Love me wrong

Утро Чонгука выдалось скверным: он плохо спал всю ночь и сам сейчас никак не может понять, по какой причине. Ворочался полночи, а после плюнул и попросту сел за ноутбук: нет сна, значит, будет работа — схема простая и отлаженная. Но к ней давно уже не приходилось прибегать. Последний раз проблемы со сном у него были ещё лет пятнадцать назад. Но тот период был самым сложным, особенно для десятилетнего ребёнка: он и его на то время пятилетняя сестра в один день остались без обоих родителей. Нередко случающаяся автомобильная авария унесла сразу три жизни: пьяный водитель, оказавшийся виновником того смертельного лобового столкновения, тоже скончался на месте. Чонгук и Юна так и не дождались родителей, которые ехали забрать своих детей от бабушки с дедушкой. Чонгук давно не вспоминает о том случае, храня в памяти лишь светлые и тёплые воспоминания о родителях. А Юна и вовсе практически ничего не помнит. «Целее психика», — как говорит всегда Чонгук, который с самого её рождения оберегает сестру, с удовольствием и самоотдачей выполняя свою роль старшего брата. Конечно, в Раю не без тумана, и чем старше становится Юна, тем бесячее делается её характер, но Чонгук и это списывает на переходный возраст, гормоны и всё то, что присуще молодым девушкам в этом возрасте. Юна не так давно определившаяся омега, но с характером альфы, и Чонгук искренне сочувствует и совсем-совсем не завидует её будущему партнёру. «Ураган в юбке» — так называет её сам Чонгук, и именно так сестра подписана у него в списке контактов, и такой она по сути является, но никогда не устаёт обиженно фыркать на это прозвище. Изображая недовольство, но на самом деле крайне польщённая, потому что для неё это комплимент, который она позволяет говорить в свой адрес только любимому старшему брату. Остальных, если посмеют заикнуться, ждёт смерть. Чонгук растирает пальцами переносицу, откладывая в сторону очки, и захлопывает крышку ноутбука. На часах шесть утра. Через час он должен выдвигаться с Бамом на прогулку, конечно же, в компании Чимина и Инсона, с которыми у них планово, по договорённости, но не без удовольствия, естественно, проходят утренние выгулы Бама. Чонгук за бессонную ночь закончил несколько висящих у него заказов по проектированию и созданию интерактивных сайтов для крупных финансовой и туристической компаний, а потому он может позволить себе сегодня выходной: от него, невыспавшегося и откровенно тормозящего, в офисе будет мало толку, к тому же всегда можно решить срочные вопросы дистанционно. Чонгук сбрасывает отработанные проекты начальству и просит о выходном на сегодня по состоянию здоровья, на что получает положительный ответ. Будильник на наручных часах вибрирует, оповещая, что уже без пятнадцати семь и пора собираться и выводить Бама на прогулку. А ещё надо написать Чимину, что он выходит из дома и будет по уже сложившейся традиции ждать их в холле на первом этаже. Чонгук вяло плетётся собираться, но уже на полпути его бодрит мысль, что он встретится снова с Чимином, а оттого утро становится немного лучше. Чонгук забывает посмотреть погоду перед выходом, обычно он делает это, когда идёт на работу, но так как сегодня у него внеплановый выходной, то прогноз остаётся без внимания. Он набрасывает на себя чёрный худи с глубоким капюшоном, словно бы он скроет его потемневшие от отсутствия сна круги под глазами. Но, вообще, это просто его любимая, заношенная едва не до распустившихся ниток на рукавах вещь. И будет он её носить, пока её окончательно не затрахает моль в шкафу, не оставив от худи ровным счётом ничего. Бам уже послушно сидит у входной двери и ждёт, пока Чонгук надевает массивные кроссовки на ноги и отбивает Чимину привычное сообщение из нескольких слов: «мы выходим. ждём вас». Когда двери лифта на первом этаже открываются, Чонгук видит Чимина и сонного Инсона, который, как и его отец, очень тяжело встаёт по утрам, зато невозможно его уложить спать полночи. Чимин, как обычно, но Чонгук почему-то до сих пор никак к этому не привыкнет, одет во всё белое, в одной руке у него школьный рюкзак, а в другой — прозрачный зонт-трость, с которым он выглядит ещё более элегантно и совершенно недоступно, как известный человек, которым можно любоваться и восхищаться только издалека. А попробуешь подойти или заговорить, тебя сразу же скрутит его личная охрана, и поминай как звали. — Доброе утро, — светло и приветливо улыбается Чимин, озаряя своей улыбкой этот пасмурный день. Он говорит это Чонгуку уже во второй раз, потому что они переписывались парой минут ранее, но Чонгуку приятно слышать это, как в первый. Как и практически каждое утро, за исключением выходных, когда они вместе выгуливают Бама и отводят Инсона в школу — уже несколько недель подряд, не пропуская ни дня. И Чонгук становится случайным свидетелем разговора, который случается, пока Чимин отсутствует в школе, заведя внутрь Инсона, а Чонгук остался его ждать за территорией с собакой: двое родительниц, явно знающие Чимина и его семью, вероятно, их дети учатся в одном классе с Инсоном, вполголоса обсуждают, несколько озадаченно, неужели Пак Чимин ушёл от своего прекрасного мужа и нашёл себе другого альфу, который ещё и вызывающе неприлично его младше? Или молодого любовника себе завёл? И куда только муж смотрит! Чонгук никогда не прислушивается к сплетням, не любит их и старается всегда обходить стороной. Но тут немного иная ситуация, и слышать это не совсем уж приятно. И не столько за себя: ему на этот счёт абсолютно плевать, кто и что о нём думает, особенно такие недалёкие дамочки, висящие на толстых кошельках своих мужей, — сколько за Чимина. Ничего такого между ним и Чонгуком нет, а эти сплетни могут только добавить Чимину лишних проблем, причиной которых Чонгук быть не хочет. Он никогда не планировал разрушать чью-то семью, намеренно или нет. И мысль о том, что, вероятно, стоит прекратить их совместные прогулки, пропадает так же быстро, как и