~5~
28 февраля 2023 г., 08:00
Чимину плохо. Очень плохо. Настолько хреново, что ему кажется, он вот-вот умрёт.
Врачи предупреждали его об этом, твердили в один голос. Смотрели укоризненно и сурово, обречённо выписывая очередные подавители — потому что он платил им деньги за рецепт, а не за наставления. «Вам нужно сделать перерыв», — говорили они, убеждали, уговаривали, а Чимин их не слушал. «Нет, нет, нет» — на каждое доброе слово и любой разумный довод. Это его тело, его право, его решение. И если природа не оставляет ему выбора… Он сделает свой.
Чимин знал о последствиях. Знал о том, что шесть лет на подавителях обязательно аукнутся — и ещё как. Но знал ли он, что окажется в персональном Аду? Его организм будто изощрённо мстит ему за эти годы, что он истязал его в угоду своему удобству и моральному комфорту. Проценты копились, и сегодня настал день расплаты.
Утро начиналось хорошо. Ничто не предвещало беды. Чимин слышал о случаях, когда длительный контакт с другим течным омегой провоцировал раннее начало течки, но с того вечера, как он помог Тэхёну, прошло уже две недели, и Чимин давно об этом забыл и расслабился. А зря. Почувствовав первые подозрительные симптомы, даже до конца не веря, что цикл мог сдвинуться больше, чем на месяц, к чему он совершенно не готов не только морально, но и в плане подготовки, Чимин открыл аптечку и осознал со всем ужасом и пониманием грядущего конца света, что выписанные врачом подавители закончились — в блистере, лежащем в упаковке, не осталось ни одной капсулы. У него повторный приём запланирован в конце месяца. Он до него уже не доживёт.
Мысли тут же панически разбегаются во все стороны. Чимин не знает, что делать и за что хвататься: то ли за голову, то ли за сердце, то ли за живот, в котором уже будто начала булькать, оживая и распаляясь, остывшая за шесть лет лава. То дрожа от дикого озноба, когда зуб на зуб не попадает; то обливаясь холодным потом от волн удушливого жара, распространяющихся из низа живота вниз и вверх, снова и снова, Чимин с трудом, хватаясь за стены и мебель, добирается до спальни и падает замертво на кровать. Стонет от режущей боли, утыкаясь пылающим лицом в прохладное покрывало: он уже выпил максимальную дозу обезболивающего, но оно пока не помогает, и он даже не уверен, что подействует: ему кажется, он всё-таки скончается раньше. Это не похоже даже на роды, которые казались ему самым страшным, что пришлось пережить в своей жизни. Потому что тогда он был в ужасном состоянии: и психологическом, и моральном, и физическом. Тем не менее, он справился, он выжил, он через это прошёл. Но то, как ломает его сейчас, намного, намного хуже.
Чимина тошнит. Он свешивает голову с края кровати, быстро дышит ртом, очень надеясь, что его вырвет на дорогой шёлковый ковёр и ему полегчает, но ничего не происходит. Набитый камнями желудок давит на диафрагму, мешая дышать. Чимин доползает до прикроватной тумбочки, шарит по ней дрожащей, непослушной рукой и находит телефон. Думает, надо вызвать скорую. Но через секунду отказывается от этой идеи: врачи станут звонить Юнги или его родителям, чтобы сообщить о его состоянии. Те должны будут подписать необходимые для оказания медицинской помощи бумаги, потому что Чимин, очевидно, в видоизменённом состоянии сознания, а потому отвечать сам за себя не может. Юнги примчится сразу, сев на ближайший рейс, врачи точно убедят его в том, что лучший выход — подчиниться природе, которая требует своего. Подавители, когда течка будет в самом разгаре, уже ни хрена не помогут — как мёртвому припарка. И Юнги, как его законный муж; как его единственный партнёр, с кем у Чимина когда-либо был секс; как отец его первенца, конечно же, возьмёт на себя эту ответственность и его повяжет, хочет Чимин этого или нет. И самое ужасное в этом всём, что Чимин правда будет этого хотеть.
Нет, нет, нет! Только через его труп. Никогда. Ни за что! Только не Юнги, только не с ним, только не от него.
Ужас, который Чимин испытывает, едва представив, как снова ляжет под своего мужа, его отрезвляет, возвращая недолгую ясность мыслей. Быстро Чимин перебирает другие варианты, раз скорая отпадает. Хосок. Чёрт, слишком далеко, пока приедет по всем вечерним пробкам, не успеет — Чимина уже накроет. Кто ещё? Должен же быть хоть кто-то, кто может ему сейчас помочь?
О-о-о не-е-ет… Нет. НЕТ. Только не он. Только не Чонгук.
Но Чимин отчётливо для себя понимает, что других вариантов у него попросту нет. Каждая секунда на счету: если он успеет закинуться хоть какими угодно подавителями, пускай самыми неэффективными, которые продаются в любой аптеке, а не строго по рецепту, и у которых лист побочки длиннее рулона туалетной бумаги, он сможет отделаться только лёгким испугом. Живот поболит ещё немного, и его отпустит, температура спадёт, овуляции не случится, эструса тоже.
Боже… Но как Чонгука попросить? А если тот откажет, что тогда? Чонгук, в отличие от плавящегося в бурлящем море бушующих гормонов Чимина, мыслит здраво, а потому сразу поймёт, что приходить к омеге в момент начала охоты — опасная и хреновая затея, которая ничем хорошим не кончится, особенно учитывая, что это не какой-то абстрактный омега, а тот самый, с кем у него запретные, но глубоко взаимные чувства. Чимин надеется, что им ещё не успела провонять вся квартира — он быстро отполз в эту комнату и закрыл дверь, потому что хотел спрятаться, как умирающее животное, стремящееся забиться в тёмный угол. Чимин не хочет умирать, не хочет умирать в таких муках. Он хочет увидеть своего сына. Он не может уйти так рано. Он должен что-то сделать, чтобы этого не допустить. И если Чонгук его последний шанс, Чимин им воспользуется.
Говорить он не может: распухший язык прилип к нёбу. Поэтому, собрав остатки сил, включает экран, используя только одну руку, а второй держась за пульсирующий, наливающийся всё большей тяжестью живот, и заходит в мессенджер. Листает рабочие диалоги, находит нужный контакт с фотографией на аватарке, уже отпечатавшейся у него на сетчатке, где Чонгук сделал селфи себя и Бама, — так часто он смотрел на неё, втайне даже от самого себя любуясь и мечтая о несбыточном, — и отправляет Чонгуку короткое сообщение:
«мне нужна твоя помощь пожалуйста купи в аптеке любые подавители какие будут».
Закрывает глаза, делая короткий перерыв, стараясь дышать хотя бы через раз, и, превозмогая боль и резь в глазах, добивает ещё одно сообщение:
«код от двери 201310 оставь у входа спасибо».
На этом силы его покидают. Он роняет голову обратно на кровать и только стонет сквозь стиснутые зубы, сворачиваясь в позу эмбриона. Обнимает живот обеими руками, стараясь найти то положение, в котором его не так выламывает.
У Чонгука от полученных сообщений будто рябит в глазах. Он перечитывает их несколько раз, а после окончательного осознания, что именно происходит и кто конкретно ему это написал, сердце обрывается куда-то в желудок, гулко отбивая уже неровный ритм. Кажется, сейчас стошнит от резко поднявшегося нервного напряжения и кровяного давления. Конечно, с ним такое не впервые, вспомнить только тот относительно недавний случай с течкой Тэхёна. Но сейчас всё иначе, потому что это Чимин. Чонгук думает, что догадывается, в каком сейчас состоянии Чимин, а потому не раздумывая срывается прямо с работы, подхватив со спинки стула свой бомбер и успев едва не душу вытрясти из своего коллеги вопросом «какие сейчас самые эффективные подавители, которые можно взять в аптеке?». Он думает, что это сэкономит ему время, если ему быстро что-то посоветуют, желательно проверенное, но толкового ответа никто не даёт, потому что так уж сложилось, что у коллег-альф омеги так над собой и своим здоровьем не издеваются, а самих омег в его отделе почему-то и вовсе нет.
Не получив никакой помощи, Чонгук почти с раздосадованным рыком срывается из офиса, игнорируя недоумевающие взгляды и встречные вопросы о том, что случилось. Летит сломя голову в ближайшую от работы аптеку. Покупает несколько видов самых, как заверяет фармацевт, ходовых и востребованных подавителей. А после запрыгивает в машину и мчится в сторону дома. Соблюдает все правила дорожного движения, не желая влипнуть по дороге в аварию или быть подловленным за нарушение, но страшно нервничает.
И причины две: он искренне переживает за Чимина и его состояние, и не догадываясь, какое оно сейчас, но понятно, что безвыходное, иначе писать ему с подобной просьбой он бы не стал; и Чонгук понятия не имеет, как сможет с этим справиться, справиться с собой и своими инстинктами. И без течки Чимин давно будоражит в нём такие чувства, от которых волоски встают дыбом по всему телу; его естественный запах, который слабый и, как думает Чимин, почти не ощутимый, сводит с ума и пробуждает сумасшедшее желание, как в наркомане, насытиться им сполна, почувствовать сильнее, закутаться в него и пропитаться им насквозь. Чонгуку страшно не повезло встретить омегу, которого он не может сделать своим, когда этого хочется до помутнения рассудка. Потому что Чимин давно занят, он принадлежит другому. Но Чонгука этот факт не останавливает ни на секунду, а потому он уже нервно жмёт на кнопку вызова лифта, стоя в холле их дома. Не знает, что его ждёт, и решает действовать по ситуации и обстоятельствам. Чимин попросил его о помощи, и Чонгук не может ему отказать.
Сам Чимин давно потерялся в своих ощущениях и во времени. Ему кажется, что проходит вечность, прежде чем он слышит короткий сигнал домофона, когда Чонгук, набрав код, открывает входную дверь. Чонгук сразу же чувствует запах, от которого внутри всё скручивается в сладкой истоме и будто повышается слюноотделение. Этот аромат не такой насыщенный, каким мог бы быть, будь Чимин ближе, но Чонгуку хватает и тонкого шлейфа, ведущего куда-то вглубь квартиры. Он замирает на пороге.
— Чимин-а?.. — зовёт неуверенно, надеясь, что Чимин откликнется; он спросит, всё ли у него в порядке; сообщит, что принёс лекарства, которые оставит у двери, как договаривались, и уйдёт. Он сможет. Он должен.
Он зовёт Чимина громче, но в ответ тишина. Чонгук хмурится, понимая, что что-то не так. И этот запах… Кажется, это выше его сил, и Чонгук крепче стискивает кулаки, зажав в одном из них пакетик из аптеки. Пути назад нет. Он уже здесь, а развернуться и уйти ему не дадут его принципы и собственные внутренние механизмы, именуемые инстинктами. Природа берёт своё, всё сильнее гася голос здравого смысла. Чонгук цепляется за него из последних сил, повторяя про себя, что не делает ничего плохого, глупого, необдуманного; что ищет Чимина, чтобы ему помочь, а не… Самоубеждение перестаёт работать прямо перед закрытой дверью в чужую спальню.
Чимин затаивает дыхание, вслушиваясь в наступившую тишину. Сердце колотится, как бешеное, уже на пределе своих возможностей. Чимину тяжело дышать. Голова будто свинцом набита, как и веки — не поднять, не сдвинуть. По телу сходят лавины мурашек, заставляя ёжиться, дрожать, скулить. Чимин плачет, но даже слёзы не помогают сбросить адский градус напряжения с нервной системы, которая уже не справляется. Он не слышит шагов за дверью спальни. Но слышит, как щёлкает замок, когда медленно, осторожно опускается дверная ручка.
