Сигареты и Чудила

      Оказывается, у Чудилы есть имя, фамилия и даже отчество. И он зачем-то перевёлся в школу, в которую ходит Фёдор.       — Николай Васильевич Гоголь, — приторно вещает математичка и по совместительству классный руководитель, — прошу любить и жаловать. Присаживайся, Николай, на свободное место.       Фёдор сверлит единственное свободное место в классе рядом с собой, надеясь, что у него внезапно обнаружится способность к пирокинезу. Когда стул не сгорает дотла, Фёдор буравит вышагивающего к нему Николая, теперь мечтая убивать одним взглядом. Он не для того оккупировал последнюю парту у окна, чтобы на неё покушались непрошенные соседи.       Николай салютует Фёдору, будто они лучшие друзья с детского сада, и плюхает задницу на стул, ненароком задевая Фёдора плечом. К большому сожалению, даже способность убивать прикосновением обходит Фёдора стороной. Николай принимается шумно копошиться в рюкзаке, а учитель начинает урок ещё за пять минут до звонка.       Оттого, что у Николая вырисовывается человеческое имя, чудить он не перестаёт. Пока учитель скрипучим мелом выводит на доске уравнение, Фёдор уже с большим интересом, нежели вчера, косится на Николая.       На нём чёрные брюки, ботинки в тон и белая рубашка не по размеру, скрытая под клоунской жилеткой. Одна её сторона в лучшие годы была белой, но сейчас пожелтела, как скатерть от пролитого кофе, другая чёрная, явно отрезанная и пришитая с какой-то другой одежды. Николай, высунув язык, переписывает с доски, попутно теребя разномастные пуговицы жилета. Одна — точно от пальто, чёрная с четырьмя широкими дырочками, другая серая, как от мужского классического пиджака, ещё одна будто от женского платьица — зелёная с перламутровым блеском.       Фёдор трёт глаза, отворачивается и пытается сосредоточиться на уравнении. Тьма цифр, скобок, дробей, плюсов и минусов. Уравнение такое размашистое, что занимает всю центральную часть доски и выглядит бодрее, чем вся жизнь Фёдора.       Учитель дописывает последний символ и даёт время на решение, лая адским Цербером. Фёдор лишь закатывает глаза и скучающе смотрит, как нелепые снежинки ломятся в окно, давно решив всё в уме.       — Одна третья! — выкрикивает Николай.       Он получает втык за ответ без руки, где ваши манеры, юноша?! и до конца урока на удивление больше не горланит, но по глазам видно, что он знает ответы на последующие уравнения почти одновременно с Фёдором.       После алгебры значится геометрия, поэтому можно всю перемену провести, не слезая со стула, за чтением книги. Фёдор выуживает тоненький томик стихов японского автора и открывает на заложенной закладкой странице. Спокойно почитать не удаётся. Николай что-то насвистывает и шуршит пакетом, из которого приятно пахнет свежей выпечкой.       — У нас дома цирк такой, — смеётся Николай, глядя на Фёдора, будто тот его о чём-то спросил, — угощайся, — он протягивает обильно покрытую сахаром плюшку и сразу же лезет за второй. — У меня маман печёт, знаешь, какие они вкусные получаются…       Николай продолжает что-то говорить. С набитым ртом. Его, кажется, вообще ничего не смущает. Ни игнор Фёдора, ни косые взгляды одноклассников, ни то, что сахар сыпется ему на брюки, на стол, на тетрадь. Он дожёвывает, размахивая руками, а после детально описывает приготовление воздушного теста для плюшек, хотя никто его об этом не просил.       Фёдор, понимая, что никогда больше не притронется к сладкому, отчаянно пытается вчитаться в стихотворение. Не получается нихрена. Николай смачно чавкает, булькает соком из пакетика и раздаёт советы о том, какую лучше выбрать муку и степень её просеивания.       Фёдор не хочет грубить Николаю. Во-первых, они дважды соседи, во-вторых, Фёдора так не воспитывали. Поэтому он обречённо терпит Николая, гадая за какое преступление ему такое наказание, и ждёт звонка как никогда прежде.       Тот звонит только через десять минут, в течение которых Фёдор узнаёт все секреты выпечки, которые теперь будут сниться ему в кошмарах. Мелодия звонка тёплыми мурашками проходится по коже, будто её наигрывают на арфах сами архангелы по воле Господа. Впервые Фёдор верует.       Остальные четыре урока и перемены между ними проходят относительно безболезненно. Николай хохочет, найдя развлечение в подшучивании над жирным пузом Пушкина и бинтованной головой Гончарова. Те ржут, как кони, хлопая ладонями по столу, понижая и без того почти нулевой айкью всего класса.       Придя домой и открыв рюкзак, Фёдор обнаруживает, что все его учебники и тетради покрыты сахаром.