возникает, когда Чонгук видит выходящего из ворот школы Чимина и бездумно улыбается ему, видя ответную широкую улыбку. Чонгук не единственный, кто эти толки слышит. Чимин знает, что все только и делают, что сплетничают за его спиной, но не обращает внимания на эти разговоры. Удивляется лишь, как информация до сих пор не дошла до Юнги: как только сердобольные доброжелатели, которых вокруг пруд пруди, ещё не донесли ему из лучших побуждений о предосудительных похождениях налево и дальше его омеги? Когда это всё-таки случится, и скорее рано, чем поздно, встречи с Чонгуком придётся прекратить. Ну а до тех пор… Чимин не хочет упускать ни минуты, которые они могут провести друг с другом. Обратно к дому они возвращаются уже втроём: теперь Чимин провожает Чонгука и Бама домой. Он-то на удалёнке, ему в офис ехать не надо. Он мог бы, но не хочет тратить время на дорогу: дома много дел, какую-то часть бытовой рутины он может доверить наёмному персоналу, но некоторые вещи хочет делать сам и только сам, следуя народной мудрости: «если хочешь сделать что-то хорошо…». — Тяжёлая ночь? — звучит неожиданный вопрос. Чимин смотрит на идущего рядом Чонгука с такой греющей его сердце улыбкой, очень ласковой, нежной — он почти чувствует, как она касается его кожи, окутывая теплом, будто что-то лучистое и невесомое. Никто и никогда на него так не смотрел и не улыбался ему, как это делает Чимин. Возможно, родители когда-то давно в детстве, его мама… И Чонгук который раз ловит себя на мысли, что он для Чимина, как будто второй ребёнок, которого он хочет окружить заботой и вниманием; Чимин не видит в нём ни взрослого мужчину, ни тем более альфу. А потом вспоминает тот день, когда они впервые встретились, тот уютный вечер в кафе, и как Чимин сделал кое-что, что совершенно не укладывается в парадигму его обычного поведения. Наверное, он слизывал заварной крем со своих пальцев без всякой задней мысли, а Чонгук успел себе надумать фантазий, не имеющих ничего общего с суровой действительностью. — Можно и так сказать, — отвечает Чонгук и послабляет поводок Бама, чтобы тот поисследовал интересующую его лужайку. И почему-то разговор совсем не клеится, у Чонгука неприятное ощущение, что он не то чтобы лишний, но совсем не тот человек, который должен быть рядом с Чимином. Погода внезапно становится ещё хуже, набегает порыв холодного ветра, и Чонгук ёжится, пряча руки в кармане-кенгуру, по-прежнему удерживая в одной из них поводок. Ведёт плечами и тяжело вздыхает. Нет, день сегодня определённо препоганый. Настроение стремительно летит вниз, а присутствие Чимина только сильнее давит на что-то внутри, что Чонгук пока определить не может. Всё как-то неправильно, и это страшно бесит. А сильнее всего бесит то, что Чимин, занятой омега, слишком сильно его интересует, и бороться с этим интересом Чонгуку сложно, будто он ему не подвластен и проиграл уже заранее. И что бы могло быть ещё хуже, как не хлынувший неожиданно дождь? Хотя нежданный он только для Чонгука, потому что тот, во-первых, не посмотрел перед выходом погоду; а во-вторых, его мысли слишком заняты Чимином, чтобы элементарно проанализировать то, что творится на улице и над его головой. Тучи, как оказалось, сгущаются не только у Чонгука внутри. Тяжёлые и крупные капли ударяют по щекам, когда Чонгук резко поднимает лицо к небу. Сильнее натягивает капюшон и подзывает к себе Бама, наматывая на кулак и запястье длинный поводок. Пока Чонгук занят собакой, Чимин раскрывает зонт и делает полшага вперёд, вставая ближе к Чонгуку, чтобы они оба могли укрыться от дождя. Он держит зонт над их головами: капли быстро стучат и красиво стекают по прозрачному материалу, срываясь с краёв. Чимин любит дождь, ему нравится смотреть, как он идёт, но терпеть не может под ним мокнуть, поэтому зонт специально купил прозрачный. Чёрные вгоняют его в депрессию, напоминая о таких неприятных моментах, как похоронные процессии на кладбищах в дождливые дни. — Баму, похоже, нравится, — с улыбкой замечает он, переводя взгляд от довольного пса, ничего не имеющего против дождя, на Чонгука, который, повернувшись на его голос, оказывается очень близко. Так близко они рядом не стояли даже в лифте, чтобы видеть каждую ресничку друг друга, каждый волосок в бровях и такой завораживающий, уникальный узор радужки глаз. Чимин смотрит Чонгуку прямо в глаза, не моргая, с едва заметной улыбкой на губах, немного словно бы грустной. Но сильный порыв ветра обрывает напряжение момента, так и не дав ему раскрыться и привести к чему-либо. Чимин едва успевает охнуть от неожиданности, когда ветер буквально вырывает у него зонт из руки — и Чонгук, почти не отдавая себе отчёт, действуя инстинктивно, хватает его, не позволяя этому случиться. Его горячие, сильные пальцы оказываются прямо на Чиминовой кисти, сжимая её вместо ручки зонта. Чимин говорит себе, что вздрагивает от холода и сырости, а не от обжигающего жара этого прикосновения: от внезапной точки контакта по его телу будто проходит разряд электрического тока, стремительно добираясь до солнечного сплетения, концентрируясь там жарким напряжением. Это секунды, пока Чонгук не перехватывает зонт выше, а Чимин поспешно не убирает руку. Он тут же прячет её в карман плаща, но ощущение тепла чужого прикосновения его не оставляет — оно будто отпечаталось на его коже. Сердце быстро стучит, как от испуга, застигнутое врасплох, как и сам Чимин. А Чонгук с горечью понимает, что, кажется, вляпался по уши, и бежать уже некуда: чем отчаяннее он будет стараться это делать, тем сильнее и больнее его будет бросать обратно, к ногам этого обворожительного, непозволительно занятого, запретного омеги. И остаётся Чонгуку только терзать себя изнутри тем, что могло бы быть, но совершенно точно никогда не будет. А дождь всё усиливается, вместе с порывами ветра, которые захлёстывают капли под широкие края зонта, брызгая в лицо. И Чонгуком движут рефлексы: он поднимает резко ладонь, близко-близко к лицу