Love me wrong

Чонгук приходит на занятия с Инсоном дважды в неделю по вечерам, и его всегда ждёт одетый во всё белое домашний и уютный Чимин и свежесваренный кофе на миндальном молоке, в который Чимин один раз рискует и добавляет свой секретный ингредиент. С волнением и лёгким нетерпением ждёт реакции от Чонгука, пока тот стоит рядом с фортепиано и принимает у Инсона его домашнее задание. Чонгук пробует напиток, уже почуяв лёгкий незнакомый аромат, и его брови невольно приподнимаются, когда он понимает: — Очень вкусно. Что это? — Секрет, — улыбается ужасно довольный собой Чимин, даже этого не скрывая. Ему приятно, что удалось Чонгука удивить. И он не против радовать и баловать его хоть каждый день. Жаль только, что получается не каждый. Прошло уже несколько недель, как Чонгук стал заниматься с Инсоном, они по-прежнему выбираются на утренние прогулки с Бамом, но Чимину этого мало. Ему так хочется пригласить Чонгука на свидание — пусть он назовёт это так — на целый день, на всю субботу или воскресенье, без Инсона и Бама, чтобы они могли провести это время только вдвоём, бесцельно гуляя по центру или зависая в каком-нибудь уютном кафе. Чимин не помнит, когда последний раз был в кино или театре, и он бы с удовольствием туда сходил с Чонгуком. Если бы тот согласился. Если бы Чимин мог ему это предложить... Но он не может. И единственное, чем ему остаётся довольствоваться, — это сидеть за барной стойкой, отделяющей кухонный островок от большой гостиной, где проходят занятия Инсона, и воровато, украдкой наблюдать за Чонгуком, любоваться им осторожно и издалека, не давая почувствовать своего взгляда и интереса. Занятие длится всего час, и для Чимина этого катастрофически мало. Каждый раз, как он провожает Чонгука к дверям, благодаря его за работу, уже перечислив по договорённости оплату на карту, ему хочется остановить его и попросить остаться на ещё одну чашечку кофе. Или, может быть, чая? Или на ужин. Чимин готов предложить любые варианты, лишь бы найти причину, по которой Чонгук задержится ещё ненадолго. И это всё так неправильно. Чимин думал, его отпустит, но с каждой их новой встречей его затягивает в омут этих чёрных бездонных глаз всё стремительнее, как в водоворот, который тащит на самое дно неумолимо и безвыходно. Он пытался сопротивляться, но тщетно. Смиряется с текущим положением дел. Улыбается Чонгуку, почти как прежде, ничем себя не выдавая, но, когда они расстаются, ему всё сильнее хочется заплакать. Он сам себе придумал пытку и на неё добровольно подписался. Надо всё закончить. Надо было изначально ничего не начинать. Но он не хочет причинять боль Инсону, и снова выбирает его, а не себя: малыш сильно расстроится, если Чимин скажет, что больше никаких прогулок с Бамом и репетитор у него будет новый. Инсон такой счастливый, когда бежит Чонгука встречать, уже наловчившись запрыгивать ему на руки с разбега, и Чимин не может, просто не может это всё прекратить. — Приезжай, — говорит он Хосоку, набрав его номер, — сейчас. — Что случилось? — тут же тревожится Хоби, зная, что просто так Чимин бы звонить ему не стал, требуя, чтобы он приехал. — Что-то с Юнги? — сразу предполагает он худшее. — Нет, мне нужно с тобой поговорить, — отвечает Чимин и думает, что лучше бы причина была в Юнги. Но с мужем у них уже семь лет всё стабильно никак. И Хосок в курсе. Чимин не знает, говорил ли ему Юнги, делится ли он своими переживаниями и печалями с их общим другом, но Чимин от Хосока никогда ничего не скрывал. И Хоби единственный, кто знает, что произошло семь лет назад — за полгода до рождения Инсона. Чимин помнит, как Хосок разбил Юнги лицо — и это был первый и последний раз, когда пацифист, филантроп и добряк Хоби опустился до драки. Чимин помнит, как рыдал у него на груди в больнице, куда тот приехал сразу после, с разбитыми в мясо костяшками пальцев, и Чимин тогда малодушно радовался тому, что Юнги наверняка выглядит раз в десять хуже, чем руки Хосока. Тогда Чимин был уверен, что Юнги это заслужил — заслужил и больше за всю ту боль, которую он испытывал по его вине. Но по прошествии лет он так больше не считает. В том, что случилось, была вина не только Юнги, но и Чимина. Он довёл Юнги до грани, до срыва, он толкнул его в объятия другой омеги — Юнги тогда хотелось забыться, переключиться, как угодно, с кем угодно, лишь бы вдохнуть, наконец перестать задыхаться. Чимин помнит его раскаяние. Помнит, как Юнги рыдал у него в ногах, схватив его за штанины, умолял простить его, дать ему второй шанс ради их ребёнка. И Чимин согласился. Больше из нужды, страха, усталости, боли, чем из понимания, зачем делает это и куда их это приведёт; что ничего и никогда уже не будет так, как прежде; что он не тот человек, кто умеет прощать и давать вторые шансы. Ошибки бывают разные. Юнги совершил ту, которую нельзя оправдать, понять и забыть. Чимин больше не злится, не страдает, не обижается, не плачет по ночам в подушку, горько и безвыходно, скуля от боли и отчаяния. Он просто больше ничего к своему мужу не испытывает, кроме хронического раздражения. Но уговаривает себя терпеть. Иногда получается. Всё чаще нет. Хосок приезжает не один, а с двумя бутылками вина на выбор. У Чимина полусладкое и сухое идёт под настроение, а Хоби правда не знает, в каком состоянии застанет своего друга. — Ну давай, — говорит он ему сразу выкладывать всё, как есть, как только они устраиваются на диванах среди подушек в гостиной, включив вечернюю подсветку и любуясь видом на ночной город из панорамного окна. Время не позднее, но уже успело стемнеть. — Юнги говорил тебе, у него кто-то был или есть? — спрашивает Чимин совсем не то, что Хосок ожидал услышать, и его брови грозятся сбежать с лица. Хорошо, что он не пил, иначе подавился бы. — В смысле?! — голос сипит, Хосок откровенно охреневает. — В смысле у него кто-то был или есть?! — Он мог тебе не говорить, но вы с ним общаетесь больше, чем мы с ним, — поясняет Чимин, не собираясь отступать, раз уж начал эту тему. — Ты бы наверняка понял, если бы у него кто-то появился. — Нет у него никого, — хмурится Хосок напряжённо и мрачно. Ему совершенно не нравится этот разговор, но лучше уж они проговорят всё, что Чимина тревожит, чем в итоге это выльется во что-то куда более страшное. — Его помощница, которая всё ему глазки строила и пыталась клинья подбивать, была им безжалостно уволена прямо в её день рождения. С тех пор больше никто не рисковал к нему лезть. Он никогда не снимает обручальное кольцо, и в рабочем кабинете у него везде фотки тебя, Инсона и вашей семьи. Чимин бездумно смотрит в бокал. Хосок обеспокоенно пытается заглянуть в его склонённое лицо, пытаясь хоть что-то прочесть по нему, пока Чимин молчит. — Почему ты считаешь, что у него кто-то появился? — осторожно спрашивает Хоби. — Ты ведь знаешь, что он любит только тебя и… — Он умолкает, когда Чимин залпом, не дыша, вливает в себя вино до последней капли, как горькое лекарство, лишь бы побыстрей отделаться и испытать облегчение. — Мин-а… — Хосок ставит свой бокал на журнальный столик и мрачно требует ответа: — Что происходит? — Ничего, — устало вздыхает Чимин и ведёт рукой по лицу, пытаясь избавиться от мерзкого ощущения липкой, невидимой паутины. — Я надеялся, что у него кто-то есть, к кому он бы захотел уйти. — Ты не любишь его больше?.. — едва слышно, почти не выдохе. Хосок семь лет не решался задать этот вопрос вслух. — Ты знаешь, что нет, — тяжелый взгляд в ответ, который заставляет его вздрогнуть. — Я не могу уйти, он меня не отпустит, но я был бы рад отпустить его, если бы он захотел уйти, понимаешь? Хосок хмуро молчит: может, понимает; может, нет, но Чимину всё равно. Он наливает себе ещё вина. Ему нужно расслабиться, разгрузить голову, хоть немного снизить градус внутреннего напряжения, которое растёт с каждым днём, сколько он ни пытается контролировать или хоть насколько-нибудь замедлить этот процесс. — Почему не поговоришь с ним? — спрашивает Хосок прямо. — Вам нужно поговорить. Выговориться. Услышать друг друга. И прийти к соглашению, которое устроит обоих… — Думаешь, я не пытался? — горько усмехается Чимин и делает ещё один большой глоток. — Он ничего не хочет слышать. Нет и всё. И стоит мне заикнуться о том, что я хочу уйти, как он сразу скажет про Инсона — думаешь, я не знаю, что он не отдаст мне его? — Чёрт, Чимин-а, — Хосок треплет себя за волосы, пытаясь собраться с мыслями. — Я Юнги знаю даже дольше, чем тебя; мы с ним, блин, в один детский сад ходили, понимаешь? Он не такой. Я не верю, что он может так поступить. — Ты мне то же самое по телефону сказал, когда я тебе звонил и рыдал в трубку, что он пришёл домой бухой в хлам, весь в засосах и от него воняет чужими феромонами, — горько усмехается Чимин, вспоминая ту ночь, которая перевернула всю его жизнь. Которая его самого будто сделала другим человеком: он помнит, каким был до прихода Юнги, но даже спустя семь лет у него так и не получилось к себе прошлому вернуться. И вряд ли хоть когда-то получится. Время лечит, но, увы, не всё. — А когда я на утро загремел в больницу с кровотечением, что ты сделал? Поехал к нам домой и отхерачил его в фарш, потому что он тебе признался, что всё-таки такой. Я больше ему не верю. Не доверяю. Я знаю, что он пойдёт на всё, чтобы я остался с ним. И если придётся, будет шантажировать