С трудом фокусируя расплывающийся взгляд, Чимин видит смутный силуэт Чонгука, который только чуть приоткрыл дверь, чтобы заглянуть внутрь и убедиться в том, что всё даже хуже, чем он надеялся. Приходить сюда было очень, очень дурной затеей — не экстрим даже, а к чёрту самоубийство. Но Чонгук должен был своими глазами убедиться в том, что Чимин в порядке и у него всё под контролем. И это оказалось не так.
Чимин мертвенно-белый, как мел — как покрывало, на котором лежит, сжавшись в калачик. Тяжело, надрывно дышит. Его всего мелко колотит, на лбу блестят бисеринки пота, щёки мокрые от слёз. Он выглядит не просто хреново — он выглядит так, будто вот-вот перестанет дышать вовсе.
— Нет, — хрипит он, когда Чонгук порывисто открывает дверь и необдуманно делает шаг внутрь. — Не подходи… уходи… не нужно…
Он говорит, но его измученный взгляд умоляет об обратном: «Да. Подойди ко мне. Ближе. Ты мне нужен». Чимину действительно нужен сейчас альфа. И по факту сойдёт любой. Но хочет он только Чонгука. Одного взгляда на него оказывается достаточно, чтобы запустить фатальную цепочку неподконтрольных реакций.
Неважно, кто из них реагирует первым; кто первым вдыхает запах другого, что тут же провоцирует выработку секрета, который ещё больше усиливает взаимное влечение и желание. Если бы Чимин не был так слаб и измотан; если бы это была не его первая за шесть лет течка, а самый обычный для него цикл, он бы давно встал с кровати — и встретил Чонгука уже где-то на полпути. Они бы растворились друг в друге, забыв о том, кто они; откинув все надуманные и навязанные кем-то причины, по которым они не могут быть вместе. Природа, могущественная и древняя, направляла бы их по нужному пути, не позволяя сбиться, оступиться, свернуть. Они бы пошли до конца, не взирая ни на что.
Чимин говорит Чонгуку одно, а его тело — другое, посылая ему диаметрально противоположные сигналы. Чонгук не знает, как должен поступить, как ему помочь: спасти разум Чимина, отдав ему подавители, которые тот просил; или облегчить его физические страдания, дав то, что нужно его телу. Но этот выбор ему придётся сделать. И Чимин ему в этом никак не поможет.
Он может только смотреть, глаза в глаза, не моргая. Вдыхать усиливающийся от Чонгука терпкий, возбуждающий аромат, от которого ведёт голову и становится уже постыдно влажно между ног. Он комкает в пальцах скользкое покрывало, из последних сил уговаривая себя не двигаться, не делать глупостей, ничего не делать. Моля всех богов, чтобы Чонгук, несмотря на молодость, оказался достаточно сильным и стойким, чтобы закрыть сейчас дверь и просто уйти. Моля Дьявола о том, чтобы Чонгук остался. Чтобы отдался ему и во власть своим чувствам и своей природе. Чтобы унял, забрал эту боль. Чтобы спас его.
— Уходи… пожалуйста… — шепчет Чимин дрожащими губами, сквозь слёзы, прогоняя Чонгука, Господи, лишь бы он послушался. Не надо было его звать. Не надо было давать ему код от двери. Чимин такой дурак, о чём он только думал?! Надо было выбрать мученическую смерть. Надо было запереться ото всех и просто ждать, когда его организм сам себя уничтожит. Если оставался крошечный шанс, что ему хватило бы сил перетерпеть и пережить это, он бы как-нибудь выкарабкался сам. И всё бы обошлось, всё бы закончилось благополучно для всех.
Чимин не должен был втягивать в это Чонгука. Не должен был пользоваться его добротой и отзывчивостью, в итоге заставив страдать. И даже если Чонгук сейчас уйдёт, его ждёт совершенно не весёлое время, когда он будет лезть на стены и с ума сходить. Потому что Чимин уже потёк. Потому что Чонгук будет постоянно думать, что Чимин сейчас один, в квартире парой этажей выше, от которой у Чонгука теперь есть код доступа. И Чонгуку ничего не стоит в любой момент вернуться — и Чимин будет его ждать. Если, конечно, не сдохнет к этому времени, о чём уже начинает мечтать.
Но Чонгук будто не слышит того, что срывается в мольбе с обескровленных губ. Его глушат собственные ощущения и эмоции, которые уже далеки от адекватности. Даже если сейчас случится чудо и он сдержит себя, волшебным образом придушит в себе все готовые вот-вот вырваться чувства и зов природы, он не уйдёт. Как он может оставить Чимина в таком состоянии, когда ему так плохо? Он лучше сдохнет рядом, у его кровати, в его ногах, как преданный пёс, чем оставит Чимина мучиться тут в одиночестве.
Он делает ещё один шаг, как в забытье. Всё как в тумане. Он медленно приближается, и Чимин тут же утыкается лицом в покрывало, лишь бы этого не видеть. Взволнованное сердце стучит уже в глотке, готовое вот-вот выпрыгнуть.
— Пожалуйста… пожалуйста… — задушенно, надрывно шепчет он, уже не зная, о чём именно Чонгука умоляет. Уйдёт он или останется, Чимину уже всё равно: он просто хочет забыться, отключиться, чтобы чёртово обезболивающее подействовало; чтобы его уже разорвало на молекулы; чтобы Чонгук наконец сорвался и просто взял его, сделал хоть что-то; что угодно; всё, что захочет.
Чем ближе Чонгук подходит к кровати, тем быстрее ослабевает его героический, хвалёный самоконтроль. Дыхание уже порывистое, обжигает лёгкие, а сладко-трепетный запах Чимина такой сильный, что едва не мутнеет в глазах. Чонгука сейчас абсолютно не волнует тот факт, что Чимин, будучи в таком состоянии, позвал на помощь его, а не своего альфу, своего законного мужа. Но то, что Чимин сидел на жёстких подавителях, и так подтверждает давнюю гипотезу Чонгука, что между Чимином и Юнги не всё так хорошо и чудесно, как всем кажется.
И Чонгуку уже всё равно, что будет после. Мысли о последствиях исчезают в обволакивающем, дурманящем разум запахе Чимина, и этот божественный аромат растворяет последние аварийные тормоза Чонгука подобно сильнодействующей кислоте.
— Чимин-а?.. — зовёт он Чимина, не узнавая свой хриплый, низкий голос. Он едва ли вообще понимает, что говорит и что собирается сделать. Дать таблетки, помочь их запить? Отшвырнуть прочь эту отраву и свои последние сомнения и дать Чимину то единственное, что ему на самом деле может сейчас помочь? — Мин-а…
Он присаживается на край кровати, Чимин чувствует, как продавливается упругий матрас под чужим весом, и инстинктивно притягивает ноги ближе, обнимая прижатые к груди колени, избегая малейшего случайного контакта. Его трясёт от жалости к самому себе: ему так плохо, что хочется рыдать в голос и крушить всё вокруг, но нет сил даже на это — он может только молча глотать слёзы и стонать сквозь стиснутые зубы от усиливающихся раз за разом спазмов в животе. Он весь горит, сгорает заживо — и принимает свою участь. Ломается окончательно, переставая сопротивляться, отпуская жалкие остатки контроля.
И когда кончики чужих пальцев, кажущиеся спасительно холодными, такими необходимыми, нежно проводят по его мокрому лбу, убирая налипшие светлые пряди, Чимин инстинктивно тянется за этим прикосновением. Хватает Чонгука за запястье, удерживая его ладонь, утыкается в неё горящим лицом, жадно вдыхает запах, который чувствует так близко, так сильно, так ярко. И ему этого мало. Он хочет ещё. Его мягкие, сухие, обжигающие жаром губы касаются чувствительной тонкой кожи на запястье, прижимаются плотнее, пока Чимин не ощущает сильную пульсацию, которая проходит по его собственному телу крупной, сладостной дрожью. Чимин припадает к чужому запястью в долгом, слепом, жадном поцелуе, понимая, что уже не отпустит, не позволит Чонгуку уйти, даже если тот вдруг придёт в себя, ужаснётся происходящему, соберёт остатки воли в кулак и попробует не дать им натворить глупостей.
Чимин открывает до этого момента закрытые глаза и смотрит прямо на Чонгука, пугающе осмысленно, ловя его в омут своего тёмного, бездонного взгляда, от которого Чонгука самого резко бросает в жар. Никто и никогда не смотрел на него так, как Чимин сейчас — с таким откровенным желанием, с таким пламенным голодом, с такой отчаянной мольбой и вместе с тем абсолютной решимостью получить своё. Не отводя взгляда, не моргая, Чимин медленно приоткрывает рот и ведёт влажным, мягким, длинным языком снизу вверх по внутренней стороне кисти Чонгука, чувствуя ответную дрожь в чужом теле. И пальцы Чонгука рефлекторно сжимаются в кулак. Это конец. Господи, прости, но это выше его сил.
— Пожалуйста, — слышит он жаркий шёпот, касающийся его ставшей такой чувствительной от влаги кожи, и уже не сомневается в том, о чём именно Чимин его просит: как будто не уйти, не дать ему выпить подавители, а поддаться своим желаниям и чувствам, зная, что они взаимны; зная, что Чимин действительно его хочет, не только из-за течки. И словно контрольный в голову, Чимин ломает и добивает его окончательно: — Пожалуйста, Гук-а…
Он впервые зовёт его так, уменьшительно-ласкательно, и Чонгук больше не сомневается в том, что Чимин абсолютно трезво отдаёт себе отчёт в том, кто сейчас перед ним. Он сам позвал его, пустил в свой дом. Его, Чонгука, а не кого-либо другого — он первый, кто пришёл Чимину на ум, когда он попал в беду, словно Чонгук единственный, кому он мог довериться и попросить о помощи.
Чимину правда страшно. Но природа берёт своё. Будь на месте Чонгука другой альфа, а особенно Юнги, он бы не сдался без боя. Он бы к чёртовой матери наложил на себя руки или вышел в окно, лишь бы не позволить дотронуться до себя. Но с Чонгуком ему этого хочется. Всегда хотелось. И он больше не может бороться с собой и своими желаниями.
Тянет Чонгука к себе за руку, мягко, но настойчиво, одновременно переворачиваясь на спину, ложась к нему лицом, позволяя ему нависнуть сверху. Обхватывает дрожащими, ненормально горячими ладонями его лицо, гладит большими пальцами скулы, заглядывая в эти прекрасные, чёрные глаза, без которых, кажется, уже не может жить. И привстаёт, чтобы Чонгука поцеловать. Сладко, довольно мычит. Наконец он снова чувствует вкус чужих губ, о которых грезил столько бессонный ночей — и к чёрту всё, он не будет об этом сожалеть.
И на Чонгука будто обрушивается лавина из чувств, которые он так долго старательно удерживал, пытаясь всячески подавить их, заглушить. Внутренности горят и плавятся, а мозг утопает в омуте вожделения, когда эти мягкие, манящие губы прикасаются к его. Целуют мягко и осторожно, а он крепче сжимает в кулаках светлое покрывало, в которое упирается руками по обе стороны от Чимина. Ему нельзя срываться, несмотря на то что выдержка висит на волоске, он должен быть нежен, должен быть аккуратен и максимально внимателен.