Чимина, закрывая от влаги. И так невыносимо хочется коснуться бархатной щеки, стереть большим пальцем уже попавшие капли, но он только сжимает ладонь в кулак, будто опомнившись, и стремительно убирает руку вниз. — Мы так промокнем, — говорит, но с места не двигается. Бам резвится, ловя пастью крупные капли, пытаясь их укусить. Но Чонгук будто врос в асфальт. Шум дождя оглушает, но Чонгук, кажется, не слышит ничего, кроме мерного дыхания напротив и стука собственного сердца — всё остальное меркнет на фоне, замедляет своё движение, звучание, течение. Есть только этот миг, этот дождь и этот омега… «Я уже мокрый», — хочет автоматом ответить Чимин, не думая, но обрывает себя на вдохе. Ничего не говорит, закрывая рот обратно, и слава Богу, потому что представляет, как бы это прозвучало… Он дико смущается, будто Чонгук сказал что-то крайне неприличное; теряется, паникует, не зная, куда деться: не хочется выходить из-под зонта, иначе сразу начнёт лить за шиворот, куда и так попало, пока они сражались с зонтом и ветром. Чёрт, почему Чимину так жарко, когда должно быть холодно? И дрожит он точно не из-за порывов пронизывающего ветра — сложно убедить себя в обратном, когда Чонгук так близко, и Чимин невольно вдыхает его запах: несмотря на дождь, несмотря на ветер, он внезапно ощущается куда более сильным, чем раньше. И хочется просто поддаться, сдаться, проиграть, ни о чём не думать, ни о чём не беспокоиться, закрыть глаза, сделать ещё полшага вперёд, встать ближе, уткнуться носом в вырез худи, добраться до основания шеи Чонгука и остаться так, пока дождь не закончится; пока всё время этого мира не кончится. — Раз всё равно промокнем… — голос Чимина сипит, он быстро сглатывает, но с трудом, и снова отваживается на Чонгука посмотреть. Неуверенно улыбается ему и невинно, будто даже игриво, словно ему пятнадцать, а не тридцать пять, предлагает: — Может, тогда наперегонки до дома? Этого Чонгук услышать совсем не ожидал. Не от Чимина. Он такой утончённый, элегантный, зрелый, будто бы чрезмерно воспитанный, совсем не кажется тем, кто может вот так запросто, шлёпая дорогими кожаными ботинками по лужам, бежать до дома наперегонки под проливным дождём. Просто дурачиться, потому что это весело; потому что плевать, как это выглядит со стороны. Нет, Чонгук не считает Пака совсем уж заядлым моралистом или занудой, но это ещё одна вещь, которая слишком резонирует в его образе. И всё чаще закрадывается мысль о том, что этот обворожительный омега совсем не такой, каким кажется на первый взгляд и каким хочет казаться. Чонгук теряется на несколько секунд, не зная, что сказать. Это он по жизни авантюрист и «дурак», как не устаёт повторять Юна. Но сейчас он вдруг лихорадочно задумывается о том, а стоит ли соглашаться? В первую очередь Чимин может заболеть, а Чонгук этого категорически не хочет, потому что знает, что будет винить себя, несмотря на то что идея была не его, а потом и страшно переживать и точно-точно надоедать своей заботой, с которой бороться невозможно: Юна пыталась, но сдалась уже давным-давно. Чонгук в замешательстве глядит на Чимина, который уже выходит из-под зонта и стремительно мокнет, а после пятится назад, готовый сорваться на бег, достав руки из карманов пальто. Но по-прежнему смотрит на Чонгука. И ещё один шаг Чимина решает всё, обрывая все раздумья и сомнения. У Чонгука странное, совершенно глупое ощущение, что Чимин не просто собирается побежать, чтобы первее добраться до дома, а словно бы убежать от него. Отдалиться настолько, что Чонгуку будет не достать, не дотянуться. Он не может этого допустить. А потому он слепо идёт на поводу у этого ощущения, закрывая мигом зонт и наказывая Баму бежать строго рядом. У Чимина по лицу стекают капли, обрамляя и огибая широкую, красивую, яркую улыбку, которую тот адресует Чонгуку, когда видит, что он принял его предложение — куда ему было деваться? И большего Чонгуку и не надо. Абсолютно всё отходит на второй план, а главной задачей теперь стоит не добежать быстрее до дома, а не упустить Чимина, который всё-таки отдаляется от него, игриво сверкая глазами, зазывая в свои пленительные сети. Будто этого мало, Чимин смеётся, так красиво, чисто и звонко, что у Чонгука бегут мурашки по затылку: но это, конечно же, от больших капель дождя, попавших под ворот, когда на бегу слетает капюшон худи. Когда они добегают до козырька подъезда, оба почти насквозь мокрые. Но Чимина это радует так, будто он очень шаловливый, непоседливый ребёнок, который и в лужи прыгать готов, и в снег, и в кучу листьев, и даже в грязь — всё приносит ему удовольствие и вызывает неописуемый восторг. Он зачёсывает обеими руками мокрые волосы назад, убирая их с лица, и переводит дыхание от быстрого бега. Чёрт, стоит вернуться к своим утренним пробежкам, которые он забросил после рождения Инсона, предпочтя их хотя бы часику дополнительного сна, пускай поверхностного, часто обрывочного, но хоть какого. Чимин смотрит на мокрого, забавного Чонгука перед собой, улыбается уже так, что едва его лицо видит, когда глаза превращаются в две щёлочки, и тихо смеётся: вид у Чонгука непередаваемый, шалость удалась. Чимину так нравится видеть, что Чонгук приободрился после своей бессонной ночи: холодный ливень и не по возрасту игривый Чимин не оставили ему шансов. — Давно я так не веселился, — честно признаётся Чимин. Он и забыл, как иногда мало нужно для счастья — просто вот так отбросить все обычные предрассудки, сорвать привычные маски, отпустить тормоза и пробежаться под дождём, не думая ни о каких последствиях, не беспокоясь о мокрой одежде и не переживая из-за возможной простуды. — Спасибо, — искренне благодарит он Чонгука за то, что тот согласился и подыграл, составив ему компанию в этом глупом забеге. — Было бы за что, — также смеясь, отвечает Чонгук, чуть запыхавшись. Бам встряхивается всем телом несколько раз, разбрызгивая с шерсти остатки воды прямо на Чимина с Чонгуком. Оба даже не прикрываются, лишь