меня нашим сыном. — Блять, — выдыхает Хосок, сам допивает вино залпом и говорит, пока не передумал: — Он протрезвел и раскаялся, правда, я тебе клянусь, он весь в слезах и соплях был, когда я за твоими вещами в тот вечер приехал. Чёрт, я его не оправдываю, но он понял, что сделал, он всё осознал. Это было ошибкой. Чудовищной ошибкой, сиюсекундной слабостью, временным помутнением рассудка, алкогольной горячкой, да чем угодно, мать его, но он не такой человек. Разве он не доказал тебе свою верность за эти — сколько уже? — семь лет? Он правда любит тебя, Мин-а, чёрт возьми, как ты этого не понимаешь?! — Я всё понимаю, — жёстко отрезает Чимин, — но я его больше не люблю, Хоби. Я пытался. Думаешь, я не пытался? Пытался заново полюбить его каждый грёбаный день. Ради себя, ради него, ради нашего сына. Но я не смог. Не могу, как моя мать простила моего отца, простить ему его ошибку, дав второй шанс, и делать вид, что ничего не было. Давай называть вещи своими именами. Это не было ошибкой, это было его осознанным выбором и поступком, который является изменой, как ни назови. Ему моё прощение не нужно, а я на самом деле уже не чувствую обиды. Я вообще ничего к нему не чувствую. Всё как отрезало в ту ночь. Я с трудом вспоминаю о том, что вообще его когда-то любил. И любил ли? Хосок запрокидывает голову на спинку дивана и пялится в тёмный потолок. Думает. Чимин снова молчит, отпивая вино, но уже не заливая его в себя. Его немного ведёт, но это даже приятно: ощущать лёгкое головокружение и распространяющуюся по всему телу слабость, делающую его заторможенным и вялым, а все переживания — пустыми и надуманными. Внутри тепло. Он и не замечал, как сильно мёрзнет. Почему ему всё время так холодно? — Что ты хочешь от меня? — наконец глухо спрашивает Хосок, закрывая глаза. — Ничего, кроме твоей поддержки, — честно отвечает Чимин. — Но если ты поддержишь его, я пойму. — Ладно я, — Хоби снова смотрит на Чимина, напряжённо и остро, но тот спокойно встречает его пристальный взгляд. — Ладно я окажусь меж двух огней и, вероятней всего, потеряю одного лучшего друга, потому что не смогу сохранить обоих. И мне придётся этот выбор сделать, потому что вы мне выбора не оставите. Но что с Сон-и? Вы перемелете его между собой, как грёбаные жернова, и даже не заметите. А когда поймёте, что натворили, будет уже поздно что-то пытаться исправить. — Поэтому я не буду ничего делать, — устало произносит Чимин, отставив пустой бокал. — Пока не придумаю, как мне защитить Инсона и не позволить Юнги втянуть его в наш конфликт. Я просто хотел, чтобы ты знал, что я думаю об этом. Уже давно. Просчитываю варианты, анонимно консультируюсь с юристами. Чтобы для тебя это не было сюрпризом или шоком. — Да вы оба меня доконаете когда-нибудь, — бурчит Хосок и пьёт ещё. Хорошо, что взял две бутылки: одной им явно будет мало. Чимин хочет ответить, но в этот момент раздаётся звонок в дверь, и он удивлённо оборачивается. Мельком смотрит на настенные часы. Слишком рано для Юнги. Курьер ошибся квартирой? Или кто-то из соседей? Он встаёт и идёт открывать, включив свет в прихожей, чтобы не встречать незваного гостя в темноте. Смотрит на экран домофона и замирает, узнавая в до боли знакомом мужском силуэте Чонгука, который несколько раз проводит татуированной рукой по волосам, будто нервничает или сильно волнуется. Чимин хмурится и открывает ему дверь, предполагая худшее: что что-то случилось с Бамом или с самим Чонгуком. Наверное, что-то ужасное, раз он пришёл сразу к нему домой, а не позвонил. — Привет, — резко выпаливает Чонгук с порога, едва увидев его. — Прости, что я вот так, но это очень срочно, — он невольно соскакивает на «ты», даже не обратив на это внимания. Ему экстренно нужна помощь, и сейчас совсем не время заморачиваться на тему фамильярности. У Чимина только глаза распахиваются шире, но он даже сказать ничего не успевает, как Чонгук продолжает: — Мне нужна твоя помощь, — говорит и мнёт собственные пальцы, похрустывая суставами. Топчется на месте, а после резко выдыхает, решаясь наконец озвучить просьбу: — Чёрт, как неловко-то, — шипит и снова запускает пальцы в волосы. — У тебя есть что-то, что могло бы снять боли во время течки? — нервно кусает губу, задевая кольцо пирсинга. — Но только не подавители! — вдруг резко добавляет, сам не зная почему едва не выкрикнул это. Он убеждён, что Чимин их принимает, догадаться несложно, ведь для того, чтобы уловить его запах, приходится напрячься и подойти как можно ближе. — Тэхён их не признаёт и категорически отвергает. Но я правда не знаю, что мне делать и как ему помочь, всё случилось так внезапно… — тарахтит Чонгук, будто оправдываясь за то, что ему пришлось прийти именно к Чимину с этой просьбой. Но больше он не знает, к кому обратиться, чтобы не терять время: не к сестре, ей только двадцать, альфы, насколько знает Чонгук, у неё ещё не было, а может, она просто не решилась о таком рассказать брату. Но Чонгук сам строго запретил ей принимать эту отраву: когда-то он провёл ей целую лекцию на тему полового воспитания, сказав, что она должна быть очень внимательной, бережной со своим телом и не относиться к этому всему легкомысленно; что должна выбрать достойного альфу, но ни в коем случае не травиться подавителями. И на самом деле, он не знает, как она справляется с этим состоянием в такие дни, но и спрашивать как-то неловко. А потому единственным вариантом оказался Чимин, который по счастливой случайности живёт на несколько этажей выше. Уж он-то точно должен иметь опыт и знать, как помочь. Но в какой-то момент своей быстрой речи и нервной жестикуляции Чонгук вдруг застывает на месте, прекращая переминаться с ноги на ногу. Он выскочил в одной футболке, домашних штанах и тапочках. По шее ползут мурашки от холода, в фойе дует, но он не замечает дискомфорта, наконец почуяв посторонний запах другого альфы. Совсем не тот, что он улавливает каждый раз в доме Чимина от его мужа: этот запах он хорошо запомнил. Этот же отличается. Другой, совершенно незнакомый. Дома ни супруга Чимина, ни Инсона. И внезапно кулаки сами собой сжимаются, а внутри собирается в небольшой комок такое ненавистное Чонгуку чувство ревности. Оно изъело его уже практически насквозь, каждый раз, когда он видит Чимина и понимает, что тот замужем. И он хоть и догадывается, но всё же не знает наверняка, какие между Чимином и его мужем отношения: у всех бывают хреновые периоды в жизни, но это не значит, что они не могут наладиться в лучшую сторону. А сейчас он, похоже, прервал чужое свидание: от Чимина пахнет красным вином, у него непривычно растрепаны, а не идеально уложены волосы; домашняя рубашка очень красноречиво расстегнута на верхние пуговицы, и Чонгук не только впервые видит чёткие, такие соблазнительные очертания его острых ключиц, но и дурманяще светлую, гладкую и наверняка безумно приятную на ощупь кожу груди. Его взгляд сам собой слетает к диванам, реагируя на движение: Хосок поднимается, представая нечётким силуэтом, в гостиной очень интимное, приглушённое освещение, только тихой музыки не хватает, чтобы создать атмосферу, располагающую к более близкому общению. — Заходи, — Чимин отмирает первым, тоже как-то легко и практически неосознанно переходя на «ты». Он давно хотел, но не решался, потому что Чонгук теперь не просто его сосед снизу, а репетитор Инсона, и от незнакомцев они сразу как-то резко перескочили к рабочим отношениям, которые их не сблизили, а, напротив, ещё больше отдалили. Чимин не хотел становиться работодателем Чонгука, но так вышло. И даже хорошо, что они оба об этом сейчас забыли. Пропустив Чонгука в квартиру, чтобы тот не стоял в фойе, Чимин уже идёт в свою спальню, где хранит все лекарства, бросив только: «я быстро». Хосок подходит к Чонгуку, чтобы нормально его поприветствовать, пожать руку и представиться. У него на голове тоже знатный шухер: он успел не только все нервы себе истрепать, пока они с Чимином говорили за жизнь и пили, но и свои волосы, словно подхватил дурную привычку Чимина поправлять их каждые несколько минут. Чонгук даже не успевает разобраться, почуять, есть ли на Хосоке запах Чимина, как тот уже возвращается. Как и обещал, он справился быстро: у него всегда всё под рукой на случай непредвиденных обстоятельств. — Наверное, мне лучше пойти с тобой, — говорит он, обращаясь к Чонгуку, попутно обуваясь в светлые мокасины — дома тёплые полы, и обычно он ходит босиком, но голыми ногами до квартиры Чонгука точно не пойдёт. Он ещё не настолько пьян. — Я вам понадоблюсь? — сразу предлагает свою помощь Хосок, хотя понятия не имеет, в отличие от Чимина, какая вообще помощь требуется. Со слов Чонгука он примерно понимает, что происходит, но всё же решает уточнить: — Этот Тэхён — твой омега? Чимин замирает, будто застигнутый врасплох громким выстрелом, прозвучавшим ему прямо в спину. Он ждёт обжигающей боли, но не чувствует ничего, вмиг лишаясь ощущения своего тела. И если бы не шкаф, за который он держался, надевая мокасины, он бы точно потерял равновесие. Когда он услышал просьбу Чонгука, конечно же, он сразу всё понял, но не стал задавать никаких уточняющих вопросов, потому что личная жизнь Чонгука его никоим образом не касается. Его попросили о помощи, неважно из каких причин и побуждений, и Чимин согласился, не думая о том, чего ему