза. Приятная темнота. Дышит. Так рядом и так далеко. *** Утром Антон проснулся в, поначалу показавшемся незнакомым, помещении. Протёр глаза. Где он? Дом Полины. Диван разложен, тепло, за окном уже светало, изредка шумят люди, а иногда проезжают машины, еле слышно хрустит снег под ногами и колёсами, ветер гуляет снаружи, сзади тихое дыхание. Аккуратно приподнял голову и ощутил лёгкое сопротивление, словно расческой прошлись. Развернулся, сощурился. Рома. Его силуэт узнаваем. Чужая рука лежит на его подушке. Так вот что это было за ощущение на волосах. Очки нашлись на журнальном столике у дивана. Прозрев, обернулся снова. Да, Рома. А кто ж ещё? Слабая улыбка сама собой расцвела на лице. Наконец-то это лицо спокойно. А то всегда Пятифан хмурится. Интересно почему? Сейчас друг выглядел таким спокойным и беззащитным. Словно тигр, ослабивший бдительность рядом с проверенным человеком. Зачем Роме понадобились его волосы? Сонный рефлекс или было интересно? Антон не против. Пусть трогает, ему только в радость. Ещё немного разглядывает смугловатое лицо. В полумраке слабо что различимо. Горло чуть дерёт, подгоняя на кухню. Вода будто окрыляет и возвращает возможность дышать. Окно на кухне не зашторено. Снег желтоватый от солнечных лучей, голые ветки слегка покачивает ветер. Наконец небесное светило продралось сквозь толщу туч! Чудесное чувство. Будто ты один во всём мире и время остановилось именно в этот момент, чтобы сказать: «вот, гляди, как очаровательно может быть!». Петров согласен. Ему нравится. *** Курить в такую погоду — счастье. Найдя вчерашнюю пачку Антон радостно вздохнул и, нацепив кое-как сапоги с курткой, вышел на крыльцо. Морозный воздух обдавал лицо. Как же холодно! Опустился на корточки и закурил, бездумно глядя в конец улицы. Руки предательски раскраснелись. Надо крем купить что ли, а то ссохлись все. Сзади скрипнула дверь. Петров обернулся. Пятифан, заспанный, слегка отросшие волосы всклокочены, тоже с сигаретой в зубах. Борется со своим ботинком, в который никак не лезет нога. Антон тихо смеётся. Рома таки справляется с обувью и, даже не предприняв попытку завязать шнурки, выходит следом. Тоже садится на корточки рядом. Их локти соприкасаются. В руке у Ромы была шапка Петрова, что он тут же ему нахлобучил, заставив улыбнуться. — Разбудил? — Не-е-е. Ты как? — Рома обыскивает карманы. — Лучше всех. Поспал замечательно. Сколько времени, кстати говоря? — но на руке нет часов. — Ты снял? — Ага, на столике лежат. Дай прикурю. Спички, поди, выпали пока я с ботинком ешкался. Антон вытягивается к Роме, давая огню. Поднимает глаза от сигареты, встречается с двумя болотами. Пятифан опускает взгляд, отстраняется и затягивается. Загорелые нос и вечно непокрытые уши раскраснелись от мороза моментально. Тоже смотрит куда-то вдаль. Молчат пару минут. — Спасибо за всё. — М? — Ну, за то многое, что ты сделал. Я не только про вчера. — Антон стряхивает пепел в девственно белый снег, тем оскверняя его. — Ты хороший человек. — На то и даны друзья. Последняя фраза Петрова относит Рому в минувший вечер, на лестницу, где ему казалось, что они одни в мире. Смеющееся лицо Антона, что было так близко, холод рук на пылающих щеках, что он пытался с позором скрыть, дрожащие белёсые ресницы. Всё, каждая деталь, въелись в память, были выжжены сознанием на подкорке. Рома впервые чувствовал такой трепет к человеку. Будто не он. Посмотри прошлая его версия на него сейчас — сблевала бы. От этой мысли он хмыкает, чем привлекает внимание Антона. — О чём мозгуешь? — Да так, ничего. Молчание было каким-то спокойным, уютным почти. Недалеко завелась машина. Солнце выползло выше и светило низко, но метко — в самые глаза. Петров смешно щурился, как кот. — Ладно, я пошел досыпать. — Антон встал, надел свою тёплую шапку на Пятифана и ушел, скрипнув дверью. Рома сидел ещё долго. Ноги замёрзли, зато голове было тепло и приятно. Стянул шапку, повертел, дурацкий фасон, но ему нравилось. Морозный ветер дунул, подгоняя домой. Зашел, скинул кое-как одежду, улёгся рядом с Антоном и поверхностно задремал. *** Перед уходом Полина остановила Рому