Чонгук отвечает на поцелуй, смахнув на пол больше не нужный пакетик из аптеки, и прилагает титанические усилия, чтобы не вдавить грубо Чимина в постель и не растерзать эти бедные, бледные губы до крови, возвращая им прежний соблазнительно алый оттенок. Сердце стучит в глотке, уши закладывает, а в лёгких цветёт невыносимо приятный, дурманяще-сладкий аромат Чимина, от которого почему-то хочется расплакаться. Чонгук далеко не девственник, у него были омеги, но никто так не будоражил в нём каждую клетку, заставляя отзываться трепетом на малейшие действия, касания, голос. Никто так не сводил его с ума. Собой, своим запахом, который будто персональный наркотик, и Чонгук учует его среди множества других, ничем не приметных, бесцветных. Он неумолимо падает в пропасть, стремительно идёт ко дну, утопая в Чимине, как в зыбучих песках. И готов падать, падать, падать.
И всё… с уст Чимина срывается первый, несдержанный, будто бессознательный стон, когда Чонгук позволяет себе чуть больше прижаться к лихорадочно вздымающейся груди под собой, и картинка перед глазами Чонгука окончательно рассыпается, теряя чёткость. Он отрывается от губ и глядит на Чимина, такого красивого, жаждущего, просящего, почти умоляющего, с пару секунд, набирая в лёгкие побольше воздуха перед тем, как пропустить под его талией свою руку, чтобы силой рвануть на себя и прижать к своему телу, садясь на кровати вот так вместе с Чимином, плотно обвив обеими руками его талию. Чонгук утыкается носом в изгиб его шеи и вдыхает чужой аромат так глубоко, насколько хватает объёма лёгких, а после кусает кожу зубами, не в силах сдержать себя. Оставляет метку, не отдавая себе в этом никакого отчёта: он утратил контроль над своим телом, отдавшись во власть первородных, глубинных инстинктов.
Но Чимин не ждёт и не хочет нежностей: возможно, в другой ситуации, в иной раз, если бы Чимин не имел пробел длиной в семь лет в своей сексуальной жизни; если бы это был любой другой абстрактный альфа, а не Чонгук… Чимин и не знал, что может хотеть кого-то так сильно, до трясучки — он не помнит, чтобы хоть раз, даже в течку, он испытывал столь сильное влечение к Юнги, которого когда-то правда любил. Может быть, больше головой; вероятно, больше из нужды.
И он прекрасно отдаёт себе сейчас отчёт в том, что находится в постели с другим альфой, не со своим мужем и отцом своего ребёнка. Это измена, предательство, но в Чимине в моменте настоящего нет абсолютно никаких переживаний по этому поводу. Это не месть, потому что Юнги первым нарушил данную перед алтарём клятву. Не потребность уравнять счёт, чтобы стало «один-один». Чимин просто хочет Чонгука, хочет его всего, хочет сделать его своим, хочет отдать ему всего себя.
Он льнёт ближе к его твёрдой груди, выгибаясь под давлением крепких рук, сжавших его, словно стальные тиски. И ему не больно, совсем: ему это нужно, он наслаждается тем, как порывисто Чонгук прижимает его к себе; упивается ощущением чужих силы и мощи, подчиняясь им, выказывая покорность, позволяя делать больно, проявлять резкость и грубость и заводясь от этого только больше. И когда Чонгук кусает Чимина за шею, он слышит лишь громкий, протяжный стон. Чувствует, как Чимин весь дрожит в его руках, а потом и вовсе начинает об него тереться. Неосознанно, инстинктивно, но очень провокационно.
Но просто сидеть и ничего не делать Чимин не может: у него уже зудит от потребности и желания наконец до Чонгука дотронуться. Почувствовать под пальцами и ладонями тепло и гладкость чужой кожи. Тело Чонгука ощущается таким напряжённым и твёрдым, и Чимин жадно и хаотично гладит его спину, выправив водолазку из-за пояса джинсов и забравшись под неё обеими руками. Сдавливает ладонями его бока, соскальзывая ниже, к нереально тонкой талии; уже начиная хныкать и скулить от нетерпения.
— Пожалуйста… Гук-а… быстрее…
Тот так увлёчен тем, что терзает его шею, что Чимин не надеется на то, что его услышат. Он пробует отстраниться хоть немного, чуть-чуть отодвинуться назад, чтобы освободить минимум пространства между ними, куда можно просунуть хотя бы одну руку — и она сразу же ложится на топорщащуюся ширинку Чонгука. Чимин сжимает его член через плотную джинсовую ткань очень решительно, точно зная, чего хочет, и не стесняясь ни своих желаний, ни потребностей. Говорит себе: «это всё из-за течки», но лукавит, потому что это только удобная причина снять с себя всю ответственность за происходящее. Ему не хватило бы смелости, находясь в трезвом уме, будучи не опьянённым ни алкоголем, ни охотой, получить то, чего он действительно хочет.
Чонгука прошибает будто мощным разрядом насквозь от чужой ладони на ноющем паху. Он рефлекторно толкается в неё бедрами, рыча и жёстче смыкая зубы уже на Чиминовой ключице, до которой добрался, оттянув ворот тонкой домашней кофты. Крепче перехватывает Чимина за талию одной рукой, вжимая его в себя. Кусает выступающую косточку и тут же зализывает, оставляет мокрые, блестящие от слюны следы на бархатной коже. Кажется, он окончательно попрощался с рассудком. Только бы не причинить боль. Он не простит себя, когда с разума сойдёт пелена возбуждения и вернётся трезвость.
— Я хочу тебя, — шепчет Чимин, очень ловко для минутами ранее умирающего пробираясь в чужие штаны, сразу под бельё. — Хочу тебя, Гук-а, — повторяет снова и снова, уверенно лаская член Чонгука, пускай из такой неудобной позы, но всё делая так, будто он точно знает, как Чонгуку особенно приятно, до мурашек и искр по всему телу. Чимин подстраивается под него интуитивно, не задумываясь о том, что и как делает, просто наслаждаясь процессом, целиком погружаясь в него и свои ощущения, которые Чонгук ему дарит.
Чонгук не может даже говорить, только бессвязно мычит и утробно рычит, начиная рефлекторно ёрзать и двигать бёдрами в такт чужой руке, удерживая Чимина на себе. Блядская одежда мешает, кожа уже буквально пылает. Чонгук лихорадочно собирает пальцами тонкую кофту на талии Чимина и забирается под неё, лаская ладонями полыхающую жаром, нежную кожу на боках и пояснице, которая отвечает ему мурашками. Чонгук не верил, что это когда-нибудь случится; что омега, о котором он грезил бессонными ночами, которого желал и представлял, как прикоснётся к нему, так скоро по-настоящему окажется в его руках — станет его. И пусть это из-за течки, Бог с ним. Сейчас уже неважно. Чимин просит, Чимин стонет, а Чонгук скорее себе шею свернёт, чем откажет ему. Он толкается в чужую умелую ладонь резче и понимает, что может кончить прямо вот так, за считанные секунды. Чимин течёт, и чувствует Чонгук это уже не только по запаху, но и физически, проскользнув рукой под пояс его штанов и белья, сразу между упругих ягодиц, где уже так влажно. Чимин готов для него. Он так сладко стонет, рефлекторно подаваясь навстречу его пальцам, стараясь усилить долгожданный и столь приятный контакт.
Чонгук рывком поднимается на ноги, удерживая Чимина на себе. Резко разворачивается с ним на руках и буквально бросает опять на кровать, поперёк, более удобно для себя, чтобы встать коленями на постель и начать стягивать с себя водолазку так стремительно, что слышится треск ткани. Он нависает обратно над Чимином, избавившись от верхней части одежды, ловит его полный восхищения взгляд: Чимин ещё ни разу его не видел голым по пояс, хоть много раз представлял обнажённым, пытаясь угадать, дорисовать очертания его фигуры и пропорции, которые и через слои одежды приятно волновали. Это дико смущало, но так же сильно и увлекало. Но он всегда был достаточно осторожен, чтобы Чонгук не поймал его с поличным, когда он откровенно раздевал его взглядами.
Руки Чимина сами собой тут же тянутся к его рельефному животу, такому волнительно твёрдому; переходят к груди, сдавливая объёмные мышцы, чуть царапая кожу короткими ногтями; ложатся на широкие плечи. Чонгук же опускается ниже, дышит слишком тяжело, почти с хрипами, обдавая горячим дыханием нежную кожу на животе Чимина, когда задирает его кофту вверх, к груди. Широким мазком облизывает область над пупком, а после обводит его и спускается ниже, к линии пояса льняных штанов. Оттягивает его немного вниз, оголяя тонкую кожу, через которую просвечивают голубоватые взбухшие от возбуждения вены в паху; покусывает её зубами, не в силах устоять. Кажется, ещё чуть-чуть, и он буквально Чимина съест.
Чимин вздрагивает, слишком чувствительный, и кусает губы, не справляясь с накалом ощущений, шквалом мыслей о том, что последует дальше, перебиваемых привычным «Боже, какой Чонгук-и красивый». И его в конце концов накрывает осознанием того, что Чонгук сейчас его, с ним, и он хочет его в себя немедленно, прямо сейчас. Почти открывает рот, собираясь сказать стандартное: «быстрее», но Чонгук и сам уже не хочет больше медлить. В другой раз они растянут это удовольствие и насладятся полноценной прелюдией… Другой раз. Он ведь будет? И Чимин подсознательно понимает, что хочет этого, хочет другого раза, и следующего, и следующего, и…
Но думать и, тем более, строить планы сейчас слишком сложно. Чимин неотрывно смотрит на Чонгука, пристально следя за всем, что тот делает, чтобы ничего не пропустить: как он это делает, с каким выражением лица — с таким взглядом, от которого Чимин течёт ещё сильнее. Но ему за это даже не стыдно.
— Ты прекрасен, — выдыхает Чонгук словно в дурмане и стягивает его штаны полностью с ног, сразу же с бельём, отбрасывая их куда-то в сторону, кажется, попав на прикроватную тумбу с лампой.
Всё происходит так стремительно, будто они куда-то опаздывают; боятся, что время ограничено и вот-вот закончится. Но на самом деле они правда балансируют на грани смерти — умрут оба, если сейчас всё прекратится и они не получат желаемое… не получат друг друга.
Чонгук снова отстраняется, не прерывая зрительного контакта, не отводя глаз от распухших и искусанных губ Чимина, жадно следя, как тот вьётся на постели в нетерпении. Сползает быстро с кровати и стягивает с себя джинсы к чёртовой матери, также сразу с боксерами, чтобы не тратить драгоценные секунды. Но возвращается к Чимину не так быстро, не в силах удержаться от того, чтобы оставить дорожку из влажных поцелуев на красивых, стройных ногах Чимина, которые так трепетно подрагивают, раскрываясь для него. Ведёт по ним ладонями, почти царапая ногтями где-то вблизи таза, а после быстро подтягивается, чтобы оказаться лицом у самых губ. Прижаться к Чимину, подмять его под себя, подчинить своей воле, ощущая неистовый жар чужой обнаженной кожи и то, как пульсирует между их животами сочащийся смазкой член Чимина.
— Прости, — зачем-то шепчет в самые губы, словно бы извиняясь за то, что, максимально раздвинув ноги Чимина, сразу же входит, без предупреждения, проскальзывая на всю длину.
Чимин порывисто хватается за его напряжённые плечи, не от неожиданности или боли, а чтобы удержаться в моменте и не улететь окончательно: его прошивает насквозь этим столь желанным и долгожданным проникновением и оглушающим осознанием того, что Чонгук наконец в нём. Он чувствует, как тот заполняет его всего, доставая так глубоко, что Чимин задыхается, содрогаясь от жаркого удовольствия. И, возможно, они всё-таки немного торопятся и его тело ещё не готово полностью Чонгука принять, но Чимин настолько заведён, что едва ли обращает внимание на дискомфорт от слишком резкого и сильного растяжения. Он сам приподнимает бёдра и толкается Чонгуку навстречу, словно пытаясь насадиться ещё глубже; как будто ему мало и он хочет получить ещё, хочет получить всё и сразу.
