Love me wrong

— Не хочу! Не буду! Нет! Не хочу! Чимин впервые сталкивается с настоящей истерикой у Инсона. Не его обычными капризами, наигранным плачем и театральными драматическими страданиями — нет, с самой настоящей, до синих губ из-за нехватки кислорода, трясучки и эмоций, которые выливаются неконтролируемым потоком. Юнги пребывает в таком же ступоре, как и Чимин, потому что такой реакции от уравновешенного Инсона не ждал никто: Юнги только предложил самому позаниматься с сыном музыкой, раз уж так вышло, что у Чонгука пропала возможность проводить занятия, о чём Чимин сообщил мужу, не вдаваясь в подробности, а Инсон наотрез отказался. Сказал, что хочет заниматься только с Чонгуком и ни с кем больше. И когда Юнги, допустив фатальную ошибку, попробовал надавить на него своим взрослым авторитетом, предоставив всего два варианта выбора: или занятия с ним, или они наймут другого репетитора, — Инсон устроил им это впечатляющее представление: валялся по полу, бился в истерике, задыхался, кашлял и начинал по новой. — Что ты с ним сделал? — спрашивает Юнги мрачно, уставившись на Чимина. Тот сам не свой последнюю неделю. И для Юнги всё очевидно: Чимин в своём нестабильном состоянии по чёрт знает какой причине взаимодействовал с их сыном всё это время, и вот к чему это привело. — Это ты сделал, — огрызается Чимин, — я принесу успокоительное, — разворачивается и уходит, даже не пытаясь Инсона как-то успокоить: он уже не один раз пробовал за последние четверть часа, но без толку. Раз Юнги такой умный и замечательный отец, пусть сам их сына возвращает в адекватное состояние, какими угодно методами и способами. Чимин уверен: Инсон успокоится и без таблеток. Но рисковать не хочет. Пьёт двойную дозу транквилизаторов сам, прежде чем набрать ещё воды в стакан и вернуться в гостиную. Юнги с Инсоном на ковре, удерживает его силой, не давая вывернуться и продолжить колотить по полу руками и ногами, и что-то тихо говорит ему на самое ухо — Чимин слышит только удушливые, надрывные рыдания сына. Присаживается рядом на диван и ждёт, когда Юнги заберёт у него таблетки и стакан, чтобы помочь Инсону их запить. Тот, ясное дело, мотает головой, ничего пить не хочет, но нос у него заложен, дышать закрытым ртом он не может, поэтому ему приходится сдаться. Он громко икает, подозрительно быстро затихает, и Юнги молча вытирает рукавом домашней рубашки его зареванное, багрово-красное лицо. Поднимает глаза на Чимина, и тот прямо встречает его взгляд — с ещё большим холодом и презрением, чем когда-либо позволял себе смотреть на своего мужа. Юнги видит все перемены. Он их чувствует. И они его не радуют. Вызывают лишь ещё больше напряжения и тревоги. Ещё больше вопросов, на которые он вряд ли получит ответы. Чимин полностью от него закрыт: от Чимина не добиться ни слова, ни заученной улыбки. Всю эту неделю он вечно в себе, периодически выпадает из реальности, и оставлять Инсона на него было плохой идеей. Надо было взять в школе больничный и отправить сына к родителям. Но что сделано, то сделано. Результат налицо. — Так, молодой человек, — говорит Юнги, подхватывая на руки Инсона и поднимаясь вместе с ним с пола, — пойдём умываться и приводить тебя в порядок. Он бросает последний взгляд на Чимина, который глаз с него не сводит, как хищник, готовый атаковать сразу, как только неосторожно повернёшься к нему спиной. Юнги рискует. С Чимином он разберётся позже. Сейчас ему нужно позаботиться об Инсоне, раз Чимин этого сделать по каким-то причинам не в состоянии. Как только они уходят, Чимин откидывается на спинку дивана и закрывает глаза. Ему кажется, что Инсон только что выплеснул все свои переживания за них двоих. Он чувствует опустошение. Ещё большее, чем с того дня, как Чонгук ушёл. Чимин так и не решился ему написать или позвонить. Он со страхом каждый раз выходил из квартиры, боясь столкнуться с Чонгуком в лифте, в холле, на улице… Надо было послушать Юнги и отдать Инсона бабушке и дедушке, тогда необходимость выходить из дома отпала бы сама собой. Но Чимин же упрямый. Он убеждает себя, что сильный; что он со всем справится; что он уже перевернул страницу, на которой были они с Чонгуком, и продолжения у этой истории больше нет — они стёрли возможный счастливый финал, слишком торопясь долистать книгу до конца. Если бы не эта течка, всё могло бы сложиться иначе. Но ничего уже не исправишь. Чимин ни в чём Чонгука не винит, только себя. И тем не менее его решимости закончить всё с