это будет стоить. Но на что он в принципе рассчитывал? Что такой молодой, привлекательный и обаятельный альфа, как Чонгук, на которого хочется оглянуться, даже если просто случайно пройдёшь мимо, встретив его на улице, окажется свободным и открытым для отношений? Конечно же, логично было предположить, что у Чонгука есть партнёр, может быть, непостоянный. Свободные отношения нынче в моде, а секс для здоровья никто не отменял. И у Чимина с этим не было никаких проблем вот ровно до момента, пока это не коснулось конкретно Чонгука. И хочется малодушно слиться, вручить ему лекарства, объяснив, что с ними делать, и не идти никуда, лишь бы не видеть этого Тэхёна; лишь бы не получить подтверждение и продолжать жить в своём иллюзорном мире, полном несбыточных надежд. В конце концов, он профессионал в выстраивании воздушных замков на месте разрушенных руин, в которые давно превратилась его жизнь. Чонгука на первые пару секунд вгоняет в ступор такая прямолинейность незнакомого человека, но времени и правда нет на какие-то размышления или анализ личности и тому подобную хрень. Он только сглатывает и наконец представляется: — Чон Чонгук, — пожимая руку Хосока. Сжимает куда крепче, чем стоило бы, но он едва контролирует себя, чтобы не сорваться на такие же неудобные и совершенно неуместные и его не касающиеся вопросы. Даже если его очень волнует, кем Хосок приходится Чимину и не помешал ли он им наслаждаться друг другом. — Нет, Тэ не мой омега, — отвечает на вопрос. — Он мой очень близкий и давний друг, но так сложилось, что в такую ситуацию мы попали впервые, — поясняет и взгляд невольно срывается на Чимина. Словно бы Чонгуку важно, чтобы тот это знал и понял и не надумал себе ничего. Но ведь Чимину может быть совершенно плевать, в каких и с кем он состоит отношениях, и вообще нет дела до того, есть кто-то у Чонгука или нет. — Хм… — как-то неоднозначно тянет Хосок. — Ну раз твой друг не пьёт подавители, ему бы тогда альфу найти, ты ведь альфа, — говорит, не думая, что это звучит как самый очевидный вариант решения проблемы, нескромный такой намек, что Чонгук мог справиться и без чьей-либо помощи: удачно же, что он как раз альфа, который Тэхёну нужен. — А тебе бы пить меньше, — внезапно влезает Чимин, крайне недовольный услышанным. У Хосока всё так просто, что ж тогда ни разу за эти, считай, уже двадцать лет не предложил ему секс по дружбе, чтобы Чимин в свою течку не мучился? Но он и не мучился, хотя до рождения Инсона сам избегал подавителей, относясь к ним так же, как и большинство омег, включая Тэхёна. А потом у него попросту не оказалось выбора. — Пардон, — пристыженно бормочет Хосок, быстро смекнув, что влез не туда, что Чонгук подтверждает: — Мы очень хорошие друзья, но это не наш случай. За много лет дружбы мы никогда не переходили эту черту, и не потому, что мы друзья. Просто я не его альфа, а он не мой омега. И это не изменится даже сейчас, — твёрдо заявляет Чонгук, а в голосе сквозит вдруг возникшее раздражение и возмущение. Он чувствует запах алкоголя и может списать это на него, но пока что этот Чон Хосок ему не нравится от слова «совсем». И невольно в голове крутятся едкие мысли о том, что если Чимин решил изменять своему мужу, то мог бы выбрать кого-то и получше. Нестерпимо хочется закатить глаза. Но не Чонгуку решать, с кем Чимину коротать время и в чьих объятиях утопать. Они друг другу не больше, чем знакомые и соседи, а связывает их лишь только шестилетний мальчишка, для которого Чонгук стал не только репетитором, но и другом, коих у Инсона в школе не так много, если не сказать, что их практически нет. Из-за того, что Инсон из очень богатой семьи, другие дети его как будто сторонятся — очевидно, стараниями своих предвзятых родителей. А что до Чимина, он волен делать то, что ему хочется; быть с тем, с кем ему хочется. И если ему с ним хорошо, Чонгук наступит себе на горло и постарается задушить в себе всё то, что неумолимо разгорается с каждым днём. Видимо, Чимин по-прежнему видит в Чонгуке лишь ребёнка, и он с этим уже ничего не поделает. Остаётся только сглатывать горечь и крепче сжимать кулаки. Он сам виноват… Надо было закончить это всё намного раньше и не питать ложных надежд. Но из липкого омута горьких переживаний его выдёргивают мысли о Тэхёне и том, что ему там чертовски хреново, пока Чонгук тут внезапно столкнулся лицом к лицу со своим воплотившимся в лице Хосока кошмаром. Чонгук шумно тянет воздух носом, чтобы внутренне успокоиться, и снова переводит взгляд на Чимина, который застыл у шкафа, но уже обулся. — Тебе не обязательно идти. Я прервал вас. Можешь объяснить мне на словах, я постараюсь сделать всё правильно, — говорит Чонгук, но от горечи на кончике языка избавиться не может. Ему эгоистично радостно от того, что он обломал им то… Бог знает что. Он не хочет об этом думать, потому что, если допустит хоть одну мысль, мозг неумолимо превратит каждую последующую в картинки порнографического характера, от которых Чонгук точно проблюётся, а после разобьёт руки в кровь от безысходности. Но ему нельзя, ему этими руками ещё учить Инсона игре на фортепиано… И на самом деле Чонгук очень хочет, чтобы Чимин пошёл с ним. И даже не столько для того, чтобы не оставлять его вновь наедине с этим альфой, сколько для того, чтобы он действительно помог разобраться с этими лекарствами и помог Тэхёну, потому что Чонгук и правда боится сделать что-то не так. — Нет, пошли уже, хватит трепаться, — резко произносит Чимин таким командным тоном, который Чонгук слышит от него впервые: он сильно не вяжется с тем мягким и нежным образом, который для него стал привычен. Чимин Хосока с собой не зовёт, но тот всё равно зачем-то увязывается следом, успев сунуть босые ноги в шлепанцы Юнги. И уже забывает о том, что Чимин велел ему молчать, потому что он всегда много болтает, и сейчас, когда алкоголь развязал ему язык, ему очень надо выговориться. И прицепляется он к Чонгуку, пока они ждут лифт. — Вообще, я уважаю твоё решение, — говорит он Чонгуку, подтверждая серьёзность своих пьяных, но искренних слов кивками головы, на что Чимин закатывает глаза: ну сейчас начнётся. — Я тоже против тупо следовать инстинктам, не думая о последствиях, мы же не животные, чёрт возьми. И меня правда радует, когда я встречаю альф и омег, которые дружат между собой на равных, относятся друг к другу с уважением и… — Заткнись, — рыкает Чимин, не выдерживая первым. Чонгук, видимо, слишком вежливый, чтобы самому послать Хоби с его излияниями куда подальше. — Вот, видишь, так выглядит высшее проявление дружбы между альфой и омегой, — ржёт Хосок, у которого за столько лет давно выработался иммунитет к убийственным взглядам Чимина. Тот может кого угодно напугать, даже Юнги своего, но не его. Чимин, тем не менее, правда пытается друга четвертовать взглядом, делая это мысленно. Тот озвучил для Чонгука подтверждение, которое Чимин давать ему не хотел. Чонгук наверняка догадывался, он ведь был у них дома и чуял запах Юнги, но тем не менее, Хосок окончательно разрешил любые сомнения насчет принадлежности Чимина к омегам. Резко отвернувшись, Чимин первым заходит в кабину и нажимает кнопку пятнадцатого этажа. Хосок, споткнувшись о порог, вваливается последним, успев схватиться за поручень, чтобы не грохнуться на ровном месте. Неловко бы вышло. — Как давно вы с Тэхёном дружите? — Хосок упорно не затыкается. Чимин стискивает челюсти до заходивших желваков, отчаянно уговаривая себя проявить терпение, понимание и не сорваться на друге при Чонгуке. Ему не хочется показывать ему ту сторону себя, которая его самого не радует; которую обычно не принимают. Вспоминает, как мать вечно твердила о том, что омеги должны быть тихими и покладистыми; что нельзя грубить, повышать голос, совершать резкие телодвижения, и непроизвольно сжимаются уже кулаки. Чимин думал, его эта тема с годами отпустила, но чёрта с два. — Мы вот с Чим-Чимом с первого класса, прикинь? О… это ж сколько лет? — Хосок силится посчитать в уме, но ум ему отказывает. С крепким алкоголем ему точно пора завязывать. — Будет тридцать в следующем году, — деревянным голосом отвечает Чимин, неотрывно всматриваясь в электронное табло, отсчитывающее в обратном порядке этажи. Боже, почему так долго? Ещё немного, и он не выдержит: точно Хоби от всей большой любви вдарит, не посмотрев даже на Чонгука. — О, обалдеть! — сам охреневает от этой цифры Хосок и пытается сграбастать Чимина за плечи, чтобы потискать его на правах друга с почти тридцатилетним стажем, но сразу без колебаний получает с размаха локтем в живот. Охает, ахает, сгибается от боли и задушено смеётся, ничуть не обиженный: ему вообще и похлеще прилетало, когда Чимин, отчаянно не желая быть омегой и вообще быть похожим на неё, с головой ушёл в единоборства, бокс и спорт. У Хосока до сих пор фотки сохранились, на которых один бицепс Чимина в обхват был толще бедра самого Хоби. Помнится, альфы послабее с уважением обходили Чимина стороной, чтобы случайно не нарваться, что ему льстило. И совершенно внезапно Чимина эта нездоровая тема отпустила тогда, когда на дне рождения Хосока он встретил Юнги — альфу, для которого не только согласился стать омегой, но и захотел им быть, спустя столько лет упорных отрицаний и безжалостных истязаний себя. Хосок был так счастлив, когда двое его лучших