— Гук-а… — щекочет ухо Чонгука и его оголённые нервы жаркое дыхание Чимина, который так нежно выдыхает его имя, с такой любовью. И то, как его дрожащие руки обвиваются вокруг его шеи; и то, как порывисто он припадает к его губам — они будто правда занимаются сейчас любовью, а не сношаются, как животные, ведомые лишь инстинктами.
У Чонгука картинка перед глазами расходится яркими кругами, мерцает вспышками. Он шипит и крепко зажмуривает глаза от пронизывающих всё тело ощущений. Чимин такой тесный, горячий, влажный, скользкий. А его запах едва ли не ощущается на кончике языка терпкой сладостью. Чонгук даёт несколько секунд Чимину, чтобы привыкнуть и набрать в лёгкие побольше воздуха, а после начинает двигаться, обрушивая на них концентрат их обоюдного желания. Он раскачивает бёдрами медленно, постепенно набирая темп и проникая максимально глубоко. Из груди рвутся горячие хрипы, а после и стоны, от которых у Чимина крупная дрожь по всему телу, сердце заходится и отчего-то хочется разреветься.
Но Чонгук не позволяет ему этого. Он аккуратно хватает пальцами Чимина за подбородок, давит не сильно, но ощутимо, а после впивается в губы голодным поцелуем, сцеловывая с них ответные стоны и порывистые вздохи. Двигается размашисто, вдавливая Чимина в матрас с каждым последующим толчком всё сильнее, заводясь, как и Чимин, ещё больше от пошло хлюпающей естественной смазки. Ведёт ладонью вдоль взмокшего, восхитительно красивого, рельефного тела Чимина, такого нереально горячего из-за повышенной температуры, опускаясь к бедру. Пальцами пробирается под колено и подгибает ногу Чимина, чтобы после нырнуть под неё рукой и подтянуть её выше, раскрывая Чимина для себя полностью.
— Боже… — срывается с губ неосознанно. Чонгук чувствует, как Чимин течёт всё сильнее, заливая покрывало под ними, и становится будто ещё уже, сжимаясь вокруг его члена, а значит, он почти на грани, как и сам Чонгук. — Ты лучшее, что случалось со мной в жизни, — говорит это тихо, с придыханием, между прерывистыми вдохами, продолжая трахать так, что у Чимина уже трясутся ноги, а руки то и дело соскальзывают с влажных от пота плеч Чонгука. — Пожалуйста, не пей больше никогда эту дрянь. Молю, — и будто и правда молит Чонгук, голос которого звучит как-то иначе, умоляюще, но в то же время серьёзно. В его просьбе столько искренности и переживания. И просит он это не для того, чтобы оказаться в очередной раз нужным, дабы облегчить чужие страдания. Подавители действительно отравляют организм, и Чонгуку просто хочется уберечь Чимина от этого. Не дать ему продолжать медленно и методично убивать своё тело изнутри. Просто заботиться… всегда, даже когда не просят.
Он целует острую линию подбородка Чимина, усеивая её крошечными, короткими поцелуями, поднимаясь на щёку и опускаясь на шею. Его рвёт от переполняющих его чувств, и контролировать их он не может. А потому это всё похоже на какое-то сумасшествие: он буквально затрахивает Чимина до смерти, а после воскрешает своими трепетными, сладкими поцелуями, переполненными нежностью и любовью — того, в чём он так долго не осмеливался себе признаться, но отрицать этого больше нет ни возможности, ни смысла.
Чимин ещё здесь, но не уверен. Он чувствует слишком много всего, но его это не заземляет, а, напротив, утягивает всё глубже туда, во тьму под зажмуренными веками. Его смывают волны пронизывающего его насквозь жаркого удовольствия, которое только усиливается от трения, становящегося уже выносимым. И всё-таки краем еле теплящегося сознания Чимин понимает, что должно случиться, и знает, что не должен этого допустить. Но ему так хочется. Ему так сильно это нужно, что он никак не может заставить себя открыть рот и сказать Чонгуку простое и банальное «стой».
И тот бы послушался, потому что Чимин чувствует его появившуюся неуверенность в том, как меняется его амплитуда движений. Чонгук уже не бездумно сношает его, лишь бы быстрей, сильней, глубже, а выверяет каждое проникновение, не входит до конца, на всю длину, не давая Чимину даже ненароком прочувствовать так необходимое ему давление узла на вход — как обещание чего-то большего. Чонгуку от необходимости себя сдерживать почти физически больно, но он перетерпит. Потому что одно дело — сбросить напряжение и получить взаимное удовольствие, краем сознания помня о риске залёта без предохранения, совсем другое — вставать в замок, когда шанс успешного оплодотворения стремительно взлетает.
И Чимин удивительно хладнокровно, хоть едва соображает, когда Чонгук настолько потрясающе его трахает, пытается решить для себя сразу две вещи: готов он рискнуть, уповая на то, что шестилетний период приёма подавителей сделал его стерильным даже в течку; и готов ли он взять на себя ответственность, если придётся решать, обрывать случившуюся беременность или нет? И в итоге всё сводится к одному витальному вопросу: хочет Чимин от Чонгука ребёнка или нет. Чонгук сделает своё дело и уйдёт. Не уйдёт, Чимин сам его прогонит — потому что ещё не время, они слишком поторопились, форсируя события. Но что сделано, то сделано.
И как раз где-то между удручающим пониманием, что он вновь вернётся к своей обыденной жизни, и сожалениями о том, что это последняя их встреча с Чонгуком, ведь все последующие Чимину придётся тщательно и изощрённо избегать, лишь бы не дать Юнги и малейшего повода заподозрить их, Чимин резко возвращается в своё тело.
Он не успевает ничего сказать, предупредить Чонгука, но тот и так считывает это по напряжению в его теле, по его отклику, по тому, как Чимин инстинктивно вскидывает под ним бёдра. И Чонгук вместо того, чтобы ускориться, сорваться на бешеный темп, заставив Чимина бурно под собой кончить, через силу, с рыком замедляется, почти выскальзывает до конца, повторяя про себя «нельзя, нельзя, нельзя» — и для Чимина это мгновение, которое решает всё.
Он может сказать себе потом, что действовал из своей природы, потому что это то, о чём просило его тело, но на самом деле нет. Он понимает, что делает, и делает это осознанно и целенаправленно: резко зажимает Чонгука между своих ног, не позволяя отстраниться, с неожиданной силой давит пятками на его ягодицы, вжимая в себя, и подаётся вместе с тем навстречу, насаживаясь на его узел, замыкая его в себе, рефлекторно сдавливая ещё сильнее. Слышит низкий, грудной, почти животный рык, проникающий сквозь кожу мощной вибрацией, и Чимину хватает всего пары несдержанных, максимально глубоких толчков, распирающим узлом прямо по простате, чтобы бурно кончить. Чимин совершенно не контролирует себя на пике оргазма, обрушившегося на него со всей силой; царапает спину Чонгука до кровавых полос, вонзаясь ногтями в его скользкую от пота кожу, выгибается под ним, содрогается, скулит его имя и умоляет не останавливаться.
Чонгук этого точно не ждал, но Чимин позволил ему сделать то, чего он страшно хотел, боясь признаться даже себе. Чимин прекрасен от и до, начиная от кончиков маленьких пальцев ног и заканчивая концами его медово-русых волос, разметавшихся по покрывалу. И сейчас, когда тот так крепко вжимает Чонгука в себя, не оставляя между ними и миллиметра пространства, непроизвольно сжимает его в себе, будто хочет целиком затянуть внутрь, в жаждущее его нутро, Чонгук понимает, что они оба выбрали друг друга ещё раньше, чем смогли это осознать. Природа взяла своё, инстинкты взыграли на максимальном уровне, а разум лишь поражённо принял этот исход.
Чонгук ни грамма не жалеет о том, что позволил всему этому случиться, позволил своему сокровенному желанию воплотиться в жизнь, красочно ожить на этом белом покрывале. У него не было выбора с самого начала, с самой первой встречи с Чимином. Это было неизбежно, вопрос был лишь в том, когда? И сейчас он осознаёт ещё более отчётливо, что отступаться от Чимина не станет, уже не сможет. Даже если тот будет гнать его, как надоедливую дворнягу. Своими действиями Чимин дал ему неопровержимое подтверждение его же собственных слов, когда сказал ему в том клубе, что хотел бы быть его омегой и чтобы Чонгук стал его альфой. И Чонгук готов ко всему, даже к кровавому бою с Юнги, если того потребует ситуация: он ещё никогда не чувствовал себя более решительным, чем сейчас.
Чонгука захлёстывают эмоции, поднимая все ощущения до их пика. Он вдавливает Чимина в матрас, продолжая толкаться в него, с нулевой амплитудой, просто глубже, как можно глубже, чувствуя, как рефлекторно Чимин сжимает его всё сильнее, восхитительно пульсируя вокруг его члена, и стонет всё выше, извиваясь под ним, с ума сходя от гиперчувствительности, которая болезненно, но неумолимо подталкивает его к следующему пику. И когда Чонгук наконец начинает кончать, бессознательно продолжая рваные, аритмичные фрикции, Чимин вцепляется в него изо всех сил, широко открыв рот, закатив глаза, содрогаясь в ещё одном оргазме — как ответный отклик, как продолжение чужого удовольствия, волной прошедшего по его собственному телу, от накрывшего его, словно дурман, усилившегося запаха Чонгука; от его потрясающего члена и почти болезненно большого узла, распирающего его изнутри, надёжно затыкающего, чтобы ни капля семени не пролилась мимо — всё только в него, только для него.
Чимин уже немного приходит в себя, его потряхивает, но он через силу открывает глаза, чтобы увидеть лицо Чонгука. Запечатлеть в своей памяти. Навсегда запомнить, как тот выглядит, когда оказался с ним в замке; когда продолжает спускать внутрь и только глухо, будто от боли, постанывает сквозь стиснутые зубы. Чимин думал, дрожит он, но понимает, что ему передаётся чужая дрожь, и стремительно покрывается мурашками от этого осознания. Он видит, как Чонгуку хорошо. Понимает свою сопричастность. И ему становится ещё приятней от этого осознания, от этого ощущения — будто Чонгук теперь его, по-настоящему, они связаны не только узлом, а чем-то нематериальным, большим, чем они сами.
Чонгук роняет голову ему на плечо, забываясь, теряясь в своих ощущениях, не двигаясь. Внизу всё наливается свинцом и тянет, почти болезненно, но, мать вашу, так приятно. Он так тяжело, шумно, обрывисто дышит, что Чимин испытывает лёгкое беспокойство: не помнит, чтобы с Юнги хоть раз такое было, а о других альфах ему неизвестно. Он порывисто обнимает Чонгука, пытаясь крепче прижать к себе, не может никак ослабить сцепку, потому что его тело ещё не готово Чонгука отпустить, даже если разум приказывает.
И когда Чонгук в забытье, вряд ли специально, снова давит бёдрами, Чимин почти жалобно стонет ему на ухо: ему кажется, он может кончить ещё раз, его всего трясёт от сверхчувствительности и до сих пор не отпускает. И не отпустит, пока узел не спадёт и Чонгук не сможет из него выйти. А случится это нескоро, дай Бог, повезёт, и пройдёт минут пятнадцать, а не полчаса и не час. Но это время им всё равно придётся провести друг с другом, вот так близко и интимно, лицом к лицу, слушая чужое загнанное дыхание.