Юнги это не убавило. С Чонгуком или без, но Чимин завершит эти невыносимые отношения, даже если цена будет слишком велика — он её заплатит. Он готов уже на всё, даже отрубить себе закованные в кандалы ноги, чтобы уползти — как можно быстрее и как можно дальше отсюда. Юнги и Инсон долго не возвращаются. Успокоительное неминуемо действует, и сына ожидаемо клонит в сон. Юнги относит его в спальню, укладывает в кровать. Чимин не сходит с дивана. Ему некуда бежать, негде прятаться, он загнан в угол. И когда появляется Юнги на пороге гостиной, Чимин неосознанно сжимает кулаки. Старается контролировать себя настолько, насколько возможно, чтобы не сорваться. Он ничего этим не решит, сделает только хуже. — Давай поговорим, — говорит Юнги, присаживаясь на подлокотник кресла напротив. Он спокоен и расслаблен, как и всегда, и Чимин ненавидит это отсутствующее выражение на его лице. Иногда ему хочется сделать какую-нибудь глупость, сделать Юнги по-настоящему больно, чтобы увидеть хоть одну эмоцию; чтобы вспомнить, что Юнги тоже человек. Хотя зачем это Чимину? Ему намного проще думать о своём муже, как о чудовище, который запер его в этой заколдованной башне и насильно удерживает в неволе. Но весь парадокс в том, что это сделал с собой сам Чимин. Юнги был согласен на всё, что бы Чимин ему ни предложил тогда, лишь бы сохранить их брак, их семью. Он наступил себе на горло, переступил через себя, свои принципы и чувства, подписав брачный договор — документ, который давал Чимину больше гарантий, уверенности и вызывал больше доверия, чем всё, что бы Юнги ни говорил и ни делал. Этот договор составил и заставил подписать Юнги Чимин. — Я устал, — коротко сообщает Чимин. И это ответ на вопросы «что с тобой?», «что происходит?» и прямое заявление, что начинать и тем более продолжать этот разговор он не будет. У него нет сил — уже вообще ни на что. Даже на то, чтобы быть для Инсона хорошим папой. Он исчерпал весь свой ресурс, существуя все эти дни в полусонамбулическом состоянии. — Я вижу, — тихо произносит Юнги, не сводя с Чимина внимательного, изучающего взгляда. В нём нет агрессии, осуждения, как нет и нежности, и заботы. Юнги лишь осматривает его, как врач-терапевт на приёме, чтобы поставить правильный диагноз, назначить предварительное лечение и забыть об очередном пациенте и его проблемах, которые его по факту не касаются. — Давай возьмём в школе больничный на две недели, Сон-и побудет с моими или твоими родителями, а ты поедешь и отдохнёшь куда-нибудь, выбери любую горячую путёвку. О деньгах и работе не думай — я обо всём позабочусь. Чимин мрачнеет. — Нет, — отрезает он. Юнги теряется, не понимая, почему он отказался так категорически от варианта, который, он был уверен, действительно поможет. — Я никуда без Сон-и не поеду. — Если возьмёшь его с собой, толком не отдохнёшь, — замечает Юнги. — Значит, я не еду. Юнги какое-то время молчит. Чимин тоже. Ему вообще говорить не хочется — не только с мужем, а вообще ни с кем. Даже с Хосоком, который, вероятно, по просьбе Юнги всю неделю тщетно пытался вывести его на диалог и ненавязчиво узнать, что случилось. — Что будем делать с репетитором? — меняет тему Юнги. — Не знаю, — Чимин устало ведёт рукой по волосам и оставляет ладонь на затылке. Голова такая тяжелая, будто полна мыслей, но их нет. Чимин запрещает себе не только чувствовать, но и думать. — Ты звонил этому Чон Чонгуку? Его ведь так зовут? — Юнги ищет варианты решения проблемы, в то время как Чимин занят тем, что заранее всё отвергает и отрицает. Не хочет ничего решать. — Может быть, его оплата не устраивает? Или ещё что-то? Уверен, с ним можно договориться. Раз Сон-и он так понравился, и играть он стал действительно намного лучше. — Он не может, — отвечает мрачно Чимин. — Дай мне его номер, я сам с ним поговорю, — говорит Юнги, и Чимина самого, как Инсона получасом ранее, чуть не накрывает истерика. Чёрт возьми, он с трудом Чонгука выгнал, для чего пришлось себе сердце из груди вырвать, а Юнги хочет вернуть его обратно?! Знал бы он, кого так стремится привести в их дом; знал бы, что в этом самом доме Чонгук и Чимин делали чуть больше недели назад, пока Юнги был в командировке… Чимин резко выдыхает. У него нет ни одной причины Юнги отказать, иначе это будет выглядеть совсем подозрительно. Поэтому он кивает: — Хорошо, но уже поздно, лучше ему набрать завтра. — Конечно, — соглашается Юнги. И утром, как только они встают и садятся завтракать, Чонгуку набирает. Чимин