друзей сошлись. Он был шафером на их свадьбе, подавал им кольца у алтаря. Почему всё пришло к тому, что они имеют сейчас? Как это произошло? Хосок же не дурак, он правда видел, как сильно Юнги и Чимин влюблены друг в друга; как Чимин будто расцвёл, обрёл душевное спокойствие, стал куда мягче и менее требовательным к самому себе. Друзья не посвящали Хосока в свои семейные проблемы, но он знал, конечно же, что они много лет по каким-то причинам не могли зачать ребёнка, которого оба очень хотели. А потом… а потом тот звонок в середине ночи с рыдающим на том конце провода Чимином, и это будто было первым комом, за которым сошла снежная лавина, неизбежно похоронив под собой заживо всех, кто оказался на её пути. Хосок хочет помочь, очень, попытаться хоть что-то исправить, но не знает как. Чимин для себя уже будто всё решил. А Чонгук облегчённо выдыхает, услышав то, что эти двое, вроде как, такие же хорошие друзья, как и он с Тэхёном. Минус одна проблема и плюс одна сохранённая нервная клетка. И сейчас Хосок уже не кажется таким раздражающим, где-то даже забавным, будучи таким пьяным. Но, по правде, легче от этого совсем не становится: если не Хосок, может быть кто-то другой или, в конце концов, законный муж, с которым у Чимина сейчас просто какие-то временные неприятности в Раю. Чонгук бы рад отпустить эту ситуацию, но, чёрт возьми, не выходит: старался много раз, но итог всегда один — он всё равно, так или иначе, возвращается к Чимину. Как мысленно, так и физически, находя тысячу и один повод снова встретиться. Моментами ему кажется, что это смахивает уже на нездоровую одержимость, но, похоже, всё куда проще: он просто бесповоротно, искренне и по-настоящему влюблён, только вот, к сожалению, безответно. И порой он задумывается о том, что такого он не испытывал никогда, даже когда влюблялся в университете и имел длительные отношения в несколько лет. Может, всё дело в том, что Чимин занят? Такой недоступный, запретный, желанный плод, который так невыносимо хочется вкусить, познать его сладость и окончательно сойти с ума. Но об этом он подумает и пострадает потом. Сейчас его больше должен волновать Тэхён, которого в таком состоянии он видит и правда впервые. Тот всегда весёлый, улыбчивый, местами загадочный, но неизменно добрый и отзывчивый, готовый прийти на помощь в любую минуту. Бойкий и отважный, как для омеги. Но сейчас он сам отчаянно нуждается в помощи, загибаясь от боли на Чонгуковой кровати, мечась по ней будто в бреду, и Чонгук надеется, что Чимин и его лекарства помогут.. Двери кабины наконец открываются, и Чимин выходит первым. Не знает номер квартиры Чонгука, а потому ждёт, когда тот сам их проведёт к нужной двери и откроет её. Чонгук шагает широким шагом, мягко огибая Чимина, и быстро доходит до своей двери. Вводит код и распахивает её, пропуская в квартиру Чимина, к ногам которого сразу же бросается Бам и радостно виляет хвостом, почти вставая на задние лапы, чтобы дотянуться как можно выше и облизать Чимину лицо. — Привет, малыш, — умиляется Чимин, который гладит счастливого пса свободной рукой, пока параллельно, не теряя времени, разувается. — Малыш?! — охреневает Хосок, который делает шаг назад при виде этой бурно скачущей лошади. Но его возглас остаётся без ответа, а перед ним стеной вырастает Чонгук, загораживая обзор и не пуская дальше. — Тэхён в моей спальне, прямо по коридору и направо, — говорит Чонгук, обернувшись к Чимину через плечо, и кивает в нужном направлении. Тот кивает в ответ и, преследуемый жарко дышащим и громко стучащим когтями по полу Бамом, спешит к Тэхёну, который, как они успели выяснить, друг Чонгука и не более того. Чонгук переводит взгляд на Хосока, который стоит и, вроде как, особо никуда не рвётся, но его хмельное состояние немного рассеивается, а зрачки явно расширяются, только не от алкоголя, гуляющего в крови, а от запаха, коим пропиталась вся Чонгукова квартира за время его отсутствия. Чонгук совершенно спокоен к этому запаху, а потому прекрасно держит себя в руках. А вот Хосока, кажется, немного ведёт, и потому Чонгук не намерен пропускать его дальше гостиной: он для Чонгука совершенно посторонний человек, а подпускать к близкому другу и течной омеге незнакомого альфу было бы крайне опрометчиво. — А ты подожди со мной тут, — указывает Хосоку рукой на большой и с виду очень удобный диван, обращаясь к Хоби также на «ты», отбросив все формальности. Бам, не находя себе места, бегает от дивана к двери в спальню и обратно, туда-сюда, уже который раз: он так нервничает вовсе не из-за неожиданного визита, а из-за нестабильного состояния самого Чонгука и ещё худшего состояния Тэхёна, чьи стоны улавливает чувствительным слухом. Хосока приводит в чувства наличие большой собаки, которую он страшно боится, потому что когда-то в детстве неудачно поигрался с такой, что до сих пор имеется небольшой шрам на ключице. И нет, пёс не пытался его съесть, а всего лишь заигрался и не рассчитал силу, прикусив в порыве слишком сильно. С тех пор Хоби сторонится крупных пород и предпочитает близко к ним не подходить: детскую психологическую травму никто не посчитал нужным вылечить, отчего страх этот преследует его по сей день. И сегодня точно не тот день, когда он хочет его проработать. — Я… эм… я на самом деле тут подожду, — говорит он, указывая рукой на всё ещё открытую позади входную дверь. — Если понадоблюсь, зови. И он правда выходит обратно в фойе к лифтам, не став испытывать судьбу и выдержку Бама. Тот снова подбегает к закрытой двери в спальню, скребётся, слыша приглушенные голоса, поскуливает и, услышав команду от Чонгука «ко мне», прибегает к нему. Чонгук может сейчас только успокоить собаку: ни Чимину, ни Тэхёну он не помощник, но напряжённо вслушивается в тишину, готовый в любой момент сорваться с места, если его позовут. У Чимина ушло несколько секунд на то, чтобы решиться открыть дверь: не так он себе представлял, конечно, что окажется в спальне Чонгука, но, тем не менее, он тут. Оглядывается только для ориентации в пространстве, чтобы понять, где оказался, и сразу же находит взглядом Тэхёна. Тот явно ждал возвращения своего друга, а потому, потратив последние силы, поднимает свою растрепанную, кудрявую голову от подушки, видит вместо друга Чимина и со стоном падает обратно. Закрыв дверь, чтобы и Бама сюда не пускать, и оставшихся в гостиной Чонгука и Хосока не заставлять дышать течкой и тренировать выдержку и самообладание, Чимин осторожно проходит внутрь. — Ты кто? — сипит Тэхён — с виду нежный ангел, а баритон у него, как у дьявола. Чимин даже теряется на мгновение, а потом совсем тупит, не зная, как правильно представиться. Действительно, кто он Чонгуку? Его сосед сверху? Его знакомый? Или его работодатель, который нанял его, как репетитора? Какой вариант вызовет у Тэхёна больше доверия? — Меня зовут Пак Чимин, — представляется он, решив начать со своего имени. Он подходит к кровати и сдвигает с тумбочки стоящие на ней вещи, чтобы достать из пакета лекарства и разложить их. — Я… — А… это про тебя Гук рассказывал… — выдыхает Тэхён глухо куда-то в подушку, которую стискивает так, что, будь она живая, он бы уже её убил. Чимин замирает. Ему хочется спросить: «и что же он про меня рассказывал?», но Тэхён не в том состоянии, чтобы отвечать на его вопросы. Это всё сейчас не имеет значения. В первую очередь нужно помочь ему. — Я принес обезболивающее, оно ненаправленного действия, поэтому только снимет острую боль, — он спокойно объясняет, зная, что Тэхён его слушает. — И нужно будет выпить спазмолитик, но это тоже не самое действенное средство. Начнём с этого. Давай, я помогу тебе их запить. Он присаживается на край кровати и максимально бережно и плавно подтягивает Тэхёна на себя, обхватив его одной рукой за плечи, а другой — под бок. Тот стонет, сгибаясь, но всё-таки принимает сидячее положение. Не мешкая, чтобы долго этим несчастного омегу не мучить, Чимин берёт стакан с водой с тумбочки — видимо, Чонгук принёс или Тэхён его попросил оставить ему воду. Чимин знает, как сильно дерёт горло от сухости во рту, когда резко поднимается температура — не самые приятные ощущения. Тэхён запивает таблетки без колебаний — вероятно, он уже на той грани отчаяния, когда ему даже всё равно, решит его какой-то незнакомый мужик травануть или нет. Чимин бережно укладывает его обратно на подушки. — Потерпи ещё чуть-чуть, — нежно касается мягких кудрей и встаёт, но Тэхён внезапно вцепляется в его штанину, не пуская. — Не уходи, — выдыхает он. — Я хочу тебя обтереть и попросить Чонгука приготовить ванну, — тихо говорит Чимин, встретив затуманенный от боли взгляд, полный мольбы. Ему искренне жаль этого омегу, и поэтому он правда хочет ему помочь. А для этого нужно выполнить все шаги в нужной последовательности. — Я скоро вернусь. Он мягко гладит его по обжигающе горячей руке, и Тэхён, колеблясь, всё-таки его отпускает. Опять утыкается лицом в подушку, сворачиваясь в клубочек, и Чимин спешит к дверям. Бам и Чонгук вскакивают одновременно, когда видят его на пороге гостиной. И Чимина бы это позабавило и рассмешило, не будь он так напряжен и сосредоточен на своей задаче. — Где Хоби? — спрашивает он машинально, не найдя его. — Вышел, — коротко отвечает Чонгук, и Чимина этот ответ устраивает: ну наконец протрезвел, включил голову