Чимин вновь открывает глаза, когда Чонгук отстраняется. Чимин видит его, его лицо, и разум окончательно убеждается в том, кто перед ним, с ним, по-прежнему в нём — Чонгук, никто другой, и Чимин ждёт, что его накроет истерика или паника; или ярость; или отчаяние — что угодно логичное и ожидаемое, ведь он планировал всё сделать правильно, не так спонтанно, не в их текущих статусах. Но не чувствует ничего, кроме тепла, расслабления и удовольствия, которое концентрируется и пульсирует внизу его живота. Едва не хныча, он невольно чуть ёрзает, уже забыв за семь лет ощущения от узла, а поскольку он пил подавители и цикла у него не было, не приходилось использовать и пробки.
— Не двигайся, — сразу же слышит он глухое предупреждение и замирает, всматриваясь в такие тёмные, будто гипнотизирующие его глаза Чонгука. Если Чимин продолжит тереться об него, он точно разожжёт огонь, который даже не успел погаснуть. И Чонгук, уверен, мог бы продолжить, но всё-таки лучше сделать перерыв — и не столько из-за того, что он может случайно Чимина травмировать, если будет слишком несдержан, всё ещё находясь с ним в сцепке, сколько из-за того, что почти физически ощущает не свою, а его усталость. Хоть к Чимину вернулся здоровый цвет лица и даже на очаровательно пухлых щеках появился румянец, он выглядит ужасно измотанным тем, что ему пришлось пережить за последние часы.
Чимин всё-таки решается пошевелиться: проскальзывает рукой под руку Чонгука, убирая её с его спины, и хочет прикоснуться к его лицу, чтобы приласкать, но видит кровь под ободком своих ногтей и замирает. Едва успевает испугаться и ужаснуться, распахнув глаза, и рассыпаться в извинениях, как Чонгук, не выдержав, затыкает его поцелуем, в котором тонет протестующее мычание Чимина. Тот упирается рукой в его твёрдую грудь, пытаясь отстранить от себя, но Чонгук настойчиво продолжает, и через какое-то время Чимин сдаётся, резко выдохнув через нос.
Но слёзы всё равно быстро скатываются из уголков глаз по вискам: больше из чувства благодарности и от переполняющей его нежности по отношению к Чонгуку, чем из-за вины за то, что сделал ему больно, пускай и ненамеренно. Он никогда, даже когда был моложе, не был таким импульсивным, так легко теряющим самообладание и контроль. Наверное, это всё подавители и взбунтовавшиеся гормоны. Чимину страшно думать о том, что это Чонгук — и всё дело в нём. Из-за него у Чимина проблемы со здравомыслием и сердцем: чем трепетнее Чонгук его целует, тем чаще оно ёкает, то и дело сбиваясь с ритма. Чимину кажется, ещё немного — и он может умереть. Но он умрет счастливым, и ему не о чем будет сожалеть.
Его дрожащие руки вновь обнимают Чонгука за шею, тянут ближе к себе. Чимин тоже чувствует, что тот устал — ему до сих пор приходится удерживать свой вес на руках, — поэтому он позволяет ему опуститься сверху, подламывая его напряжённые, подрагивающие руки. Плавится под тяжестью разгорячённого тела, накрывшего его полностью, тихонько стонет, нежно прикусывая нижнюю губу Чонгука, задевая кольцо пирсинга, и весь покрывается мурашками от того, насколько ему приятно и хорошо сейчас. И это только благодаря Чонгуку. Его гормональный фон стабилизируется, лихорадка стихает, и нет ни намёка на ту режущую боль, будто кто-то безжалостно проворачивал нож в его животе, раз за разом, всё глубже и глубже — Чимину даже не верится, что он её пережил. Не пережил бы, если бы не Чонгук.
Они больше не целуются, но всё ещё молчат. Чонгук положил голову ему на плечо, позволив себе расслабиться, выдохнуть, немного отдохнуть, а Чимин несколько отстранённо, будто не отдавая себе отчёта, мягко перебирает его волосы, разбирая и расчесывая пальцами прохладные прядки. Массирует подушечками пальцев влажную кожу головы и бездумно смотрит в потолок.
Наверное, им нужно поговорить. Но Чимин не решается первым нарушить тишину и начать этот непростой разговор. И ему даже трусливо хочется, чтобы Чонгук вдруг оказался эгоистом, мразью и жалким трусом, как большинство альф, которые не хотят брать на себя ответственность, а только получать удовольствие — конечно, намного приятней долго и ярко кончать, встав в замок, не сильно переживая о последствиях, потому что это проблемы омеги, принимает она противозачаточные или нет, которые всё равно полной гарантии не дают, а отрава похлеще, чем Чиминовы подавители. И, наверное, так было бы даже проще: если бы Чонгук поблагодарил его за хорошо проведённое время, Чимин в ответ — за помощь, которую тот ему оказал, пускай и не бескорыстно, и на этом они бы разошлись каждый своей дорогой.
Но Чимин уже достаточно хорошо Чонгука знает, чтобы понимать: тот его не отпустит. Не после того, что случилось между ними. И вырвавшаяся из него просьба больше не принимать подавители даже в контексте ситуации прозвучала совсем не так, как если бы он предлагал Чимину из своей исключительной доброты самоотверженно вязать его каждую течку. Чонгук лежит на нём так неправильно, пугающе спокойно, словно всё уже решено, между ними всё предельно ясно, никаких разговоров не требуется, и его абсолютно всё устраивает. И раз они теперь пара по законам природы, выбрали друг друга и заключили сделку на уровне их тел, то и вероятность стать отцом ничуть его не пугает.
— Ты не жалеешь? — глухо и наигранно равнодушно звучит голос Чимина, когда он всё-таки решается спросить. Он сам никак не может разобраться в себе. Он чувствует сожаление, но вовсе не потому, что позволил этому случиться — а потому, что это больше не повторится. Не в ближайшее время точно. Слишком опасно. Хорошо, если в этот раз Чимину нереально повезёт, он не залетит, а Юнги никогда не узнает о том, что произошло в его отсутствие. Чимин не сможет рискнуть так ещё раз. Даже если захочет. Даже если очень хочет никогда Чонгука не выпускать из своих объятий.
Понимая, что должен Чонгука отпустить, Чимин только сильнее сжимает его в своих руках, даже раньше, чем тот даёт ответ, который глубоко внутри Чимину и так известен. Но он боится услышать его даже больше, чем если бы Чонгук сказал, что это все-таки было ошибкой. Чимин не хочет Чонгука отпускать. Ни сейчас, никогда. И это не бушующие гормоны, которые улягутся сегодня-завтра. И плакать хочется тоже не из-за них. Чимин так сильно в Чонгуке нуждается, что ему больно об этом даже думать.
— Ни на йоту, — ожидаемо отвечает Чонгук и оставляет слабый поцелуй на пульсирующей вене на шее Чимина. И почему-то вдруг становится страшно задать встречный вопрос. Чонгук прекрасно понимает, в каком они оба положении и чем это всё может закончиться. Но даже если он готов к противостоянию с другим альфой, то он совершенно точно не готов услышать от Чимина, что тот всё же сожалеет о том, что между ними произошло. Да, это случилось не только из-за течки, но, не будь её, Чимин бы никогда не подпустил его к себе: он чётко дал это понять в прошлый раз. И Чонгук с этим согласился. Но никто не отменяет того, что Чимин может с горечью пожалеть о своём неконтролируемом желании и порыве ему поддаться. А потому Чонгук не спрашивает, оттягивая момент неизбежного.
А глупое, влюблённое сердце Чимина сладко сжимается и трепещет, принимая ответ Чонгука, веря ему. Но головой Чимин понимает, что должен всё закончить. Сейчас. Прямо сказать Чонгуку, такому тёплому, живому, настоящему, так доверительно расслабленному в его руках, что ему нужно уйти. И что подобного больше никогда не должно повториться. Поэтому они больше не увидятся.
Но вместо этого Чимин думает о том, что родители Юнги, у которых Инсон по договорённости гостит на выходных, привезут его только в воскресенье днём. Что самолёт Мина прилетает тоже в воскресенье, поздно вечером. И у них с Чонгуком впереди ещё почти два дня, которые они могли бы провести вместе, если бы захотели. И ему не хватает ни решимости, ни силы воли лишить себя возможности насладиться Чонгуком, его близостью и теплом ещё немного. Эгоистично, неправильно, он знает, что не должен давать Чонгуку ложную надежду, когда сам же обрисовал границы, за которые переступать пока нельзя, но ему так надоело быть жертвенным, терпеливым и правильным.
Поэтому он поворачивает голову, мажа губами по щеке Чонгука, почти невесомо целует его в уголок губ, ловя его взгляд, и соскальзывает руками вниз по его плечам. Гладит их, мнёт, массируя, отвечая улыбкой на ответную улыбку, спрятав грусть и боль где-то совсем глубоко внутри, что даже не сквозит во взгляде. И тут вдруг игриво, по-лисьи хитро сощуривается.
Чонгук даже понять ничего не успевает, очарованный Чимином, как его решительно толкают, опрокидывая на спину, и Чимин уже сверху — он оказался удивительно гибким, чтобы сделать всё быстро и аккуратно, не причинив никому из них боли. Потому что Чонгук всё ещё в нём, деваться ему некуда, и Чимин пробует двигаться на пробу, закусывая припухшую нижнюю губу и блаженно прикрывая глаза от приятных, тягучих, обостряющихся ощущений. Чёрт, у него реально подходит пик охоты, потому что хватает даже лёгкого давления изнутри на набухшие стенки, чтобы сразу поднялся член. Он когда-то слышал, что можно кончить в сухую и что это вышибает последние мозги, и раз уж он жив последние дни перед своей смертью, почему бы не попробовать? Даже если у него самого сил и выносливости не хватит, он нисколько не сомневается в том, что горячий и страстный Чонгук его неминуемо доведёт до этой грани.
Чимин быстро наклоняется, чтобы поцеловать Чонгука: у того такое очаровательное, раскрасневшееся лицо и немного охреневший от его прыти вид. Чимин своими шаловливыми ручками наводит ещё больший шухер на его голове, вплетая пальцы в мягкие волосы; гладит и массирует мощную шею, продолжая плавно и невыносимо приятно двигаться. Из-за узла амплитуда движений сильно ограничена, а потому он с каждым разом будто бы пытается насадиться ещё глубже на член Чонгука, приняв его в себя максимально глубоко. Жадно ловит ртом его короткие стоны, чувствуя, как сильные руки хаотично гуляют по его отзывчивому телу, лаская, прижимая, делая так хорошо. Чимин ощущает себя так правильно, на своём месте, с нужным человеком и гонит от себя любые мысли о том, что воскресенье обязательно наступит. Он хочет, чтобы послезавтра не наступало никогда.
Быстро, пока всё-таки не передумал, пока совесть, хорошее воспитание, моральные принципы и страх быть пойманным с поличным не победили, Чимин быстро шепчет:
— Ты хочешь?.. — не договаривает, пытаясь сформулировать мысли, но они путаются в голове. Он снова течёт от возбуждения и сладостной близости Чонгука, на миг прикрывает глаза, чудом сосредотачиваясь, и даже не делает предложение, не спрашивает, а только тихо роняет: — Останься со мной.
Потом скажет, что это всё из-за течки. Из-за неё у него в голове каша; из-за неё он говорит такие фатальные глупости и ведёт себя пугающе неадекватно. Он себя не оправдает, но у него будет причина всё закончить: он попросту себя не контролировал, когда предлагал Чонгуку остаться. И на что Чимин надеется? Что тот согласится провести с ним течку, не рассчитывая ни на что после? Будь Чонгук другим, он бы даже обрадовался, получив такое предложение: полноценный секс без обязательств, после которого можно со спокойной душой и чистой совестью уйти, вернувшись к своим обычным делам, устроил бы большинство альф. Но не Чонгука.