зажмуривают глаза, чтобы туда не попали капли. Снова смеются, уже с Бама, который выглядит не менее забавно: мокрый, шерсть стоит почти что «колючками», дышит порывисто, вывалив наружу широкий, розовый язык, и морда довольная, как никогда. — Кажется, тебе понравилось больше всех, — обращаясь к собаке, говорит Чимин и жмёт указательным пальцем тому по носу. Бам лишь быстро облизывает его палец в ответ, а потом садится у ноги Чонгука: устал. — Он всегда за любой кипиш, — треплет пса за ушами Чонгук и слегка приглаживает влажную шерсть на загривке. — Вы, кстати, выиграли, — замечает Чонгук, подняв на Чимина обратно глаза. И от счастливого вида омеги в один миг хочется горы свернуть, весь мир подарить и уложить к его ногам, лишь бы эта счастливая, задорная улыбка никогда не покидала его прекрасного лица. — Уверен, что не выиграл бы без форы, — широко улыбается Чимин, а потом говорит: — Когда-то я даже умел бегать спринты, но сейчас мой максимум — это успеть догнать уходящий от остановки автобус. Они смеются над этой шуткой, хотя в каждой шутке, как известно, есть доля правды, и эта правда для Чимина немного грустная. Нет, на самом деле он нисколько не жалеет о том, что в его жизни появился Инсон — без него он свою жизнь попросту не представляет и не хочет представлять. Но с появлением ребёнка пришлось перестраивать всё, перекраивать привычный режим, отказываться от личного времени в пользу малыша, но и это всё тоже временное. Чимин не знает, как Инсон так быстро растёт: будто только вчера вернулся с ним из роддома, а тот уже пошёл в первый класс. Не успеет он моргнуть, как уже выпуск из школы, университет, взрослая жизнь. И Чимину опять придётся перестраиваться, вспоминать, каково это жить, когда практически всё время предоставлено только тебе одному. Ему кажется, он растеряется и даже не сможет придумать, чем ему заняться. — Я с гордостью принимаю своё поражение, но рассчитываю на реванш, — говорит Чонгук совершенно серьёзно. Звучит так, словно приглашает на второе свидание, определённо рассчитывая на продолжение после удавшегося первого. Но Чонгука абсолютно не заботит, как это выглядит со стороны. Он просто хочет это повторить, неважно сколько раз, если это приносит Чимину такое детское, искреннее и чистое удовольствие, что тот светится самой красивой улыбкой. Чонгук готов мокнуть хоть каждый день, если у него будет шанс её видеть. Чимин тихонько, но польщённо смеётся и говорит так лукаво и многообещающе: — Я посмотрю прогноз погоды. Он открывает дверь электронным ключом и вздрагивает от быстрого перемещения Чонгука за спиной: тот первым берётся за ручку двери, чтобы открыть её, и успевает увидеть, какие у Чимина красные щёки и уши, но это, конечно, от бега. Кивнув в знак признательности, Чимин первым заходит в подъезд. Снова приглаживает волосы и ждёт лифт. Смотрит на Чонгука с Бамом и против воли опять начинает смеяться с их вида. А Чонгуку вот не до смеха: у него от вида такого Чимина сердце заходится сильнее, чем от внезапной физической нагрузки. А им ещё предстоит оказаться в замкнутом и достаточно тесном пространстве лифта… Они заходят в кабину, Бам снова отряхивается, брызгая на них, и они опять смеются, как школьники, которые натворили какой-то херни, за которую должно быть стыдно, но почему-то весело, задорно и хочется повторить. Чонгук вспоминает о зонте и передаёт его Чимину за несколько этажей до своего, возвращая законному владельцу. Чимин благодарно улыбается и тянется за не понадобившимся зонтом, который на самом деле брал скорее для Инсона. Смотрит Чонгуку в глаза и накрывает его пальцы своими, неожиданно тёплыми, приятными, чуть влажными. Перехватывает ручку зонта и благодарит ещё раз, желая Чонгуку поскорее принять горячий душ, и просит ему отписаться, в порядке ли он. Портя этим всё, потому что Чонгук снова чувствует себя ребёнком, о котором Чимину хочется позаботиться, но не более того. И Чонгук не знает, сможет ли он это побороть? Заставить Чимина взглянуть на себя иначе, увидеть в нём зрелого мужчину и достойного альфу? Но… зачем ему это? Чимин замужний омега, Чонгуку нет места в его жизни. Так почему же всё равно так сильно хочется увидеть на себе другой взгляд, почувствовать совершенно другой посыл сказанных слов? И, может, всё же стоило бы прекратить эти встречи, эти прогулки, поставить точку, закрыть, наконец, эту чёртову дверь в таинственный и неизведанный, но такой манящий и интригующий мир под названием Пак Чимин. Но вместо этого Чонгук приходит домой и подсознательно выполняет все указания Чимина: принимает горячий душ и берёт в руки телефон. Включает электрочайник, чтобы заварить себе горячего чая, и печатает сообщение: «У меня всё в порядке. Надеюсь, у Вас тоже» Не ждёт ответа, но машинально поглядывает на телефон несколько раз за день. И этот день сегодня странный, ленивый, сонный и нельзя сказать, что неприятный, но и приятным его не назовёшь. Чонгук практически не вылезает из постели, разрешив присоединиться к себе и Баму, потому что погода паршивая, а пообнимать кого-то страшно хочется. Для пса это только в радость: хозяйская постель всегда приятнее и мягче собственного лежака, и ласка лишней никогда не бывает. И мысли Чонгука вновь возвращаются к одному-единственному человеку, которого обнять хочется до ломоты в теле. И уж прости, Бам-и, но больше, чем тебя. С Чонгуком такого ещё никогда не было. Ни одна омега не вызывала в нём таких чувств и желаний, с которыми едва-едва получается справляться. Но вот он, Пак Чимин, во всей своей немыслимой красе, взял и одним махом заполонил собой его мысли, душу и… сердце? Чонгук невольно кладёт руку себе на грудь, чувствуя гулкое биение этого глупого и проблемного органа. «Нельзя, нельзя, нельзя», — продолжает мысленно твердить себе Чонгук и крепче прижимать к себе горячего пса, который уютно развалился у него под боком. Он бездумно гладит Бама по гладкой шерсти на боку, не замечая, как проваливается в сон.