и не стал навязываться. Чимин объясняет Чонгуку, что требуется, и тот сразу ведёт его в ванную. Пока набирается вода — Чимин сам отрегулировал температуру, чтобы она была не слишком горячей, а именно тёплой и ни в коем случае не холодной, даже если Тэхёну, сгорающему в лихорадке, очень хочется занырнуть в ведро со льдом, — Чимин, закатав рукава, замачивает под напором холодной воды в раковине полотенца, которые ему дал Чонгук. — Если он не сможет сам дойти, тебе придётся его отнести, — говорит Чимин, посмотрев на Чонгука. Зря. Очень зря. Он надеется, что выпадает только на секунды, попав в омуты его чёрных глаз, чувствуя его близко, как никогда — потому что ещё ни разу они не стояли в полушаге друг от друга, одни, без Бама и Инсона, в замкнутом пространстве, которое ощущается особенно тесным. Ванная большая, но для Чимина она сужается до маленького периметра метр на метр — даже уже, чем кабина лифта, в котором они так часто ездят. — Хорошо, — отвечает Чонгук, а сердце колотится с немыслимой скоростью, едва не сбивая дыхание. Как же хочется коснуться этих медово-светлых волос, убрать спадающие прядки со лба, а после прижать всего Чимина к любой твёрдой поверхности всем своим телом и поцеловать. Сойти с ума окончательно, добровольно отказаться от трезвого рассудка, отдаться в омут своих желаний, но внезапно стать самым счастливым на этой грёбаной планете. Но горло снова стягивает это чёртово «нельзя», душит с каждым разом всё сильнее и больнее, и пальцы сжимаются крепче в кулаки, сдерживая этот порыв. Кажется, скоро Чонгуку понадобятся кандалы и цепи, чтобы приковать себя и не сорваться. Чонгук стремительно отводит взгляд первым, потому что велика вероятность пустить все свои старания держать себя в руках и рамках приличий псу под хвост. Вместо этого глядит на тёмный пузырёк за спиной Чимина, и Чимин, восприняв этот взгляд по-своему, спешит дать указания: — Когда наберётся полная, — у него начинает сипеть голос, и он прокашливается, с трудом прогоняя внезапное наваждение, — добавь весь флакон, — он указывает взглядом на травяной настой, который оставил на краю раковины. — Я позову, если понадобится твоя помощь. — Ладно, — едва не обречённо произносит Чонгук и пропускает Чимина к выходу из ванной комнаты. Он должен помнить, ради чего они оказались в его квартире, но это сложно… всегда всё очень сложно, когда дело касается Пак Чимина: сложно дышать, сложно смотреть и не сгорать от желания прикоснуться; сложно не думать и не хотеть… чёрт возьми. Чимин быстро уходит, спасаясь бегством. Так спешит, но не к Тэхёну, а дальше от Чонгука. У него самого будто поднялась температура, и шальное сердце никак не хочет переставать так бешено стучать, мешая дышать, думать, что-то делать. Чимин невольно прикладывает руку к груди — холод хоть немного, но помогает успокоиться и собраться. Он знал, что приходить к Чонгуку домой — плохая идея. Но он уже здесь, и деваться ему некуда. Таблетки, которые он дал Тэхёну, конечно же, не волшебные, но на самом деле эффективные. Чимин отсутствовал максимум минуты три, а Тэ уже не корчится от боли и даже смог перевернуться на спину и прижать подушку к животу, обхватив её руками. — Получше? — спрашивает ласково Чимин и садится с ним рядом. — Будет неприятно, так что придётся потерпеть, но потом станет легче, обещаю. Он кладёт первое ледяное полотенце на лоб Тэхёна. Тот стонет, закрывая глаза, но явно от блаженства: думал, уже мозги спекутся. Чимин мягко забирает у него подушку, которая ему мешает, и собирает на Тэхёне футболку, скатывая её выше к груди — так достаточно. — Твою мать! — шипит Тэхён, чувствуя первое касание другого полотенца, которое заставляет его едва не подпрыгнуть. Но потом он вспоминает, что Чимин попросил его потерпеть, и слушается. Дрожит и от жара, и от холода, которые переплетаются причудливым образом на границе воспалённой кожи, и только спустя несколько минут этой пытки его правда начинает отпускать. Он даже находит в себе силы приоткрыть глаза и начать наблюдать за Чимином из-под дрожащих, опущенных ресниц. Каждый раз, встречая его взгляд, Чимин только мягко, ободряюще улыбается. Тэхён не знает почему, но он тоже непроизвольно, слабо улыбается в ответ. Мучить Чонгука им не приходится. Тэхён соглашается сам дойти до ванной, опершись на Чимина, который с готовностью подставляет ему плечо. Крепко держит руку Тэ, чтобы тот случайно не соскользнул, и так же надёжно обнимает его за талию, перенося на себя практически весь его вес. Тэхён путается в ногах из-за предательской слабости, так что идут они медленно. — Не нужно, — останавливает Чимин Чонгука, когда тот снова вскакивает с дивана и порывается подойти, чтобы помочь. Но ни к чему сейчас усугублять ситуацию: Тэхёна только начало отпускать, а из-за феромонов альфы может опять накрыть, и тут Чимин ему уже не поможет. Он доводит Тэхёна до ванной, закрывает сразу дверь, отрезая Чонгука — не столько ради самого Чонгука, сколько из-за Тэхёна, который не в том состоянии, чтобы защитить себя и свои личные границы. Но Чимина он не стесняется и не боится. Даёт ему раздеть себя, усадив на борт ванны, и только спрашивает: — Чем пахнет? — Это травы. Рецепт моей бабушки, — отвечает Чимин. — Мне всегда помогали, надеюсь, с тобой тоже сработает. — Ну хуже уже вряд ли будет, — усмехается Тэхён, и Чимин, намочив свою рубашку, потому что иначе никак, помогает ему перебраться в воду. Температура уже спала, так что Тэ не шипит и не вздрагивает от холода — наоборот, с огромным облегчением погружается целиком и обессиленно откидывает голову на лежащее на борту сложенное полотенце. Чимин остаётся, хотя Тэхён его не просит. Он просто боится выйти из ванной, потому что там Чонгук. И даже само знание, что он там, а Чимин в его квартире, снова заставляет его сердце отчаянно быстро биться. Он устало ведёт рукой по лицу, зачесывая мокрыми пальцами волосы назад, и бездумно смотрит куда-то в стену. Слушает постепенно выравнивающееся дыхание Тэхёна. В какой-то момент ему даже кажется, что тот засыпает, и поэтому он вздрагивает от неожиданности, когда слышит его низкий, усиленный акустикой ванной голос: — Чимин-а… Спасибо. Они встречаются глазами. Чимин улыбается его пока ещё бледному лицу и, не останавливая себя, нежно проводит рукой по мягким кудрям, которые ему так нравятся. Вспоминает длинные, волнистые волосы Чонгука и невольно задумывается, такие ли они на ощупь? Ему так давно и так нестерпимо хочется до них дотронуться, что это почти причиняет боль — невозможность в принципе до Чонгука дотронуться. Это желание рвёт его на части, и сейчас, когда он немного, но пьяный, ему ещё сложнее справляться со своими чувствами и эмоциями. Тэхён хмурится, видя, как улыбка на лице Чимина превращается в гримасу боли, и сразу спрашивает: — Тебе плохо? — Нет, — поспешно отвечает Чимин, быстро возвращая контроль над выражением своего лица, и весь как-то встряхивается. — А тебе? Стало лучше? Тэхён только напряжённо кивает. — Сколько мне тут лежать? — Хотя бы полчаса. Ещё один кивок в ответ. — Ты можешь идти, — Тэхён знает, что борт ванной не самое удобное место, чтобы долго на нём сидеть. А Чимину хочется истерично рассмеяться оттого, что Тэхён его прогоняет. И ведь нет причин, чтобы остаться, продолжая трусливо прятаться от Чонгука, но в первую очередь от самого себя. В конце концов, Чимин кивает и встаёт. Тэхён снова благодарит его, и Чимин выходит, даже не застопорившись у двери — её открыть оказалось ещё сложнее, чем дверь в спальню Чонгука. Он делает глубокий вдох и резкий выдох, прежде чем толкнуть дверь и переступить порог. Конечно же, Чонгук его ждёт. На его лице искреннее беспокойство, и, опережая вопросы, Чимин сам ему докладывает о состоянии Тэхёна. — Через полчаса будет, как новенький, — обещает он по итогу. Бабушкин рецепт ещё никогда не подводил. Чонгук нервно теребит пальцы и вместо ожидаемых вопросов говорит лишь: — Спасибо! Выходит как-то тихо, но искренне. — Правда, огромное спасибо. Ты не обязан был… — пальцами в волосы, а губы истерзаны так, что смотреть страшно. — У тебя рубашка намокла… — он видит, как светлая ткань потемнела от воды и липнет теперь к коже Чимина. — Я принесу тебе сменную, подожди. — Не нужно! — пытается остановить его Чимин, вспыхивая весь, от корней волос до кончиков пальцев ног, от мгновенного осознания, что окажется в одежде Чонгука. Ну уж нет, ни за что! Это слишком даже для него. Но Чонгук его будто не слышит: уже спешит обратно в спальню, успев адаптироваться к запаху Тэхёна, а потому едва ли обращая на него внимание. — Боже… — выдыхает Чимин и ведёт руками по влажным волосам, чувствуя запах трав, который пропитал его кожу. Обычно он его успокаивает, но тут заставляет ещё больше занервничать. Хочется прикрыться поисками пропавшего Хосока, лишь бы уйти до того, как Чонгук притащит ему свою футболку и Чимин будет вынужден переодеться — отказываться будет неудобно. Но всё и так уже чертовски неудобно! Но когда Чонгук возвращается, Чимин ждёт его там же, в гостиной, где он его и оставил. Знал ведь, что не сможет уйти так просто, когда Чонгук выглядит таким потерянным. Бам вьётся у ног Чимина, ласково толкаясь носом в ладони, чтобы тот его погладил, приголубил и также успокоил. Кажется, у Чимина выходит успокаивать и приводить в чувства всех, кроме