Тот всё ещё постанывает под ним, потому что Чимин не останавливается, явно намереваясь снова довести его до оргазма, как и кончить самому, но напряжённо хмурится: между его бровей залегает глубокая складка. Чимин мастерски сбивает его с мысли, даже не давая чётко ответить, поэтому Чонгук хватает его за талию, удерживая, не позволяя дальше двигаться, зафиксировав, пока они не поговорят наконец.
Им нужно поговорить, сейчас, пока у обоих совсем не сорвало крышу и последние тормоза. А это ожидаемо произойдёт: Чимин подойдёт к пику течки, у Чонгука уже начался гон, и они только и будут делать, что безудержно сношаться, с минимальными перерывами, пока оба не вымотаются — и им будет точно не до разговоров. Есть, конечно, крошечный, но шанс, что подавители сделали своё дело и Чимин не сможет забеременеть, а значит, им не придётся сталкиваться с последствиями — «им», потому что Чонгук готов взять на себя ответственность. Потому что он этого хочет.
И хотя ему двадцать пять, не тот возраст, когда беззаботные альфы, наслаждающиеся свободой, выбором любых омег и прочими прелестями жизни, задумываются о семье и детях, у него что-то ёкает в груди от мысли, что Чимин, такой прекрасный, такой желанный, такой красивый, уже его, весь, вот прямо весь, с его меткой на шее, может родить ему ребёнка, их ребёнка, который будет похож на Чимина; который будет похож на Чонгука; который будет их продолжением, их плодом любви, их центром притяжения. И зная Чимина, столько времени себя безжалостно и безвыходно травившего своими подавителями, что практически полностью стёр свой естественный запах и довёл себя до такой болезненной, неподконтрольной течки, Чонгук допускает вероятность того, что при положительном, но по факту плохом исходе Чимин захочет нежелательную беременность оборвать. Он убьёт их, его, Чонгука, ребёнка, даже не спросив его; не дав ему выбора; не позволив ему ничего решить. Этого ещё не случилось, а Чонгук уже с ума сходит. Ему нужно что-то сделать, только что? Как правильно к Чимину подступиться? Как его убедить? Как отговорить?
Если Чонгук согласится и останется с ним, пока у них есть такая возможность — может быть, только ночь, может, сутки, может, больше, если повезёт, — получится ли у него Чимина завоевать? Сделать так, чтобы он захотел остаться с ним, с Чонгуком? Чтобы он выбрал его не только сердцем, телом и своим естеством, но и головой? Чтобы он захотел оставить их ребёнка, если так случится? Это вообще возможно? А как же нежелание Чонгука разрушать чью-то семью? Но есть ли у него выбор? Оставил ли Чимин его ему?
Чонгук проиграл в своей же борьбе ещё в самом начале. И как бы он не хотел становиться причиной распада чужой семьи, это уже произошло, и он не отступится. Он слишком долго подавлял в себе раздирающие его чувства, собирался терпеть и ждать столько, сколько потребуется, а Чимин одним махом сорвал его в пропасть, умоляюще протянув свою дрожащую руку к нему.
— Тогда стань моим, — хрипло говорит Чонгук и смотрит своим опьянённым взглядом на Чимина, нависающего сверху. — Не только сейчас, не только на это время, — говорит, голос вибрирует, а пальцы крепче сжимаются на чужой талии, но не причиняя боли.
Чонгука распирает от всего, что с ним творится, как ментально, так и физически; и по большей части это всё взыгравшие гормоны, ожидаемая реакция на чужие феромоны, но сейчас это только даёт ему волю высказать, озвучить вслух свои тайные желания, свои намерения.
— Я хочу тебя, — срывается на шёпот, а рукой хватает Чимина за запястье и притягивает к себе ближе, чтобы тот лёг ему на грудь, чтобы ещё ближе видеть эти блядские, отбирающие волю тёмные глаза его личного Дьявола и ангела в одном лице. — Всего, — добавляет, опаляя чужое лицо горячим дыханием. — Навсегда, — большим пальцем по пухлым, мягким, алым губам. Ведёт языком по верхней, приоткрывая чужой рот. — Если я останусь, ты меня уже не прогонишь, Мин-а-а, — тянет сладко его имя, продолжая издеваться губами и языком. — Ты правда готов к этому? Ты хочешь меня вот так, в свою жизнь, с этого момента?
И даже если Чимин ответит «нет», Чонгук ему не поверит: не после всего, что между ними произошло и продолжает происходить. Но поймёт, потому что Чимин заложник обстоятельств и своих обязательств. И если всё же он не решится, и это будет их первый и последний раз, Чонгук ни разу не пожалеет о том, что сделал; что позволил себе. Он не разрушал и не разрушает чужую семью — её давно нет. Он это всегда чувствовал, получил подтверждение по итогу, но и так никогда не верил в красивую картинку, которую тщательно, кропотливо, умело и безукоризненно рисовали двое людей ради собственного ребёнка и Бог знает чего ещё. Чонгук не позволит Чимину обмануть себя, как и не даст ему больше обманываться. Им придётся начать называть вещи своими именами — и смотреть не только друг другу, но и правде в глаза.
Чимин крупно дрожит, всем телом, от кончиков пальцев рук до кончиков пальцев ног, опаляет губы Чонгука своим прерывистым, ускоряющимся дыханием. Адреналин зашкаливает, будто его жизни что-то угрожает и он может погибнуть в любую секунду — у него нет контроля над этим первородным страхом, охватившим всё его естество. Он будто собирается заключить сделку с Дьяволом, хотя на самом деле со своей совестью. Он осознаёт плату, риски, последствия, всё понимает, но соблазн слишком велик. И когда ему так прямо, открыто предлагают «вот смотри, это то, чего ты хочешь; просто протяни руку и возьми — и Чонгук, твой Чонгук, которого ты так давно хочешь, станет твоим, только твоим», он не может удержаться от глупости. И ещё сложнее ему думать, анализировать, прогнозировать и контролировать себя, когда член Чонгука по-прежнему в нём, так глубоко, распирает узлом, и мысли путаются раньше, чем успевают сформироваться. И всё же будучи здесь, в этом моменте, Чимин точно знает, чего он хочет, кого он хочет и что ему нужно сделать, чтобы это получить.
Поэтому он выдыхает только тихое «да» — ответ на все заданные и незаданные Чонгуком вопросы. Он попросту не может сказать ему «нет» в ситуации, когда так уязвим, открыт и так отчаянно в нём нуждается. И, вероятно, потом он протрезвеет и даже Чонгука в этом упрекнёт, забрав своё слово назад, чего не делал ни разу в жизни, но пока он просто его целует, запечатывая их договор. И каждый жадный, жаркий поцелуй, как подтверждение: «да, я хочу тебя, всего, навсегда», «да, я готов к этому», «да, я хочу тебя не только в себя, но и в свою жизнь». А потом, как выстрел в тишине, от которого Чимин вздрагивает всем телом, появляется чёткое осознание, что он правда хочет от Чонгука ребёнка. И если у них получится… Он не знает как, не знает, что будет делать с Юнги, как вообще сможет разрулить всю эту ситуацию, но забрать у себя малыша не позволит и, тем более, даже думать не станет о том, чтобы сделать медикаментозный аборт.
Получив ответ и прямое подтверждение, Чонгуку больше ничего не требуется, чтобы, не отпуская Чимина, надежно зафиксировав его, начать двигаться самому. Чимин протяжно стонет ему в рот, хватаясь рукой за изголовье, не зная, за что ему вообще держаться, чтобы не сойти с ума от своих ощущений, смешавшихся с чувствами, которые он больше не может подавлять и скрывать. Он впивается в губы Чонгука так жадно, будто правда собирается его сожрать, как голодная самка богомола после успешного спаривания. Но внезапно выдыхается, задыхается от усиливающегося трения и жара внутри, даже перестаёт замечать дискомфорт от слишком сильного давления узла изнутри на вход при слишком резких движениях назад.
— Гук-а… Гук-а… — жалобно скулит он его имя, уронив голову на покрытое татуировками плечо, впившись пальцами в мягкую обивку изголовья и подушку под головой Чонгука. — Я сейчас… о Боже… Боже, не останавливайся…
В этот раз он сжимает Чонгука в себе так сильно, изливаясь на их напряжённые животы, между которыми зажат его член, что Чонгук не может не только двигаться, но и кончить, хотя чувствовал, что уже вот-вот. Чимин пережимает его член кольцом мышц у основания, перекрывая семяток, и Чонгуку кажется, его разнесёт сейчас к чёртовой матери на молекулы от неминуемого взрыва. Действуя бездумно, не соображая уже ничего, он кусает Чимина за изгиб шеи, оставляя на нём ещё одну метку — и стремительно накопившееся напряжение наконец находит выход. Чимин стонет от боли, пульсацией расходящейся от шеи, от того, как сильно Чонгук его сдавливает в своих объятиях, не контролируя себя, будто хочет раздавить или задушить. Но эта боль странным образом, как брошенный в полыхающий огонь порох, только делает сильнее испытываемое им удовольствие, когда он чувствует, как содрогается под ним сильное, мощное тело; как чужой утробный рык проникает до самого нутра и как горячо всё пульсирует внутри, когда Чонгук снова изливается в него.
Чимин растекается по Чонгуку, едва тот, обессилив, наконец разжимает свою стальную хватку, позволяя рукам соскользнуть по мокрой от пота спине Чимина и просто лечь на его дрожащие бёдра, даже не гладя. Чонгук так тяжело дышит под ним, что Чимин каждый раз поднимается и опускается на его груди, будто на волнах в линии прибоя, которые его раскачивают, укачивают, расслабляют, усыпляют. Чимин не замечает, в какой момент отрубается, будто кто-то щелчком выключателя гасит свет в его голове.
Когда он просыпается, за окном глубокая ночь. Он не может сказать, сколько точно времени; не помнит, где его телефон, но понимает, что Чонгука рядом нет. Поворачивается, с трудом оторвав тяжёлую голову от подушки, оглядывает тёмную комнату — никого. Он лежит под одеялом, заботливо укрытый и тщательно обтёртый; не чувствует ни боли, ни дискомфорта, только лёгкую пульсацию внутри. Она беспокоит, заставляя чуть елозить, потирать бёдра друг о друга, волноваться и снова искать взглядом Чонгука. Тот ведь не ушёл насовсем? Может быть, он в душе? Или на кухне? Или… Несмотря на течку и плохо функционирующие из-за этого мозги Чимин вспоминает о Баме, о котором Гук вспомнил раньше, поэтому силой воли заставил себя вылезти из кровати, оставив в ней спящего Чимина, которого крепко обнимал — он себя несколько часов подряд, даже не пробуя заснуть на бушующих из-за гона гормонах, уговаривал его отпустить, но никогда ещё тупо разжать руки не было так сложно.
Тем не менее, у него получилось это сделать, пускай и не с первой попытки. Он быстро сполоснулся, чувствуя себя дико неудобно в чужой ванной, которой воспользовался без разрешения, но не будить же ради этого Чимина? Оделся и спустился на свой этаж. Вывел на короткую прогулку Бама, который его заждался, покормил его и опять долго с собой боролся, чтобы уйти, потому что пёс по нему соскучился и никак не хотел его отпускать. Но у Чонгука Чимин не выходит из головы всё время, он двигается будто на автопилоте, постоянно думая о том, что тот сейчас спит в кровати, куда ему так хочется вернуться; что нужно его обнять, прижать к себе крепче, чутко сторожить его сон — и все эти навязанные гоном мысли и желания сильно выбивают из колеи. Но Чонгук им не противится: поздно, бесполезно, какой смысл? Он просто делает то, что говорит ему природа — он должен быть рядом со своим омегой и позаботиться о нём. Искренне извиняется перед Бамом, снова оставляя его одного и обещая вернуться утром, а сам идёт обратно к Чимину. Нет, не идёт, буквально бежит.