***

Чимин тратит несколько часов на то, чтобы прийти в себя, как-то объяснить самому себе свою глупую, детскую выходку, успокоиться и убедить себя, что он то и дело покрывается мурашками от переохлаждения, а не от постоянно лезущих в голову воспоминаний о чужих горячих и сильных пальцах — у него получилось коснуться их дважды. Чимин опускается в наполненную водой ванну с головой, пытаясь смыть все мысли, воспоминания и фантомные тактильные ощущения. От Чонгука приходит только одно сообщение, на которое Чимин отвечает сразу, как берёт в руки телефон, оставленный на кухне, отставив в сторону чашку свежесваренного кофе. Улыбается входящему сообщению, ещё даже не видя его, просто от факта того, что Чонгук что-то ему написал. «Всё отлично — лучше не бывает! ;) спасибо, что спасли моё унылое буднее утро ещё одной незабываемой прогулкой», — в последний момент перед отправкой Чимин стирает «встречей», заменив её нейтральной «прогулкой», продолжая прикрываться Бамом и Инсоном, будто только из-за этих двух он вынужден «гулять» с Чонгуком и вовсе не ждёт с нетерпением следующей их «прогулки». Но, увы, ей не суждено случиться. Чимин забирает Инсона из школы уже с температурой и рассеянным вниманием, хорошо, что приехал на такси, потому что опять пошёл дождь. Они быстро добираются обратно до дома, и весь вечер Чимин проводит подле заболевшего сына. Просит Юнги на обратном пути заехать в аптеку и купить лекарства, которые закончились, и тот против обычных правил заканчивает работу на два часа раньше, чтобы быстрее вернуться домой. Когда дело касается Инсона, Юнги готов на всё. Он правда замечательный отец и родитель: любящий, заботливый, самоотверженный, но в то же время строгий, справедливый, чётко проводящий границы дозволенного и не погружённый в ребёнка настолько, чтобы это стало нездоровой одержимостью. Юнги, если бы Чимин только дал ему шанс, мог бы стать и прекрасным мужем, но Чимин не даёт ему ни малейшей возможности сблизиться. И не то чтобы Юнги не пытался… Пытался много раз пробиться через стену, которую Чимин воздвиг между ними, но её не подкопать, не перепрыгнуть, не оббежать. Чимин замкнул её в круг, замкнулся в себе, не желая впускать внутрь никого, кроме своего ребёнка. И именно рядом с ним из ожившей мраморной статуи, холодной и безжизненной, с намертво приклеенной к лицу искусственной улыбкой и отсутствием любых эмоций в пустом взгляде, он становится похож на того Пак Чимина, которого Юнги когда-то знал; в которого влюбился с первого взгляда и, настойчиво добиваясь, сделал своим. Того, кого он любит до сих пор, но эта любовь — как открытая, незаживающая, гноящаяся рана, вызывающая интоксикацию и вот-вот сепсис, она приносит только боль и страдания, и Юнги проще делать вид, что любви больше нет. Он соглашается играть по правилам Чимина: они только сожители, у которых есть общее прошлое, но нет и шанса на общее будущее, и они вместе лишь потому, что любят своего общего ребёнка. Ни один из них не готов и не хочет уйти, потому что не может оставить Инсона — он единственное, что связывает и удерживает их вместе уже семь лет. И они оба убедительно делают вид, что их это полностью устраивает. Чимин перестаёт читать книгу, включив минимальную подсветку экрана планшета, и смотрит, как Юнги тихо заходит в открытую дверь его спальни, спросив разрешения переступить порог вопросительно приподнятыми бровями и получив утвердительный кивок в ответ. Юнги медленно проходит к кровати. Чимин не сводит с него глаз ни на секунду, не моргая. Смотрит. Сравнивает. Вспоминает. Пытается вспомнить, какими были его ощущения, когда Юнги первый раз взял его за руку — на улице, в людной толпе, чтобы не потерять и защитить от толкучки, — сжал крепко, но бережно его ладонь, и… У Чимина ничего не ёкнуло в тот момент. Он чувствовал тепло и физический контакт, который смущал его и дезориентировал, потому что он не знал, как правильно реагировать, может быть, сжать чужие пальцы в ответ или даже переплести, и нужно ли вообще что-то делать. И всё же где-то глубоко внутри Чимин испытывает вину, хоть и говорит себе, что не должен. У них была договорённость. И Юнги со всеми его требованиями согласился. Будто у него был выбор… — Как он? — одними губами спрашивает Юнги, осторожно присаживаясь в изножье кровати, чтобы не потревожить сон Инсона, который трогательно свернулся калачиком рядом с Чимином, положив голову ему на живот вместо подушки. Рука Юнги ложится на очертания ноги сына под одеялом, но он не гладит его — не хочет разбудить, пусть спит, быстрее поправится. — Уже хорошо, — мягко улыбается Чимин, когда смотрит на очаровательно сопящего Инсона, но стоит ему поднять глаза на напряжённо смотрящего на него мужа, как улыбка стремительно меркнет. Он так и не может заставить себя улыбаться ему как ни в чём не бывало, когда рядом нет посторонних и не нужно притворяться. Когда они наедине, нелицеприятная правда прорывается сквозь множественные слои лжи. И правда такова, что они давно чужие друг другу люди. И это было решение Чимина оставить Инсона. Это было решение Чимина остаться с Юнги, потому что он убеждён, что ребёнку нужен отец. И Чимин ни о чём не жалел эти семь лет. Пока не встретил Чонгука. Пока не подумал, всего на какое-то мгновение, когда увидел Чонгука, держащего за руку Инсона, что, возможно, сделал неверный выбор. Если бы он решился сразу развестись, отважился воспитывать сына в одиночку, через те же семь лет он бы, может быть, тоже встретил Чонгука, но был бы полностью свободен и открыт для отношений. Чимин сам загнал себя в угол и, закрыв клетку на ключ, выбросил его за её пределы, не оставив себе даже возможности выбраться наружу. И ему удобно было бы винить во всём Юнги и чувствовать себя жертвой обстоятельств, но Юнги сделал всё, о чём Чимин сам попросил его. Чимин первым отводит взгляд. Ему тошно от самого себя. Ему всегда казалось, что он не такой человек, как те, кого он всегда порицал; кто вёл двойную жизнь, обманывал, лицемерил, изменял, предавал. А что в итоге делает сам? Чимин не знает. Он ничего не понимает. Ни что с ним самим происходит, ни что происходит между ним и Чонгуком. — Как ты? — нарушает повисшую тишину Юнги, и его рука сама собой перемещается, находя под одеялом уже вытянутую ногу Чимина. И Чимину хочется инстинктивно ногу отдёрнуть, лишь бы избежать этого прикосновения — даже через толстый слой одеяла, когда он ощущает лишь тяжесть чужой ладони, его пробирает мерзким холодом. Но Чимин не двигается: если дёрнется, Инсон может проснуться. Он не может попросить Юнги прямо, чтобы тот ушёл, и через силу отвечает: — Я в порядке. Юнги кивает и руку убирает. Чимин мысленно выдыхает. Скопившееся напряжение выходит нервной дрожью по телу. Он не может себе объяснить, почему так сильно напрягается от близости мужа и любого физического контакта с ним. Ни разу за эти семь лет Юнги не сделал и попытки взять его силой; он даже всегда обнимает и целует его только с его дозволения или по изначальной договорённости, если надо играть на благодарную публику. Он никогда на Чимина не давил, ни к чему его не принуждал, не делал то, что ему неприятно. Но Чимин никак не может отпустить прошлое и посмотреть на Юнги так, как смотрел на него раньше — увидеть в нём человека, в которого был влюблён; который делал его счастливым; с которым Чимин мечтал прожить всю жизнь. Как всего одна ошибка смогла уничтожить их обоих, их будущее? Почему она произошла? И кто виноват больше? Юнги, который её совершил? Или Чимин, который подтолкнул его к этому? — Зови, если понадоблюсь, — говорит Юнги, поднимаясь. — Я ещё поработаю, а потом могу сменить тебя. — Работай, я сам собирался тоже лечь, как дочитаю, — отвечает Чимин. Получает кивок в ответ и провожает уходящего Юнги взглядом. Тот закрывает за собой дверь, чтобы не беспокоить спящего Инсона шумом и запахами с кухни, пока будет разогревать себе ужин. Чимин пытается вернуться к книге, но не может сосредоточиться. В голове много мыслей, тревожных и тяжёлых, вынуждающих его сдаться. Чимин не надеется на то, что сможет заснуть, но, стоит ему полностью лечь, вытащив подушку из-под спины и подложив под голову, обнять тёплого и маленького Инсона, прижав его к своей груди, как он стремительно проваливается в дрёму. Ещё слышит приглушённые звуки, доносящиеся из гостиной, но быстро проваливается глубже в сон.