себя. Какая досада… — Я сварил кофе, — с надеждой в голосе, что Чимин задержится ещё немного, говорит Чонгук и, протянув ему сменную верхнюю одежду, вскидывает на Чимина какой-то до сумасшествия виноватый взгляд. Чимину хочется шагнуть ближе, обнять Чонгука обеими руками за лицо и сказать, что всё в порядке, а после встряхнуть и приободрить. Но вместо этого он, машинально кивнув, максимально аккуратно забирает белую футболку, лишь бы даже ненароком не коснуться чужих пальцев. Чонгук не успевает отвернуться: он не ожидал, что Чимин вот так просто разденется прямо перед ним, стянув рубашку через голову, не став заморачиваться с расстёгиванием пуговиц. И надо бы отвести взгляд, отвернуться хоть ради приличия, но Чонгук не может. Вообще не может пошевелиться, так и стоя перед Чимином и глазея на его стремительно оголившийся, рельефный торс. И хочется скулить уже ему, потому что, твою мать, Чимин невероятно красив везде, абсолютно. Хочется по-детски разрыдаться оттого, что это не его, нельзя, не позволено. По сути, ему нельзя даже смотреть, но эту границу Чонгук переступает осознанно, не желая подчиняться принципам и моральным устоям. Накажет себя после, извинится перед Чимином, но оставит себе хотя бы этот запретный образ в памяти и будет истязать себя им, как мазохист, вместо того, чтобы отвернуться, не видеть ничего, забыть, попытаться вычеркнуть и отпустить… Чимин надевает его футболку, в которой ожидаемо тонет, но мягкая ткань так приятно касается кожи и пахнет знакомым кондиционером. Когда-нибудь Чимин наберётся смелости, чтобы спросить Чонгука, каким он пользуется, потому что ему правда нравится этот запах — он бы хотел окружить себя им. Но, вероятно, это запах самого Чонгука, который Чимин старается не вдыхать слишком глубоко и не думать о нём и его хозяине слишком долго. — Спасибо, — благодарит он, оставив свою мокрую рубашку висеть на спинке дивана — заберёт её на обратном пути, когда будет уходить. Они неспешно проходят к кухонному островку. Бам снова настойчиво требует внимания, и Чимин почти с облегчением переключается на него, стараясь пережить эти неловкие мгновения привыкания: к тому, что он дома у Чонгука, уже в его одежде, а тот стоял рядом и глаз с него ни на секунду не сводил. И Чимин этот взгляд чувствовал жаром на коже, но стоически делал вид, что не замечает, лишь бы не усугублять ситуацию ещё больше. — Ты мой сладкий мальчик, — Чимин гладит и треплет пса за ушами, не замечая того, как слетает на подобного рода слова. Бам не его собака, и, возможно, Чонгуку будет не очень приятно слышать подобное от чужого человека. А потому Чимин быстро переводит взгляд на Чонгука, который только широко этому улыбается, глядя на счастливого Бама и расставляя две чашки с кофе на столе: Хосок, видимо, поднялся обратно наверх, потому что Чонгук решил проверить, как тот, и уточнить, не хочет ли он всё-таки зайти, но за дверью никого не оказалось. Чонгук достаёт из холодильника коробку с пирожными с заварным кремом, такими, как любит Чимин, словно бы держит их там постоянно, на случай, если тот когда-нибудь окажется у него дома, как сейчас. А Чимин присаживается на стул за стойку и глядит на эту коробку, не зная, как реагировать и что сказать. Это всё выглядит как-то странно, но в груди всё предательски сжимается от воспоминаний об их первой совместной прогулке с Бамом и походе в кофейню, которая стала любимой и для Чимина с Инсоном. Он притягивает к себе чашку с кофе, обнимает её обеими ладонями и как-то устало вздыхает, втянув носом вкусный, горьковатый аромат напитка. Бам ласково укладывает голову ему на бедро, усевшись рядом между двумя стульями, ничего не выпрашивая, но словно бы безмолвно поддерживая, ощущая внутреннее состояние Чимина. И тот всё же решается нарушить затянувшееся неуверенное молчание, наконец задав вопрос, выбрав самую нейтральную тему: — Как давно вы с Тэхёном дружите? — спрашивает Чонгука, но смотрит сам в медные глаза собаки — они заглядывают в самую душу, и от этого взгляда самому хочется скулить в голос. Чонгук присаживается рядом, на углу, прокручивая в пальцах свою чашку, и глядит на то, как медленно растворяется кремовая пенка у кофе. Задумывается, словно подсчитывая точную цифру, но в какой-то момент вспоминает чужую, в тридцать лет, и вдруг становится как-то неловко, будто он не может похвастаться тем же. И вновь по нервам бьёт осознание того, что Чимин старше, поэтому всё логично. — Где-то… м-м-м… лет десять, — отвечает наконец Чонгук. — Мы познакомились ещё в школе. Как для омеги, Тэ слишком бойкий и дерзкий. Он влип тогда в какую-то драку, я не смог пройти мимо. Он и меня сгоряча хотел ударить, но я успел увернуться, — вдруг смеётся Чонгук, вспоминая ту школьную ситуацию, с которой они с Тэхёном ещё долго смеялись после, вспоминая её не один год их последующей дружбы. С годами она стала только крепче. — Он только с виду такой аленький цветочек, а на деле та ещё кудрявая бестия. Но на самом деле он очень добрый и преданный, и какой бы острый у него ни был язык, лучшего друга в моей жизни не было. У нас не так много лет дружбы, как у вас с Хосоком, но более искреннего человека я ещё не встречал. Порой его прямолинейность, конечно, не в плюс ему, — снова смеётся, — но он очень хороший. Поэтому вдвойне спасибо за помощь! — Ничего страшного, мне было несложно помочь, — мягко произносит своим проникновенным, нежным голосом Чимин и также красиво улыбается, заставляя сердце Чонгука, как по команде, биться чаще. — Такого форс-мажора, как сегодня, никто из нас не ожидал, — всё равно пытается объясниться, а может и оправдаться, Чонгук, спеша выговориться, пока Чимин его слушает: — Тэхён только вернулся из своей командировки по работе, заехал ко мне увидеться и выползти попить кофе, и всё случилось как-то слишком быстро и неожиданно. Он всегда контролировал такие вещи, и на период его течек мы никогда не виделись, выжидая удобного и подходящего времени. В общем, прости за всё это, что тебе пришлось напрягаться… — снова извиняется Чонгук и поглядывает на Чимина. — И прости за то, что я на «ты», я был на нервах. Если хочешь, я могу вернуться к нашей привычной форме общения, — говорит, едва не выдавливая из себя эти слова, с такой горечью, что её не сложно уловить в еле заметно дрогнувшем голосе. — Всё в порядке, Чонгук-а, — тихо посмеивается Чимин в чашку, и его «Чонгук-а», такое ласковое и тёплое, звучит куда приятнее, чем привычное «Чонгук-ши», сдержанное и вежливое, будто они коллеги по работе. — Я сам должен был тебе раньше предложить перейти на «ты», как твой хён, — признаётся, что об этом думал, но так и не решился. Опущение всех гонорификов, казалось, должно было сделать их ближе, но нет. Хоть Чимин и дома у Чонгука, побывал и в его спальне, и в ванной, и даже каким-то образом оказался в его футболке, он не чувствует долгожданной радости. Только ещё большую тоску из-за этого, что это всё совсем не то, чего он на самом деле хочет; о чём тайно мечтает, но никогда, увы, не получит. Если бы не Инсон… Чимин бы остался здесь. Остался бы с Чонгуком, предложил ему попробовать узнать друг друга лучше, стать ближе, чем просто друзья. Но это лишь очередные фантазии, не имеющие ничего общего с действительностью. И пока Чимин ещё контролирует выражение своего лица, он спешит вернуться к безопасному разговору о чём угодно, что не затрагивает лично их и их непонятные отношения: — А что касается Тэхён-и, правда, не волнуйся, он замечательный мальчик, и я только рад, что смог ему помочь. Это с каждым может случиться. У меня самого много раз цикл сбивался из-за акклиматизации во время постоянных перелётов. В этом нет ничего страшного. Чонгук пропускает всё и слышит только одно: «замечательный мальчик»... Вот как, значит. Вот как Чимин воспринимает и Тэхёна, и его, Чонгука: они для него просто «мальчики», вызывающие столько же умиления и желания позаботиться, как и Бам — ещё один «сладкий мальчик». Чонгук непроизвольно стискивает в спазматически сжавшихся пальцах свою кружку. Почему так больно? — Прости, — поспешно произносит Чимин, вглядываясь с беспокойством в изменившееся лицо Чонгука. — Я чем-то задел тебя?.. Но Чонгук не спешит отвечать, потому что борется сам с собой и с желанием задать, наконец, мучающий его так долго вопрос. Но терпению приходит конец, выдержка с начала этого сумасшедшего вечера трещит по швам, и он всё же выпаливает слишком резко, несдержанно и будто даже возмущённо: — Как ты меня воспринимаешь? — вот так, прямо в лоб. И смотрит так пристально и обжигающе, что Чимин на мгновение вообще выпадает из реальности, впадая в прострацию. Он не понимает, о чём его спрашивают. Или понимает слишком хорошо, поэтому боится дать ответ. — Я ведь давно не ребёнок. Не хочу, чтобы ты видел во мне только мальчишку… «Хочу, чтобы видел во мне мужчину, достойного альфу, чтобы стать твоим», — хочет добавить это следом, но язык не поворачивается: Чонгук страшно боится испортить то, чего по сути и нет, но эта иллюзия греет душу. Глупо, по-детски, но ему так хочется. Он видит, какими огромными глазами Чимин на него смотрит, не находясь с ответом. Перемена настроения Чонгука и его слова стали для него полной неожиданностью. — Чонгук-а… — растерянно произносит Чимин, мысли панически мечутся в голове, он так и не придумывает, что