И в кровати его уже не находит.
Слышит льющуюся воду за закрытой дверью в ванную комнату и понимает, что просто ждать Чимина, пока тот моется, он не хочет, да и не может: запах Чимина настолько резкий, яркий, дурманящий, манящий, околдовывающий, что едва не врезаешься в него, переступая порог квартиры. Чонгук раздевается на ходу и в ванную заходит уже обнажённый: дверь оказывается предусмотрительно не заперта.
Чимин оборачивается, почувствовав сквозняк, но не услышав за шумом воды открытия двери, и тут же улыбается при виде Чонгука, беззастенчиво скользнув полным восхищения и желания взглядом по его голому телу. Он медленно поворачивается к нему всем корпусом, приваливается лопатками к запотевшему стеклу и поднимает руки, раскрывая свои объятия, приглашая Чонгука в них, без слов, одной только улыбкой говоря: «я так скучал, иди ко мне скорей». И Чонгук понимает, что сам едва с ума не сошёл из-за вынужденной разлуки всего-то на максимум полтора часа, но даже они показались бесконечной пыткой.
Чимин не успел полностью восстановиться и полноценно отдохнуть, но каким-то невероятным образом у него открывается второе дыхание, и он не чувствует ни усталости, ни слабости, только прилив возбуждения от столь желанной и необходимой близости с Чонгуком. Он податливо тает и гнётся в его руках, подставляется, подмахивает, позволяет кусать себя сзади за плечи, шею, кошачье место; не просит Чона быть нежней и хотя бы чуточку сдержанней — Чимин не знает, сможет ли выдержать его напор, но не просит его остановиться.
Он начинает это делать только на следующий день, который, после долгого сна до полудня, они начинают в кровати, снова друг до друга дорвавшись, будто в первый раз. И Чонгук, словно нисколько не устав за вечер и ночь, заставляет Чимина метаться, задыхаться и скулить под собой. Чимин вцепляется в смятые простыни до побелевших костяшек пальцев, мотает головой, уронив её вниз, с трудом удерживая приподнятыми бёдра, и если бы не руки Чонгука, надёжно фиксирующие его в этом положении, он бы уже давно обессилено растёкся по кровати.
В этот раз для Чимина всё иначе: дольше, мучительно слаще, каждое уверенное движение Чонгука крадёт и так прерывающееся от ритмичных толчков дыхание, и внутри всё невыносимо горит, пульсирует, уже почти жжётся. И вместо того, чтобы, как обычно, просить Чонгука не останавливаться, побуждая его ещё жестче вколачиваться в его тело, Чимин начинает бессознательно хныкать, переполненный уже до краёв, до отказа, в голове: «нет, нет, нет», плачет: «я больше не могу». А его тело, будто не слушая его, только сильнее сдавливает член Чонгука, затягивая внутрь; подаётся навстречу, ища ещё более плотный, максимальный контакт, не оставляя им обоим никакой другой возможности, кроме как снова встать в замок. И Чимин забывается в болезненном, спазмическом оргазме, которого ждал так долго, но который не принёс никакого облегчения, а только будто ещё сильнее раздразнил нервные окончания.
Чимин совершенно точно переоценил свои возможности, но его тело, которое наконец обрело долгожданную свободу спустя шесть лет планомерного подавления и истязаний, и его природа берут своё, снова и снова толкая его в объятия Чонгука. И тот постоянно слышит жалобные стоны и скулёж, срывающееся с его искусанных, опухших губ, но это всё равно «да», «ещё», «не останавливайся», потому что Чимин сам тянется к нему, притирается, соблазнительно прогибается, позволяет делать с собой, что угодно и в какой угодно позе; активно течёт и бурно кончает, стоит только чуть сильнее сжать пальцы на его члене.
И для Чимина вся суббота проходит в каком-то одуряющем полузабытье: он едва ли помнит, что они делали, сколько раз; ели ли они, говорили ли о чём-то — всё как в тумане, сквозь который лишь обрывками прорываются кусочки картинок порнографического содержания, в которых так или иначе фигурирует Чонгук и отдельные части его тела. Рано утром в воскресенье Чимин просыпается совершенно разбитым, по сигналу будильника, который, слава Богу, поставил ещё в пятницу, когда за Инсоном приехали бабушка и дедушка, чтобы забрать его к себе на выходные, и они заранее договорились, во сколько привезут внука обратно.
Чимин поворачивает голову и видит Чонгука, спящего рядом: его тяжелая рука, покрытая татуировками, покоится на животе Чимина, ярко контрастируя на фоне его светлой кожи. И у него тут же сходит волна горячих мурашек по телу — от того, как приятно ему находиться в объятиях спящего Чонгука, такого непривычно расслабленного и словно беззащитного. Зная, что может его разбудить и что не может этого допустить, Чимин всё равно не удерживается и осторожно убирает спавшие волосы с его красивого лица, любуясь им, желая растянуть эти мгновения. Но ему приходится встать — вырвав перед этим глупо трепещущее сердце и оставив его на подушке рядом с продолжающим крепко спать Чонгуком. Кажется, ненасытный Чимин и случившийся гон его всё-таки вымотали.
Чимин двигается очень осторожно, выбираясь из-под чужой тяжёлой руки. В теле предательская слабость — будто получив своё, оно полностью удовлетворилось и самоудалилось, оставив его одного разбираться с последствиями. Ну что ж, он это заслужил, учитывая, как обращался со своим организмом все эти годы. И надеется только, что расплатился сполна — на ещё ближайшие лет пять минимум.
Накинув только шелковый халат, Чимин находит аптечный пакет с подавителями, которые Чонгук купил в пятницу, и идёт сначала на кухню, чтобы включить кофемашину, а потом в ванную. Споласкивается, останавливается перед зеркалом и равнодушно, будто видит в нём не себя, пересчитывает все оставленные Чонгуком метки и засосы на своём теле. На шее и плечах их больше всего — придётся надеть водолазку с глухим воротом, чтобы всё это скрыть. Но синяки под глазами так просто не спрячешь. От беспокойства мамы будет не спастись. Ладно, скажет, что засиделся за работой допоздна — проверять никто не будет, а звучит правдоподобно и убедительно. До рождения Инсона Чимин был хроническим трудоголиком, даже худшим, чем Юнги.
Чимин возвращается на кухню, безотчётно поглаживая пальцами метки на шее, которые, хоть и выглядят ужасно, не болят и не приносят никакого дискомфорта, в отличие непроходящей пульсации и тянущей тяжести внизу живота. Чимин садится за барную стойку, пытаясь найти то положение, когда задница не так саднит и беспокоит. Пьёт кофе и смотрит на лежащий перед собой пакет.
Ему тошно от одного его вида, даже кофе удаётся проглотить с трудом — будто пьёт безвкусную грязь. Морщится, отставляя чашку в сторону, и открывает пакет. Ищёт по знакомым названиям то, что ему подойдёт наверняка, и замирает с уже открытой упаковкой в руках. Вспоминает, как Чонгук просил его больше подавители не пить, и колеблется, хоть и знает, что выбора у него нет. Даже если он сам не хочет, ему придётся: Юнги возвращается сегодня, и к этому времени от его течки не должно остаться и следа. В противном случае… Чимин даже не хочет об этом думать, не то что представлять.
Это мог бы быть идеальный вариант: лечь под мужа, чтобы выдать чужого ребёнка за его, но Чимин не может. Не из-за моральных принципов: ему всё равно уверенно гореть в Аду за всё, что он делал и продолжает делать. А из-за того, что не сможет себя заставить это сделать, даже если напьётся до полувменяемого состояния, ничего не будет соображать и вряд ли что-то ощущать. Хотя нет, отвращение, неприязнь и ярость никуда не денутся, а Юнги сношать его бесчувственное тело вряд ли станет, но проверять Чимин не хочет. Может быть, за эти годы он довёл своего мужа до той степени отчаяния, когда ему сойдёт и так, лишь бы Чимин получить; лишь бы испытать удачу и повязать его в надежде, что тот от него забеременеет. Новорождённый малыш привяжет Чимина к нему и их семье прочнее любых кандалов — Чимин не сможет уползти, не отрубив себе ноги.
Он знает, что подавители, если зачатие уже произошло, могут спровоцировать отторжение оплодотворённой яйцеклетки. И не знает, чего ему стоит их закинуть в свой рот дрожащей рукой и заставить себя через силу проглотить. Капсулы хотят выйти наружу, и Чимин сидит, закрыв глаза и не дыша, не позволяя подняться нервной, психосоматической рвоте. Слёзы уже текут по щекам, и Чимин сердито стирает их руками, ругая себя, запрещая себе плакать. Потому что разве это не его выбор? Он всё это начал, он это допустил, захотел. Написал Чонгуку, заставил его прийти, позволил ему себя повязать. Значит, Чимину всё и заканчивать.
Он медленно выдыхает и, поставив локти на стол и закрыв лицо руками, застывает в этой болезненной, сгорбленной позе. Что он творит? Что он наделал?.. О чём вообще думал?! Но дело уже сделано, назад не вернуться и всё не переиграть. Чимин может двигаться только вперёд, понятия не имея, что его ждёт. Но единственное, чего ему сейчас хочется, — это просто лечь на столешницу и разрыдаться.