и тихо произнесла: — Ты понял почему пятая прелюдия? — Потому что метает мотив тудым-сюдым? То грозно там, то спокойно. — Почти. — Морозова тепло улыбнулась. — Это ты, потому что твоё хорошее рвётся наружу когда правильный человек рядом. Ты очень изменился за последний год. В хорошую сторону. — она по-матерински поправила куртку на его плечах. — Я рада за тебя. Рома поглядел на неё озадачено. «Его хорошее»? «Правильный человек»? *** Новый год вышел ужасным. Отец и так вернулся только к середине молчаливого застолья, так ещё порог не переступил, как начал возмущаться. То не так, это не сяк. От него несло алкоголем. Карина молча сидела и смотрела в тарелку. К еде она так и не притронулась. Оля вжала голову в плечи, а Антон злился от одного присутствия родителя. Борис стряпню оклеймил гнусной и никакущей и начал бранить жену. Петров младший отослал сестру в комнату. — Господи, ну могла ты, дура, приготовить хоть что-то сносное. — Борис сложил руки на груди и победоносно расселся на стуле. — Ничего толком сделать не можешь. Ты просто… — Замолчи. Не смей так говорить про мать. Сам-то что сделал, а? — Антон сжал кулаки, злоба кипела и пенилась в крови. — Я-то? Я обеспечиваю этот дом и мать твою. Так что я могу говорить и делать то, что посчитаю нужным и заслуженным. Вот эта, — он с пренебрежением мотнул головой в сторону жены. — заслужила хорошую бучу за свои помои. А ты, сын, помалкивал бы. Не тебе меня затыкать. — А кому ещё? Ей что ли? Ты погляди до чего ты довёл мою мать. Она — живой труп. Ты убил её. Убил! Схоронил заживо! И продолжаешь как последний ублюдок докапываться до неё по пустякам. Правду она говорила. Ты — ребёнок и придурок! — Рот закрой. — спокойно ответил Борис и потянулся за шампанским. — Уходи. Проваливай. Зачем ты вообще приехал? Потыкать палкой в труп? Насколько же у тебя жизнь скучная тогда. Петров старший присосался к бутылке, потом встал и подошел к сыну вплотную. — Сучонок, ты кем себя возомнил? — сказал он тихо. — Пошел в комнату. — Нет. — Последнее предупреждение. — Я сказал: нет. Борис замахнулся, Антон вздрогнул. Отец растянул рот в гадкой ухмылке. — Пра-а-авильно. А теперь брысь. — Нет. — Как же ты заебал. — вздохнул Петров старший. — Надо преподать тебе урок. А то неженка вырос со своим балетом. Бил тебя я мало, ох, мало. И вмазал. Ударил сына кулаком в лицо. За их спинами с жутким грохотом упал стул — это вскочила Карина. На лице читалась эмоция ужаса. И так и замерла. Антон выпрямился обратно. — Я тебя ненавижу. Отец ударил снова. Отточено резко. На пол капнула кровавая капля, за ней вторая. Нос Петрова был сломан с оглушающим хрустом. Карина закрыла руками рот. На её глаза наворачивались слёзы. В гостиной по телевизору прозвучали куранты. Праздника не было. Ветер завыл снаружи и забился в окна. Антон выпрямился снова. — Тебе мало? Пошел в комнату. — Убирайся, ублюдок. Я тебя ненави-… Третий удар прогремел вместе с курантами. Мать взвыла зверем и бросилась на мужа с кулаками. Она истерически колотила тирана в спину. А тот так и стоял, не обращая и малейшего внимания на терзания жены и услужливо выжидая, когда сын выпрямится снова. Четвёртый удар стал последним. Больше Антон не выдержал. Он осел на пол, исподлобья глядя на отца. — То-то же. Знай своё место. А ты, — он обернулся к жене и толкнул её так, что та чуть не упала, но влетела в стол. — Даже с воспитанием собственного сына справиться не смогла. Он замахнулся на неё, та беспомощно вскрикнула, пытаясь прикрыть голову руками. Но его остановили. Бледный кулак попал по скуле Бориса. Тот постоял пару секунд озадачено, не сразу поняв, что ему дали сдачи. — Беги, сучёнок. Но Антон не бежал. А смысл? Так достанется ему одному. Иначе пострадает мать. Он стоял и молча глазел на отца. *** Били сильно, отрывисто и больно. Отец что-то говорил. Антон не слышал. От мог только закрывать голову руками и принимать удары. Мать плакала и кричала. В мыслях было одно: «Бедная Оля». Себя не жаль. Его маленькую сестрёнку — да. Ещё жаль маму. Очки треснули. Плевать. Закончив «обучение», Борис переступил через сына, на которого тут же налетела