***

Чонгук просыпается уже к вечеру. За окном темно, только город мерцает огнями, переливаясь. Бам по-прежнему рядом, спит, но уже развалившись на добрую половину кровати, вытянув свои длинные лапы и почти умостив морду на соседнюю подушку. В квартире тоже темно, а потому Чонгук лениво встаёт, ёжась от внезапной прохлады. Кожа вмиг покрывается мурашками, и Чонгук оглядывается по сторонам в поисках хоть какой-то кофты или футболки, чтобы натянуть на оголённый торс. Находит тёмную свободную водолазку, висящую на спинке кресла в спальне, и сразу же идёт искать источник холода, сунув в карман домашних штанов телефон не глядя. В гостиной приоткрыта балконная дверь, которую Чонгук, видимо, забыл закрыть, когда оставлял на проветривание, чтобы квартира наполнилась так им любимым запахом озона. Чонгук равнодушен к самому дождю, а вот запах после него буквально сводит с ума и заставляет волоски на руках вставать дыбом. Он закрывает балкон, а после, подвиснув на виде ночного города из панорамного окна, вспоминает о Чимине и о том, что стоит договориться о завтрашней прогулке, узнать, не изменились ли планы. Достаёт телефон и видит непрочитанное сообщение от Чимина. Сердце словно пропускает удар, а Чонгук чувствует себя каким-то школьником, у которого гормоны на самом пике и малейшее внимание к его персоне от человека, который ему нравится, вызывает буйство эмоций и неподконтрольных реакций. Читает то, что Чимин написал, и ещё больше расплывается в улыбке, позабыв о всех своих утренних терзаниях на тему того, что стоило бы их общение прекратить. Но он будто не может — не может себя заставить попрощаться с Чимином и своими несбыточными фантазиями о чём-то большем, чем просто совместные прогулки с Бамом. Собака будто становится точкой преткновения. Чонгук этому и рад, и нет: ему нравятся их утренние прогулки, встречи, и ждёт он их каждый день, как нетерпеливый подросток нового свидания, но на душе сразу же скребётся от того, что причина этих встреч не он, не желание увидеться с ним. Он всего лишь очередной, взрослый ребёнок, о котором Чимину инстинктивно хочется заботиться… Но тем не менее пальцы уже печатают ответ, и как бороться с самим собой, Чонгук не представляет. И как закончить это всё — тоже… «Добрый вечер. Надеюсь, не потревожил. Завтра всё в силе? Мы будем с Бамом ждать вас как обычно». Ответ от Чимина не приходит, хотя ещё не так поздно, и иногда они списываются даже ближе к полуночи, потому что по какой-то причине Чимин в это время обычно ещё не спит. Чонгук получает от него ответ только рано утром: сообщение приходит за час до выставленного времени на будильнике: «Доброе утро, Чонгук-ши. Простите, только смог написать. Сон-и приболел, не сможем сегодня составить Вам с Бамом компанию на прогулке. Поцелуйте его от меня. Успешного дня!». Проснувшись от звука входящего сообщения раньше, чем от будильника, Чонгук читает ответ Чимина и с одной стороны выдыхает, с другой напрягается и начинает нервно покусывать губу: дурная привычка. Его успокаивает тот факт, что Чимин не просто его вечером проигнорировал, а у него была весомая причина на это. Но эта причина не приносит абсолютно никакого облегчения, потому что Чонгук действительно переживает за сладкого мальчишку, в которого, кажется, влюблён не меньше, чем в его папу. «Ох, как он себя чувствует? Надеюсь, не из-за наших прогулок Инсон-и простудился. Мы с Бам-и теперь беспокоимся. Скорейшего выздоровления!». Чонгук отправляет сообщение, и внутри и правда как-то неспокойно. Он страшно это не любит. Когда болеют взрослые — это одно, но когда болеют дети — совсем другое. Чонгук помнит практически каждую болезнь и даже малейшую простуду своей сестры, и как часто он ночами сидел у её кровати, а бывало и вовсе засыпал рядом, чтобы, в случае чего, вовремя среагировать или быстро что-то принести при необходимости. Бабушка с дедушкой, на попечении которых они с Юной остались после смерти родителей, не отличались крепким здоровьем, поэтому Чонгук практически всё брал на себя, стараясь лишний раз не напрягать никого: дедушка и без того страдал забывчивостью и рассеянностью, а у бабушки смолоду были слабые суставы. Помимо Юны, Чонгук, можно сказать, заботился и о них двоих. Чонгук не ждёт ответа от Чимина о самочувствии Инсона и отправляет ещё одно сообщение, буквально следом: «Могу я интересоваться иногда, как он себя чувствует? Я правда переживаю, Инсон замечательный мальчик. И если что-то понадобится, пожалуйста, не стесняйтесь, пишите. Я буду только рад помочь!». Чимин, раз Чонгук уже не спит, решает ему позвонить: не хочет тратить время на переписку. И почему-то ему хочется услышать его голос, словно одно его звучание может придать ему сил после тяжелого дня и бессонной ночи: ему не один раз пришлось вставать, чтобы дать Инсону ещё лекарства, померить у него температуру, обтереть его влажным полотенцем от испарины, отнести его в туалет и обратно в кровать. К утру жар ушёл, Инсон спит крепким сном младенца, а Чимину кажется, что температура уже поднимается у него. — Доброе утро, — мягко, с невольно появившейся улыбкой произносит он, когда Чонгук почти сразу отвечает на входящий звонок. — С Сон-и всё уже в порядке, в его классе многие дети болеют — сезон… Мне очень приятно ваше беспокойство, но причин для него нет. Как Вы, Чонгук-ши? Удалось сегодня выспаться? Пока они говорят по громкой связи, Чимин готовит завтрак для Юнги и Инсона, сам он есть не хочет, даже кофе пить не стал, рассчитывая на то, что, как только муж