***
Чонгук просыпается в постели в одиночестве, не чувствуя рядом желанного тела. Слепо шарит рукой по кровати, но никого не находит. Сонно приоткрывает глаза и оглядывается: в разворошенной кровати только он, в спальне тихо и пусто. Мозг ещё не проснулся, Чонгук окончательно не пришёл в себя после всего, что с ними происходило за эти две ночи, но сердце будто встревоженно начинает биться чуть чаще. Чонгук сразу же садится в кровати, и первое, что приходит в голову: Чимин же не мог сбежать? Это ведь его дом. Но воспоминания обо всём, что произошло; то, как Чимин себя вёл; что делал и говорил, заставляют быстро забыть обо всём ненужном и неважном, переключившись на звуки, доносящиеся из глубины квартиры. Чонгук находит где-то в углу спальни свои боксеры и джинсы, которые, кажется, валялись там бесхозно все эти дни. Натягивает, потому что больше нечего, а просить у Чимина какие-либо домашние вещи не хочется: в Чиминовы он вряд ли влезет, а брать вещи его мужа не станет из принципа. Подхватывает с пола и водолазку, но надевать не спешит, просто несёт её в руках, выйдя из спальни и направляясь в сторону гостиной и кухни, где, судя по звукам, и находится Чимин. Возможно, тот встал раньше и пошёл делать кофе: кофеин им сейчас обоим не помешает. Но то, что Чонгук видит по итогу, вызывает лишь волну липких мурашек по спине и затылку. И что-то ему подсказывает, что ничего хорошего не происходит. Чимин жалеет о том, что произошло? Он не выглядит жизнерадостным или хоть немного счастливым. Чонгуку это не нравится. Тошнота вдруг подступает слишком неожиданно и стремительно. — Что-то случилось? — осторожно спрашивает Чонгук, подойдя совсем близко, рискуя, но ничего не может с собой поделать, когда видит Чимин таким. Но тот ничего не отвечает, только вскидывает какой-то усталый и безнадёжный взгляд. И где-то на дне этих карих глаз, Чонгуку кажется, виднеется что-то вроде вины. Но за что? И ответ не заставляет себя долго ждать. Стоит только чуть внимательнее оглядеться, чтобы заметить блистер с отсутствующими несколькими капсулами и коробочку от него. Ту самую, одну из нескольких, которые Чонгук лихорадочно скупал в аптеке. Подавители. Внутри мгновенно жжётся, скручивается, обжигает и разъедает. Сердце колотится, как заведённое, а на языке скапливается горечь. Чимин же не мог? Нет. Не после всего, что между ними произошло. Не после того, как Чонгук умолял его больше никогда этого не делать. Нет. Он не может поступить так подло. И самый страшный сон будто становится явью. Чимин сожалеет. Иного в воспалённую от резкой обиды голову Чонгуку не приходит. Хочется раскрошить зубы в пыль, а кулаки разбить в кровь. Закричать, сорвав голосовые связки. Почему так больно? Почему? Он ведь понимал все риски. Знал ведь, что так может быть. Так почему же сердце так обливается кровью, захлёбываясь? Чимин не его омега. Как бы сильно Чонгуку ни хотелось обратного, но всё именно так. И внутренности разрывает на части, разбрасывая кровавыми ошмётками к ногам. Тошнит. Чонгука определённо тошнит. Но как реагировать на всё это, он не знает. Не может определиться и вычленить нужную ему эмоцию в этом удушающем водовороте чувств. Хочется импульсивно закатить скандал, выплеснув всё, что так неприятно разъедает изнутри. Но отголоски здравого смысла, которые, видимо, всё ещё живы где-то на подкорках сознания, твердят сперва спросить, уточнить, убедиться в том, правильно ли он всё понял; не ошибся ли в своих выводах; не поспешил ли он их сделать. И выходит что-то смешанное… — Что это? — будто не своим голосом спрашивает Чонгук, отойдя на полшага назад от Чимина и подцепив пальцами тот самый блистер со стола перед Чимин. — Скажи мне, что ты не пил их сейчас? — с какой-то детской, наивной надеждой спрашивает, а голос срывается. Скачет от низкого, сиплого к более высокому и резкому. Чимин запрокидывает голову назад, не закрывая глаз, упрямо сопротивляясь слезам, которые уже щиплют в переносице, но он не позволяет им появиться. Он запретил себе плакать. И поэтому его взгляд, когда он наконец переводит его на Чонгука, абсолютно ничего не выражает — ему приходится подавить и похоронить все свои эмоции и чувства, чтобы не сорваться. Он не может их вынести. — Мне нужно время, — отвечает он бесцветно и больше ничего не добавляет. Что бы он ни сказал, его это никак не оправдает, и он прекрасно это понимает. И если Чонгук думает, что одному ему сейчас тяжело и тошно, то он глубоко ошибается. Ещё можно поспорить, кому из них больней, но у Чимина нет сил на споры и выяснение отношений — у него вообще ни на что нет сил. И хорошо бы Чонгук просто молча развернулся и ушёл, позволив ему выдохнуть. У него осталась всего пара часов, прежде чем приедут родители Юнги и привезут Инсона. Он уже вызвал раньше клининговую компанию, доплатив за срочность. Но самое сложное — не выдраить квартиру так, чтобы ни намёка не осталось на пребывание здесь Чонгука, а самого себя привести в порядок и натянуть обратно механическую улыбку. Сложнее всего сыграть свою безупречную роль идеального супруга и отца до конца — если правда всплывёт наружу сейчас, это будет конец всему. — Пожалуйста, просто уходи, — глухо произносит Чимин, отворачиваясь от Чонгука, больше не выдерживая смотреть на него. Почему он чувствует его боль, как свою, когда видит её на его лице, в его глазах? Чимин ненавидит себя за то, что он сделал — не лёг под Чонгука, а причинил ему эти страдания. Надо было сдохнуть, а не молить о помощи. Может быть, действительно стоит закончить всё именно так? Чимин трясет головой. Нет, это всего лишь секундная слабость, которая пройдёт. Ему нужно сосредоточиться и не похерить всё, что с таким трудом удалось сохранить за эти годы. Он не знает, сможет ли сохранить и удержать Чонгука… не после того, что он только что сделал. Чонгук не верит тому, что слышит. Нет, он, конечно же, всё понимает. Он обещал дать Чимину время, и до этого момента стойко держал своё обещание. Но то, что случилось между ними за эти два дня… Так нельзя. Может, он и сам виноват, что пришёл, зная, понимая, чем это всё может для них обоих закончиться; зная, что их чувства взаимны, а у Чимина течка и… Последствия были неизбежны. Они оба это знали. Но сейчас Чонгук не может совладать со своими эмоциями и трезво оценить ситуацию, всё взвесить и прийти к логическому выводу, что так действительно надо. Надо ещё подождать, потому что всё случилось слишком неожиданно, спонтанно, не вовремя. А потому его захлёстывает, и он срывается: — То есть это всё? Вот так просто? Гонишь меня? — дышит часто, желваки ходят ходуном, а руки не знают, куда им деться, и неустанно лезут в волосы, сжимая их у корней, чтобы хоть этой крошечной болью тормознуть себя, одёрнуть от того, что может сорваться с губ дальше, в порыве, на эмоциях. — Ты… — вырывается порывистый выдох. Чонгук яростно облизывает губы и не может продолжить: слова застряли в глотке, которую всё сильнее стягивает от… разочарования? Кажется, ему тоже нужно время, чтобы всё переварить, осмыслить, принять и определиться, чего он хочет: взять себя в руки и терпеть это дальше, упорно ждать чего-то, чего может и не случиться — никто никаких гарантий ему не давал, он лишь сам так решил, надеясь на «долго и счастливо»; или всё же отпустить Чимина, не ждать, не надеяться, не мучить его тем, что Чонгук чего-то от него ждёт; не вгонять Чимина в подобного рода положения; дать себе возможность забыть. А сможет ли он? Уверен, что уже никогда, но ситуация, с какой стороны ни посмотри, паршивая. Он всё ещё стоит на кухне, глядя то на Чимина, то куда угодно, лишь бы не на него. И будто ждёт, что весь этот ужас закончится и окажется лишь плохим сном, от которого его пробудят такие желанные, сладкие губы напротив, нежные, трепетные касания, как днём ранее. Но не происходит ровным счётом ничего. Чонгук не просыпается, как бы того ни хотелось, а сталкивается с болезненной действительностью. Чимин смотрит на Чонгука, ждёт, что тот что-то скажет, но слышит лишь тишину, тяжёлую и давящую, как тонны воды. Чимин может ничего не говорить, отпустить Чонгука без объяснений, дать ему уйти, перестав его мучить этой неопределенностью, бешеными эмоциональными горками, с которых они оба упрямо не хотят сходить. Но у Чимина не получается промолчать. Хотя следовало бы. — Я не могу от него уйти, понимаешь? — глухо произносит он. — Я заставил его подписать брачный договор, когда он… — Чимин не продолжает. Причина уже не важна. Важно другое: — Если я подам на развод и расторгну договор, он заберет Инсона. Я не могу… не могу сейчас, мне нужно время, я должен всё уладить, прежде чем… — сбивается и опускает глаза на судорожно сцепленные замком руки. — Прости. Мне не следовало… это всё начинать. Я не должен был позволять всему зайти так далеко… прости, Гук-а. И Чонгука будто окатывает ледяной волной. Он оказался прав: Чимин жалеет. Жалеет обо всём, что случилось. Чёрт. Да что ж так больно-то? Почему так сильно хочется по-детски расплакаться и упасть обессиленно на пол? Но Чонгук не может винить только Чимина. Он тоже виноват: зная всё, всё равно пойти на это, пойти дальше, переступить ту самую запретную черту, окунуться в этот чёртов омут, из которого, кажется, нет выхода. Чонгуку нечего сказать, слов просто не находится. Где-то на дне сознания он понимает Чимина, понимает его решение и даже может оправдать, приняв всё то, что тот ему только что сказал. Но прямо сейчас слишком сильно болит: слова Чимина будто прожгли дыры в его груди. Чонгук крепче сжимает кулаки, сглатывает колючий ком в горле и произносит уже куда тише и словно смирившись с положением дел: — Видимо, мне тоже нужно время… Бросает последний, переполненный болью взгляд на Чимина, будто старается запомнить каждую черту, отпечатать его силуэт в памяти навсегда, запомнить всё в мельчайших деталях перед тем, как уйти — не хочется верить и думать, что навсегда… И дольше Чонгук не выдерживает. Не переживёт очередного ответного взгляда Чимина, его глаз, полных сожаления, и выражения лица, лишенного всех красок. Чонгук отрывается рукой от столешницы, в которую недавно вцепился мёртвой хваткой, будто она его спасёт или удержит от неминуемой гибели, и отходит. Натягивает быстро на себя водолазку, не заботясь о своём внешнем виде. Где-то в широком коридоре находит свой бомбер и даже не пытается обуться: просто хватает всё с пола и выходит быстро из квартиры, сбегая, хлопнув дверью. И вместе с этим оглушающим звуком внутри что-то ломается с треском. Звенит и царапает живую плоть. Так надо… Так должно было быть. Просто так упорно не хотелось в это верить. Чимин вскакивает, когда слышит открытие двери: хочет броситься следом за Чонгуком, остановить его, удержать, схватить, обнять крепко-крепко, насколько хватит сил, и молить о прощении, умолять не уходить, не бросать его; дать обещание, нет, клятву, что он обязательно всё решит, в самое ближайшее время; и если Чонгук готов принять и Чимина, и его сына в свою жизнь, они сразу переедут к нему, без сомнений, без отлагательств. Но вся эта картинка рушится у Чимина перед глазами, когда тишину, словно выстрелом, разрывает хлопок двери, за которой Чонгук стремительно скрывается. А Чимин, как оказывается, так и не смог сдвинуться с места, будто прирос к нему намертво. Конечно же, так легко и просто, как он успел себе представить, не будет. Чимин не может себе позволить подобного безрассудства: не будь брачного договора, в мировом суде со стопроцентной вероятностью он бы выиграл дело в свою пользу, забрал Инсона и ушёл… Инсон… Чимин опять мысленно спотыкается, когда пытается хоть как-то заранее подготовить их разговор. Не знает, как объяснить правильно своему сыну, чтобы тот понял его, наименее травматично пережил всю эту ситуацию… Это вообще возможно? Объяснить ребёнку, почему его родители больше друг друга не любят? Что его это никоим образом не касается; что и Чимин, и Юнги всегда будут любить его, не только на словах? Что у Инсона будет другой отец? Что со своим родным он сможет видеться лишь изредка, когда выпадет возможность и совпадут графики? Чимин медленно оседает обратно на стул. Всё ещё не плачет, хотя чувствует, как сильно, невыносимо ноет и пульсирует развороченное нутро. Последние слова Чонгука, прозвучавшие, как прощание; выражение его лица, его взгляд… Это ведь конец, верно? Чимин знает ответ. И он получает подтверждение своим худшим опасениям в тот же день. Ближе к вечеру Чонгук отправляет ему последнее сообщение: «Извинись перед Инсоном за меня и скажи, что мне жаль, но я больше не смогу заниматься с ним фортепиано. Вам придётся найти другого репетитора». Чонгук блокирует телефон, включая режим «не беспокоить», будто бы Чимин станет ему отвечать или вообще что-то писать. Старается ни о чём не думать, отключить голову, заглушить кровоточащее сердце… умереть, наконец. Но не выходит ничего из перечисленного. Кажется, самое время откупорить подаренную коллегами на прошлое Рождество бутылку коллекционного виски. Чонгук всё думал, что для неё всё никак не найдётся подходящий повод. Но вот он и нашёлся. А Чонгук, похоже, потерян навсегда.