мать, собирая в объятия, оделся и уехал. Не сказав ни слова. Просто вышел и пропал. Будто ничего и не было. На тумбочке в прихожей затрезвонил городской телефон, перекрывая стенания матери. — Полина. — полушепотом сказал Антон. Он продолжал сидеть на полу в объятиях Карины и сверлить взглядом деревянную стену напротив. Интересные узоры складывались в образы, что сознание не могло охарактеризовать. Бубнил телевизор, трезвонил телефон, рыдала мать, выл ветер, в ушах звенело. — Тоша? Мама? Па-... Он ушел? — бедная девочка не могла больше называть родителя этим сулящим добро и защиту словом. — Да, Оленька, да. — просипела мать. Сестра слетела по лестнице и упала с громким стуком на колени рядом с братом. Вся зарыданная, глаза опухли, из носа текли сопли. — Тошенька… Нет… Бедный!.. Сестра обняла брата и разрыдалась ему в плечо. Тот сидел так же недвижно и смотрел в стену. Кровь обильно стекала по подбородку и пачкала теперь и футболку, и кофту сестры. Снова зазвонил телефон. Звук резал слух. *** Полина набрала следующим утром. Так как не получила ответа вечером. Наконец, ей ответили. — Привет, Кривонос. Какой ты занятой весь. Пятый раз уже звоню. С Новым годом! — Спасибо. — просипели в трубку. — Ой, ты в порядке? Что-то случилось? — Долго рассказывать. — У меня времени хоть до вечера. Я вся твоя. — С отцом разлад был. — Опять пьяный пришел? — Да. Мы повздорили. И… Ну, драка была. Никто, кроме меня не пострадал. — молчание на другом конце провода затянулось. — Алло? — Я сейчас приду. — и пошли гудки. *** Полина так раскрыла глаза, когда увидела Антона, что, казалось, они из орбит вылезут. Машинально убрала пряди с чужого лба и ужаснулась ещё больше. Деликатно обняла, понимая, что может сделать больно. — Можно скажу как думаю? — тихо спросила она, отстраняясь, но не отпустив. Антон слабо кивнул. — Ублюдок и мразь распоследняя. А ещё это — пиздец. Полина материлась крайне редко и только случае, когда другие слова не звучали достаточно весомо. Антон грустно ухмыльнулся. — Бежать от таких надо. Или в изолятор кидать. Ладно, я заговорилась что-то. Прости. Не мне судить. — Ничего… Чаю? — Давай. — вздохнула Морозова, разуваясь. *** Ближе к вечеру Антон вышел с ведром за водой. Перекладывать эту обязанность на мать он категорически отказался. Стоило ему начать опускать ведро, как его окликнул знакомый голос. Рома стоял за калиткой и улыбался, но радость на его лице быстро сменилась сдержанным изумлением. Этого-то Антон не желал. Не должны были его друзья видеть его в таком состоянии. Не хотел он жалости. Петров виновато улыбнулся и помахал. Пятифан, глазами словно приклеенный к изувеченному лицу, подошел и резко крепко обнял. Не рассчитал силы, и Антон охнул от боли в рёбрах, чем заставил Рому так же молниеносно отстраниться. Пятифан с внутренним вязким ужасом разглядывал распухшее бледное лицо. Нос сломан, судя по монструозному отёку, глаз заплыл, скулы вздулись, синяки рассыпались по лицу. Остальное скрывали шарф и одежда, но парень был уверен, что там тоже достаточно. — Кто? — выдавил он. — Отец. — Антон опустил глаза. — Вчера ночью. — Блять. — Рома не знал, что говорить. — Ага. Он на мать нападал, словесно. Вот я и вступился. Ну, и огрёб за это, физически. — он натянуто улыбнулся. — Ментам бы его сдать. — Уже. В ночи сразу же заяву накатали. Но шанс разборок мизерный. Сам знаешь как с ментурой у нас дела обстоят. Ну, хоть побои зафиксированны. Помолчали. Антон переступил с ноги на ногу. — Варежки не жди. — он попытался пошутить. — Да понял уже. А мать как? Как Оля? — Целы, только в ахуе. — Антон повторял тактику Полины с матами, другое словно не шло. — Полном. Оля со мной в комнате спит. Одной ей плохо. Зато мать ожила. Правда жаль, что из-за всей этой ситуации, а не из-за хорошей жизни. Антон потянулся было опускать ведро, но Пятифан отстранил друга и сделал работу за него. После донёс ведро до дома. — Спасибо. — Да без проблем. Если хочешь, могу малую поразвлечь как-нибудь. А то на тебя как глянешь, так сердце кровью обливается. Антон слабо улыбнулся и кивнул. На душе легонько затеплилось и заворочалось.