уйдёт на работу, он снова ляжет спать. — У меня всё хорошо. Да, этой ночью я спал, как младенец, — с лёгким смешком отвечает Чонгук. И хотелось бы добавить, что причиной этого стал Чимин: после такой активной прогулки под проливным дождём горячий душ и такой же чай сделали свою работу, а всё по совету Чимина. За что он ему благодарен, но признаться в этом почему-то смущается. Чонгук гладит лежащего рядом Бама за ушами, никак не может вылезти из постели: в ней тепло, рядом живая грелка сопит, за окном всё такая же серая и мокрая погода, а ещё этот приятный, мягкий, обволакивающий голос в трубку… Можно ему Чимина сюда, в постель, и больше никогда из неё не выбираться, обняться и утонуть в этом омеге окончательно? Разве он многого хочет? Но все мечты мгновенно рушатся, когда Чонгук слышит на том конце посторонний мужской голос… Чимин не замечает, в какой момент на кухне появляется Юнги — мягкие тапочки заглушают звук его шагов, — и вздрагивает всем телом, когда слышит его низкий, бархатный, вкрадчивый голос из-за спины: — Мин-а, ты чего так рано встал? Я бы сам позавтракал. Как Сон-и? Первым порывом хочется быстро схватить телефон и выключить громкую связь, но Чимин не делает никаких резких движений, справляясь с вмиг подскочившим пульсом и волнением. Ничем себя не выдаёт, ни малейшей реакцией, даже мимической. — Доброе утро, дорогой, — вместо этого говорит он, обернувшись на Юнги через плечо. Словно невзначай он берёт в руки телефон и выключает громкую связь, но звонок не сбрасывает. — Секундочку, — просит он подождать Чонгука, прижав мобильный к уху, и отвечает на вопрос о сыне, что с ним всё уже в порядке и через день-другой снова помчится по всем лужам, будто ничего и не было. Чимин надеется, что на этом у Юнги вопросы закончатся, но нет: — Это по работе? — он хочет знать, с кем Чимин говорит в такую рань, и вариантов не так много. — Какие-то проблемы? — Нет, не по работе, — отвечает Чимин, пока ещё контролируя свой голос, который звучит привычно мягко и плавно. И правильнее, конечно, будет Чонгуку сейчас сказать «прошу прощения, я перезвоню», но Чимин устал, как собака, а утренний допрос с пристрастием, который Юнги решил ему устроить, заставляет его вышколенный самоконтроль трещать по швам. Он слышит этот опасный треск, будто рвутся невидимые нити, связывающие его по рукам и ногам. Не будь он настолько предвзят и не воспринимай в штыки всё, что его муж говорит и делает, он бы смог убедить себя и успокоиться, что Юнги просто пытается поддержать разговор, чтобы не молчать, пока они оба на кухне, и его правда волнуют проблемы Чимина, если они у него есть. Но Чимин заводится с полоборота, только видя и чувствуя на себе чужой внимательный взгляд. Лицо Юнги, всегда крайне скупого на эмоции, ничего не выражает, и Чимину приходится самому додумывать, о чём тот думает, когда на него так смотрит. До своей первой течки Чимин жил и вёл себя, как альфа, уверенный в этом на сто процентов, как и его друзья; как и его родители. Сказать, что для Чимина вся его жизнь перевернулась, когда его организм решил иначе, — это ничего не сказать. Это был не просто шок. Это был словно конец его жизни. Он изначально дефектный омега, он был таким всегда, ещё до приёма подавителей: когда видит альфу перед собой, особенно Юнги, в нём просыпается такая жгучая агрессия, что, не будь сейчас Чонгука на том конце провода, Чимин бы точно натворил каких-нибудь глупостей. Невидимое присутствие Чонгука единственное, что Чимина ещё удерживает на аварийных тормозах. И поэтому он не сбрасывает звонок. А Чонгук внимательно всё слушает, не вешает трубку первым, как мог бы сделать, хотя бы ради приличия, чтобы не подслушивать чужой разговор. Наоборот, он садится на кровати удобнее, поджав ноги по-турецки, зарывается пальцами в волосы и слегка морщится, слыша отдалённый мужской голос, прекрасно понимая, кому он принадлежит. Но заставить себя повесить трубку не может, словно бы издевается сам над собой, проверяя, сколько ещё он выдержит? — Это насчёт Инсона, — спокойно отвечает Чимин Юнги. Не любит врать, поэтому говорит правду. — Репетитор? Ты нашёл его? — Юнги, если и чувствует его нестабильное состояние, сохраняет абсолютное, арктическое спокойствие, помешивая сахар в кофе, который ему выдала кофемашина. — Я ищу, — отвечает сдержанно Чимин, стараясь не закипать, помня, что Чонгук их слышит, и будет крайне некрасиво при нём устраивать очередную сцену, обвиняя мужа в том, что Чимин, вообще-то, тоже работает, пускай и на удалёнке; что он один занимается их сыном, водит его в школу каждый будний день, а на секции и кружки — по выходным, потому что его муж всё время торчит в офисе; что Чимин ещё успевает и домашнее хозяйство вести, и Юнги мог бы и сам найти репетитора, не говоря уже о том, чтобы выделить час своего времени вечером, чтобы самому с сыном позаниматься музыкой. Они уже столько раз срались из-за этого, что Чимин даже не хочет начинать. — Я уже связался с несколькими репетиторами по фортепиано, но всем им удобнее, чтобы мы приезжали к ним домой или в класс, а я не хочу Инсона грузить ещё и дорогой. Юнги только кивает и уходит с кухни, собираясь сначала принять душ, а потом уже позавтракать. Чимин резко выдыхает — с его уходом будто надгробная плита исчезает, возвращая возможность нормально дышать. Это дикое напряжение между ними когда-нибудь сведёт его в могилу. Хотя, вероятнее, не его. В какой-нибудь прекрасный день Чимин сорвётся и своего мужа зарежет кухонным ножом, который всё время их