сказать, и выкручивается на ходу: — Я не считаю тебя ребёнком, — произносит он, но не решается продолжить, потому что, как бы он это ни сформулировал, звучать будет слишком откровенно. Чимин не может признаться, что Чонгук ему интересен и привлекателен, как мужчина; как альфа; как тот человек, кого он бы хотел видеть рядом, с кем он бы хотел быть. — Почему ты так решил? — осторожно спрашивает он, судорожно пытаясь припомнить хоть один момент, когда вёл себя неправильно. Хотя… он с самого начала ведёт себя неправильно и продолжает это делать, когда в отсутствие мужа пьёт вечером кофе в квартире другого альфы, одетый в его футболку, и не спешит возвращаться домой. — Иногда ты ведешь себя со мной так же, как и со своим сыном. Ты назвал Тэхёна «мальчиком», а мы ровесники. Значит, для тебя и я тоже просто мальчик, сосед, который подружился с твоим ребёнком… — говорит Чонгук уже не так резко, скорее грустно. И этот разговор определённо переступает за границу, которой они оба с Чимином старались придерживаться. Потому что в голосе Чонгука слышится именно та эмоция, с которой он это всё говорит; та, которую он на самом деле испытывает. Это уже не скроешь, не оправдаешь и не вывернешь как-то иначе: Чонгук расстроен тем, что он для Чимина просто знакомый и репетитор его ребёнка по совместительству. И, честно говоря, как бы это ни грело ему душу, ни подпитывало ложные надежды, он устал это скрывать, потому что горечь овладевает им каждый сраный день. А в дни, когда они с Чимином видятся на такое короткое время и после расстаются так надолго, на неопределённость, ещё сильнее. Если Чимин решит спросить прямо, Чонгук не сможет соврать… не хочет. Пусть Чимин узнает, что творится у Чонгка внутри, пусть знает и станет либо его палачом, либо спасителем. Неопределённость правда изматывает, хочется, чтобы это уже хоть как-то, но разрешилось. Может, так будет всё же лучше? Как говорится, пластырь надо отрывать быстро, без промедления, одним махом. Так и сейчас… Всё закончится быстро, одним махом, одним словом, одним взглядом. У Чонгука переболит, и он сможет жить дальше. Попытается… Чимин опускает взгляд в свою чашку — отводит его первым, потому что не может смотреть сейчас на Чонгука. Ему и так сложно сосредоточиться, он не знает, как спасти ситуацию… Вероятно, уже никак. Как они будут взаимодействовать дальше? Перестанут общаться, видеться, Чонгук откажется от репетиторства? Чимину эгоистично не хочется этого лишаться, хоть он и понимает, что Чонгука совсем не радует их общение в том ключе, в каком оно имеет место быть, когда они используют различные предлоги, только кого в итоге обмануть пытаются? Друг друга или самих себя? Чонгуку это надоело. Чимин может его понять. Он сам устал, хоть эти почти четыре недели были долгожданной белой полосой в его чёрно-серой жизни, где он уже семь лет. И он хочет всё изменить, но не может. Не сейчас. И не посмеет просить Чонгука подождать его. А если у Чимина ничего не выйдет? Если он не сможет порвать отношения с Юнги, сохранив при этом ребёнка? Какие бы чувства Чонгук ни вызывал в нём, Чимин всё равно выберет в итоге Инсона, без раздумий пожертвует своим счастьем ради него. А Чонгук и вправду… мог бы сделать его счастливым. Но не в этой жизни. — Прости, — глухо произносит Чимин, ненавидя себя за то, что собирается сказать дальше, зная, что причинит Чонгуку боль своими словами, но у него нет выбора. Он поднимает на него почти затравленный взгляд и, крепче сжав чашку, набираясь смелости, продолжает: — Возможно, своим поведением я ввёл тебя в заблуждение, потому что это оказалось не так просто — продолжать воспринимать тебя, просто как своего соседа, который подружился с моим сыном… Мне следовало думать о тебе именно так. Но ты… — Он набирает воздуха в лёгкие, готовясь к финальному прыжку. — Правда нравишься мне, Чонгук-а. И я пойму, если ты хочешь закончить наше общение, потому что, к сожалению, и мне правда очень жаль, я могу быть для тебя только твоим… другом. Чимин надеется, что ему не нужно объяснять почему. Чонгук действительно не маленький мальчик, чтобы не понимать очевидного: у Чимина есть семья, его законный супруг, с которым он много лет в браке, неважно, счастливом или нет; у него есть шестилетний сын, их общий с Юнги ребёнок, которого они растят и воспитывают. И хотя Чимин уже ищет варианты, как ему закончить весь этот затянувшийся на годы фарс, отделавшись лишь малой кровью, у него нет готового решения, и он не знает, когда оно появится. Он не может дать Чонгуку ни точных дат, ни каких-либо гарантий, а обманывать его, использовать, кормить ложными обещаниями и надеждами — подло, несправедливо, неправильно. Чонгук такой хороший, добрый, светлый… Чимин уверен, что он обязательно найдёт того человека, кто сделает его счастливым. Чимин может подарить ему лишь ещё больше незаслуженных страданий. Надо было закончить всё сразу, а не доводить до этого. — Я сожалею, — говорит он тихо. Не о том, что по случайности Чонгука встретил, приютив его попавшую в беду собаку, а о том, что не смог его отпустить. Он и сейчас не может. Иначе уже встал бы и ушёл. Но почему-то продолжает сидеть, крепко сжимать чашку и второй рукой бездумно гладить Бама, не зная, на что ещё отвлечься. Ну вот Чимин и стал его палачом. Отрезал сразу, резко, больно. Но… «ты мне правда нравишься» вихрем крутится внутри, не давая покоя. Это совсем не то, чего Чонгук ждал. У него было всего два варианта: либо да, либо нет. А здесь и сейчас появилось такое хрупкое, забвенное «возможно». И Чонгук не хочет его потерять, обиженно топнув ногой и уйдя, когда не получил желаемого, действительно как ребёнок. Нет. Он хочет этому «возможно» дать шанс, кажется, он готов ждать столько, сколько потребуется, потому что таких омег, как Чимин, он никогда не встречал и никогда не встретит, он в этом уверен. И если есть возможность, крошечный шанс того, что рано или поздно, но то, чего он так сильно хочет, воплотится в жизнь, он будет ждать. Не маленький мальчишка, в конце концов. — Я понимаю, — тихо и спокойно говорит Чонгук. И вдруг неожиданно и для себя, и для Чимина протягивает руку и укладывает свою ладонь поверх Чиминовой, той, что по-прежнему придерживает чашку. Этот жест, действительно, пропитан понимаем и… поддержкой? Видимо, Чонгуку достаточно просто знать, что его чувства взаимны. Но правильно ли это? Продолжать всё это. Причинять друг другу боль от невозможности быть ближе, чем просто друзья и соседи… Но Чонгук знает, что ему будет в разы хуже, если он и вовсе лишится возможности видеть Чимина, быть рядом хоть как-нибудь, в любой из возможных для ролей. — Я не дурак, чтобы требовать от тебя чего-то. Мне достаточно того, что я услышал… — говорит и гладит тыльную сторону ладони Чимина большим пальцем, мягко рисуя на ней короткие круги подушечкой. — И я постараюсь не доставить тебе проблем. Он видит, как Чимин дышит чаще: через нос, но его плечи приходят в движение, следуя за грудной клеткой, которую не разглядеть в безразмерной для него футболке. Он смотрит на покрытые татуировками пальцы Чонгука: такие горячие, нежные, этой завораживающе красивой формы, на которой невольно замирает взгляд, потому что хочется налюбоваться этими совершенными линиями вдоволь, увидеть эти длинные, утонченные, сухие пальцы в движении, потрогать… И Чимин, хоть чувствует их прикосновение и почти невесомые касания, всё ещё не верит в то, что Чонгук сейчас правда держит его за руку. И гладит его. Это так дико и невероятно, что его мозг отказывается это воспринимать. Чимин вскидывает на Чонгука почти испуганный взгляд. Даже такое, в общем-то, дружеское прикосновение полностью дестабилизирует его, ввергая в лёгкую панику. Они с Чонгуком и по-мужски руки никогда друг другу не жали, а все разы, когда их пальцы соприкасались, были случайными и всегда можно было сделать вид, что их не было вовсе. А теперь… теперь даже такое безвинное поглаживание воспринимается совсем иначе — как что-то более интимное, стирающее и так тонкую грань между ними. Но Чимин руки не отдёргивает. Удушливо краснеет, опуская голову, пряча своё горящее лицо и лихорадочно блестящие глаза, и просто смотрит, как Чонгук продолжает. В тишине, без каких-либо слов, и Чимину кажется, будто не только время замерло вместе с ним, но и вовсе весь остальной мир исчез. Остались только он, Чонгук и их руки. Чимин знает, что не должен этого делать — не может даже предположить, что случится дальше, но точно ничего хорошего. И, тем не менее, он это делает: перестаёт просто молча принимать чужие поглаживания, отпускает чашку, на которой странно, что не остались отпечатки его пальцев, так сильно он её сжимал, и разворачивает ладонь, чтобы переплести свои пальцы с пальцами Чонгука. Так, как точно не делают соседи и даже друзья. Чимин сильнее сжимает ладонь Чонгука в своей и прямо смотрит ему в глаза, больше не пытаясь спрятаться; больше не играя, не притворяясь, не отрицая. Он не может говорить, но Чонгук и так читает ответы на все свои вопросы в его глазах. И нет, ему не мерещилось и не казалось, когда он ловил на себе все эти взгляды украдкой. Теперь Чимин смотрит открыто, откровенно, честно, стирая последние сомнения: что бы между ними ни происходило; что бы они ни испытывали друг к другу, интерес, симпатию, влечение, что-то более