разговора лежал в опасной близости на разделочной доске. — Простите, Чонгук-ши, — извиняется Чимин перед Чонгуком, которому пришлось повисеть на линии и слушать совершенно неинтересный ему чужой разговор. Чимину стыдно, но если бы не Чонгук, Инсон вполне мог бы остаться сиротой: один отец мёртв, другой в тюрьме. Чимин устало ведёт рукой по лицу, закрывая глаза, стараясь собраться с мыслями. Ему нужно выспаться. Иначе он точно в какой-то момент сорвётся, и ничем хорошим это ни для кого не кончится. — Ничего, всё в порядке, — отвечает Чонгук и никак не может понять своих ощущений от всего услышанного. Сперва ему резануло слух это «дорогой», хотелось тут же сбросить звонок, но почему-то он сдержался, словно бы решил добить себя до конца, чтобы убедиться, что в этой семье всё в порядке и он лишь надумал себе, что это не так, просто потому что, наверное, ему так хочется. Но потом, чем больше Чонгук слушал, тем сильнее убеждался в своих догадках, буквально ощущая сквозь телефонный разговор эти электрические импульсы, исходящие от Чимина, и то, как нагревается трубка от напряжения на том конце линии. И он не знает, как там Чиминовому супругу, а вот он почти поёжился от них, понимая, что не хотел бы словить это в свой адрес. И в итоге он переключился совершенно на другие размышления, связанные с тем, что он бесстыдно подслушал: Инсону нужен репетитор по фортепиано. И это можно назвать совпадением или счастливой случайностью, но Чонгук не может удержать язык за зубами и продолжает: — Простите, я невольно подслушал, что Инсону нужен репетитор, — говорит Чонгук, сползая быстро с кровати, и Чимину в трубку слышится какой-то грохот. — Ничего не подумайте, но я могу предложить себя, — кряхтит и пыхтит Чонгук, совершенно не задумываясь о том, как это звучит со стороны. — Нашёл! — почти выкрикивает это в динамик, а после сразу же извиняется: — Простите, я нашел свой диплом из музыкальной школы, — говорит и улыбается во весь рот, довольный собой, хотя Чимин за всё это время не проронил ни звука, слушая этот грохот, тяжелые вздохи и звуки натуги, пока Чонгук будто из недр земли доставал свой диплом. — Вы играете на фортепиано?.. — Чимин не верит в такие совпадения: они слишком пугающие. Будто кто-то сверху намеренно делает всё, чтобы у него не осталось и шанса пропустить Чонгука, как случайного встречного на своём пути. И он колеблется, понимая, что, чем больше между ними появится связей, тем сложнее будет их порвать. Но почему-то он не может сделать этого даже сейчас. Чимин вспоминает, как быстро Чонгук и Инсон поладили и нашли общий язык, и учитывая, какие напряжённые отношения были у сына с предыдущим преподавателем, что за фортепиано он садился весь в слезах и соплях, это будет идеальный вариант — пригласить на занятия именно Чонгука. Инсон до потолка подпрыгнет от радости, когда узнает. Чимин размышляет так, будто уже всё решил, даже не став обсуждать это с Юнги — в конце концов, он на него эту задачу повесил, значит, Чимин решит так, как сочтёт лучше сам. — Да, ещё на гитаре и немного на барабанах, — смущённо говорит Чонгук, трепля волнистые волосы на затылке. — Но не думаю, что Инсону и это будет интересно, — слегка смеётся. — Но диплом у меня по фортепиано. Маме очень нравилась игра на этом инструменте… — зачем-то добавляет, но дальше не продолжает, тяжело вздохнув. Чонгук не ожидал, что его внезапно бросит в воспоминания из детства, где образ мамы уже практически стёрся. Но её мягкие, нежные руки, которые всегда так любяще обнимали и гладили по голове, врезались в память намертво. Как и то, что она всегда говорила, что ей нравилось фортепиано и она всю жизнь мечтала научиться на нём играть, но так и не довелось. Поэтому ещё в начальной школе он параллельно поступил в музыкальную, на фортепиано. И ни разу за столько лет не пожалел об этом. Каждый раз, когда он играет, он посвящает это маме. В груди немного сдавливает от тоски, но Чонгук встряхивает головой, стараясь вернуться в реальность. — Это неожиданно, но было бы здорово, если бы Вы провели пробное занятие, когда Сон-и поправится, — говорит Чимин. — У нас дома хорошее фортепиано, муж на нём иногда играет, уже настроенное. Я дам знать, как мы сможем Вас пригласить. Спасибо Вам, Чонгук-ши, — Чимин благодарит искренне. У него будто груз с плеч свалился: минус одна проблема. Но отчего-то возникает тревожное предчувствие, что он создал себе только бесконечное количество новых, пригласив Чонгука к ним в дом уже на официальных правах как репетитора Инсона. — Пока что не за что, — отвечает Чонгук. — Буду только рад помочь. Инсон-и замечательный мальчик, думаю, нам будет весело, — на лицо вновь возвращается улыбка. — Буду ждать Вашего звонка, Чимин-ши. Инсону скорейшего выздоровления. До связи, — мягко говорит, прощаясь, и отключается. Внутри что-то приятно трепещет от предвкушения новых встреч с Чимином, в другой обстановке, несмотря на то что поводом снова стал не сам Чонгук, а на этот раз уже Инсон. И снова Чонгук делает совсем не то, что должен был: не прекращает это всё, а наоборот, находит повод продолжить. Понимает, что это неправильно, особенно когда сердце сладко сжимается при виде такого милого, но несправедливо занятого, принадлежащего другому омеги, но поделать с собой ничего не может. Словно контроль над собой отказывает автоматически, когда дело касается Чимина. Но дело сделано, слова сказаны, назад не вернёшь, и теперь задачей номер один становится не утонуть в этом всём окончательно, дойдя до точки невозврата.