глубокое, — это взаимно. И, тем не менее, ответ Чимина остаётся прежним: он будет верен своей семье, своему мужу. Но теперь у него появилась очень сильная мотивация разрешить все юридические и другие вопросы как можно скорей. Как только он официально и законно вырвется из своих оков, его уже ничто не будет сдерживать. И он сможет сделать нечто большее, чем просто взять Чонгука за руку и погладить тыльную сторону его ладони в ответ. У Чонгука внутри всё обливается будто сладкой патокой. И где-то даже не совсем верится в реальность происходящего. Но Чимин здесь, реален, гладит его руку в ответ. И даже несмотря на то что они по-прежнему не могут переступить эту чёртову черту, на душе всё цветёт и заживает, потому что его чувства взаимны. Он не знает, как всё будет дальше; как всё обернётся и когда дойдёт до желаемого результата, но он готов ждать, терпеть, зная, какое вознаграждение ждёт его по итогу. И как бы ужасно это ни звучало, но ситуация, в которую они все сегодня попали благодаря Тэхёну, стала поистине поворотной в их жизнях. Чонгук действительно сдержит своё обещание: не будет создавать Чимину проблемы, дав возможность разобраться со всем самому, тихо и спокойно. А потому он будет придерживаться их формального общения в доме у Чимина, при его сыне и муже. Он выдержит такую нужную дистанцию между ними столько, сколько того потребует ситуация; сколько того потребует сам Чимин. Инсон замечательный мальчик, они с Чонгуком, можно сказать, друзья, но кто знает, как он отреагирует на подобного рода новость, что папа больше не любит его отца; что у них не всё так хорошо и складно, как кажется со стороны; и что папа любит другого мужчину, друга Инсона, его учителя по фортепиано и хозяина его любимого пса Бама. Чимину нужно время, чтобы всё правильно преподнести, объяснить как можно безболезненнее, и Чонгук это хорошо понимает и полностью принимает. Ему двадцать пять, но он уже не такой импульсивный и нетерпеливый, каким был моложе. Жизненная ситуация заставила его рано повзрослеть и стать опорой и поддержкой для своей сестры и помощником своим бабушке и дедушке, а потому на всю эту горячую, бурлящую в венах кровь выпало не так много времени. Её сменила осознанность, взвешенность, рассудительность и сдержанность, хоть порой и кажется, что рядом с Чимином он превращается вновь в подростка, у которого чувства обжигают все внутренности и вся его хвалёная выдержка ломается, крошась на мелкие кусочки. Но сейчас обстоятельства вновь вынуждают его взять себя в руки и обуздать свои чувства, которым ненадолго дали волю, ответив взаимностью. И перед тем, как выпустить Чиминову ладонь, чтобы встать и пойти проверить, как там Тэхён — из ванны послышался шум и всплеск воды, возможно, ему нужна помощь, — Чонгук притягивает ладонь Чимина к себе ближе, обхватывает её обеими руками, а после мягко касается губами чужих пальцев, оставляя короткий, почти невесомый поцелуй на них, за которым следует тихое: — Я всегда рядом. Просто помни это. Чимин не знает, как может об этом забыть. Хотя бы на секунду. Хотя бы на одну ночь. Чонгук постоянно рядом — в его мыслях, в его воспоминаниях, в мелких деталях, которые Чимина окружают; в запахе, который его преследует. — Мне пора возвращаться, надеюсь, Хоби там не буянит, — говорит Чимин, вставая из-за стола. Гладит на прощание уснувшего у их ног Бама, забирает свою рубашку и уже в прихожей, обуваясь, даёт последние инструкции, на всякий случай: — Лекарства я оставил, нужно будет ещё раз выпить их утром. Травы снижают выработку феромонов примерно на сутки, так что и тебе, и Тэхён-и должно быть полегче. Юнги… — он запинается на имени мужа, но собирается и спокойно продолжает: — Юнги вернётся за полночь, прийти не смогу, но звони или пиши, я на связи. Футболку верну, как постираю, спасибо тебе. За кофе тоже. Он сам открывает дверь. Не хочет никаких проводов и долгих прощаний. Ему проще уйти так, пока Чонгук далеко, у дверей в ванную, и нет возможности без раздумий броситься ему на шею и сказать, что он не уйдет от него — ни сейчас, никогда. Но вместо этого Чимин только кидает на него последний взгляд уже за порогом и закрывает дверь, слыша голос Тэхёна, который зовёт Чонгука по имени. Он спокойно оставляет Чонгука наедине с его другом, уверенный, что они оба прекрасно владеют своим состоянием и ситуацией. А даже если нет… Чонгук Чимину ничего не должен — он уже сполна расплатился за помощь Баму и сам сделал столько для Чимина и Инсона, что это ему с ним до конца жизни не расплатиться. Проводив Чимина взглядом, пока не закрылась входная дверь, Чонгук открывает дверь в ванную и глядит на вылезшего из ванны и обернувшегося в полотенце Тэхёна. Всё ещё мокрого, но на вид гораздо более посвежевшего и ожившего. — Принеси мне вещи, пожалуйста, — просит он вежливо. Отвар из трав, которые принёс Чимин, и правда работает. Его состояние куда лучше прежнего. Тело уже не так болит, мышцы не так тянет и не хочется запрыгнуть на первого попавшегося альфу, в том числе и Чонгука. Надо бы ещё раз Чимина поблагодарить, только в другой обстановке, более спокойной и… приличной. Чонгук быстро выходит из ванной и буквально через пару секунд уже возвращается со своей чистой футболкой и шортами. — Чимин уже ушёл? — интересуется Тэ, без стеснения надевая на себя вещи при Чонгуке: тот всё равно не смотрит, встав вполоборота. — Да, ему пора домой, — грустно, но уже не разочарованно говорит Чонгук. — Понятно, — Тэхён протирает полотенцем волосы от влаги, встряхивая после кудрями. — Он мне нравится. Ты не соврал, он и правда очень красивый и до жути добрый и вежливый, — будто невзначай констатирует, укладывая другу на плечо ладонь и мягко сжимая пальцы. — Теперь я понимаю, чем он тебя так зацепил. Будь я альфой, тоже пал бы от его чар, — по-доброму подтрунивает Тэ. — И шиш бы ты его получил, — с гаденькой улыбкой на губах отвечает Чонгук шутливо-угрожающим тоном. Чонгук и правда серьёзен в своих намерениях, и это не помешало бы ему бросить вызов даже другу: так сильно ему нравится Чимин. И чтобы в итоге получить желаемое, он готов к этому мучительному ожиданию. Но сейчас Чонгуку хочется рассмеяться на радостях от всего, что он услышал, узнал и почувствовал сегодня так неожиданно, но он себя сдерживает, чтобы не выглядеть уж совсем счастливым дурачком. — Могу я сегодня у тебя остаться? Думаю, завтра будет легче и я доеду, наконец, до дома. — Конечно, я отвезу тебя сам. Не переживай, — отвечает Чонгук и протягивает руку. — Идём, помогу дойти до спальни. Ложись там, а я лягу на диване в гостиной, — подхватывает друга под локоть и выводит из ванной комнаты. — Что бы я без тебя делал, — смешливо говорит Тэ и крепче обхватывает чужую руку. — Без Чимина, — поправляет его Чонгук, доведя Тэхёна до спальни и усадив его на кровать. — Если что, зови. Заказать что-то из еды? — заботливо интересуется. — Я бы чего-то съел, но ощущение, что проблююсь сразу же. Может, позже… — устало говорит кудрявый и падает затылком на подушку, лениво натягивая на себя покрывало. — Отдыхай. Чонгук прихватывает соседнюю от Тэхёна подушку с кровати и следом с кресла плед и выходит в гостиную, бросая это всё на диван. Возвращается на кухню, убирая с островка их с Чимином чашки с кофе в посудомойку и, глядя на нетронутые заварные пирожные, которые неизбежно напоминают ему о Чимине, зависает на какое-то время, задумавшись обо всём, что сегодня произошло. Внутри так тепло и спокойно. Так, как не было уже давно. Улыбка будто приклеилась к лицу, не желая сходить. Чонгук прочёсывает пальцами волосы, а к ноге вдруг прислоняется проснувшийся Бам. Будто бы невзначай напоминает о себе, чтобы Чонгук его погладил. Атмосфера в доме уже успокоилась, и пёс это чувствует, а потому он тоже расслабился и притих, но от внимания хозяина никогда не откажется и не упустит возможности лишний раз выпросить ласки. — Как так вышло, что ты попался тогда на улице именно ему? — задаёт вопрос в никуда Чонгук и гладит Бама по спине, почёсывая шерсть ближе к хвосту, отчего пёс смешно подвиливает задом, а после и мягко похлопывает по крепким бёдрам. — Тебе и мне повезло, — говорит и следом жестом командует Баму выходить с кухни. — Идём, быстренько прогуляемся и домой, а то вдруг Тэхёну снова понадобится помощь. А ещё что-то поесть закажем. Говядинки хочешь? Сегодня у нас, можно сказать, праздник, — тихо смеётся и кивает довольному псу, который при слове «говядинка» заметно оживляется и начинает буквально скакать по коридору в прихожей. Чонгук быстро выгуливает Бама, заказывает еду на дом, оставляя порцию для уже спящего Тэхёна на столе в отдельном боксе: поест, как проснётся. Угощает Бама обещанными вкусностями и со спокойной душой ложится спать. Вот только уснуть не выходит. Из головы никак не идёт Чимин и то, как он в ответ гладил и сжимал ладонь Чонгука, а ещё его слова, от которых внутри крошечные фейерверки взрываются, словно у подростка в период пубертата. Чонгук подзывает к себе Бама и хлопает рукой по дивану, разрешая запрыгнуть к себе и умоститься под боком, чтобы было удобно его обнять вместо подушки. Баму только за счастье, он мигом ныряет под руку Чонгука и почти сразу же засыпает, в отличии от своего хозяина. Сон этой ночью Чонгуку не светит, но он не сильно этому расстраивается. Всё лучше, чем могло быть…