сидит рядом с Инсоном и кормит его сам, потому что тот совсем раскис, и каждый завтрак превращается в пытку. Но поесть ему нужно, и Чимин терпеливо, ложку за ложкой, уговаривает его жевать и глотать. Мельком думает о том, что сам сейчас выглядит не лучше. Последние дни он вообще ничего не ест, не может, живёт только на кофеине, и жалеет, что бросил курить после школы, когда занялся спортом. Сигареты бы улетали пачками каждый день только так. Юнги слушает гудки. Чимин смотрит в тарелку Инсона, не смея поднять головы. Вряд ли он услышит голос Чонгука, но всё равно не уверен, что справится, просто зная, что он говорит сейчас с Юнги. Но не с ним, не с Чимином. — Доброе утро, — говорит Юнги, как только слышит неопределённое «слушаю?» — Чонгук не знает, кто звонит ему с незнакомого номера, может быть, что клиент или кто-то из сотрудников по работе. — Меня зовут Мин Юнги, я отец Мин Инсона, Вы занимались с моим сыном фортепиано. Инсон тут же вскидывает голову, сразу поняв, с кем говорит отец. Видя, как вспыхивает затаённая надежда и робкая радость в его глазах, Чимин хочет закрыть лицо руками и разреветься. Но вместо этого он набирает новую порцию еды, просит сына не отвлекаться и продолжает его кормить. Инсон быстро ест, крайне сосредоточенный на разговоре, от которого будто зависит его жизнь. — Прошу прощения, что беспокою Вас, но Вы действительно подходите нам, и нас невероятно радуют успехи Инсона. Поэтому я звоню узнать, есть ли возможность возобновить занятия? Мы можем обсудить любые условия и оплату, если дело в ней. Юнги привык вести деловые беседы. Он в принципе много лет работает в совершенствовании переговоров, когда не оставляет собеседнику никакой другой возможности, кроме как согласиться. Чимин не сомневается в том, что в любой другой ситуации Юнги бы без труда заставил Чонгука вернуться к репетиторству с Инсоном. Но Юнги не знает того, что знают Чимин и Чонгук. И по тому, как до сих пор сильно болит, Чимин точно уверен, что Чонгук не согласится. Им невыносимо друг без друга, но видеть друг друга будет ещё больнее. Чимин не знает, сколько должно пройти времени, прежде чем он перестанет засыпать на мокрой от слёз подушке, закусив её край, лишь бы домашние не услышали его скулёж. Чонгук выслушивает всё, непроизвольно нахмурив брови, и наконец отвечает: — Инсон-и очень талантливый мальчик, Вы можете им гордиться. Но я вынужден отказаться. Дело вовсе не в оплате, — страшно хочется грубо бросить, что ему вообще ни копейки не надо от их семьи и занимался он с Инсоном лишь из личного желания и удовольствия, абсолютно безвозмездно, но принимал оплату только для того, чтобы не вызывать подозрения или неловкости у Чимина. — Это по личным причинам. Прошу прощения, если это принесло Вам неудобства, — Чонгук извиняется и крепко сжимает челюсти, до ярко проступающих под кожей желваков. Он впервые разговаривает с мужем Чимина. Ему так и не довелось с ним встретиться лично: Чонгук занимался с Инсоном, когда Юнги был ещё на работе. И, наверное, это и к лучшему, потому что только от одного этого ровного, убийственно спокойного и поставленного тона Чонгуку хочется что-то разбить и взорваться противоположными эмоциями. Юнги ему неприятен, по совершенно понятным причинам. И как бы Чонгук ни старался быть объективен, он не может. Он ревнует, даже если знает, что между Юнги и Чимином нет ничего, кроме общего сына и брачного договора. Но тем не менее Чимин с ним, а не с Чонгуком. Как вообще всё докатилось до того, что ему звонит сам Юнги? Почему это происходит? Как Чимин это допустил? Чонгук такого совершенно не ожидал, даже если причина — снова — в Инсоне. Он думал, этот вопрос закрыт, и нет к нему дороги. Но это действительно происходит. Сам Мин Юнги звонит и по каким-то причинам уговаривает Чонгука вернуться к репетиторству с их с Чимином сыном. Конечно, знал бы Юнги всю правду, не звонил бы, а если и позвонил, то определённо по другому вопросу. И это только говорит о том, что Чимин до сих пор со своей ситуацией не разобрался. Но Чонгук на Чимина не злится. Ни капли. Он давно остыл, осмыслил, всё взвесил и выписал себе не одну знатную затрещину за свою импульсивность. Чонгук прекрасно понимает, что Чимину сложно и так же больно, как и ему, может быть, даже больше, а он повёл себя, как глупый подросток, не сумевший справиться с раздирающими нутро чувствами и обидой, вместо того, чтобы отнестись с понимаем к Чимину и обстоятельствам, которые он пока изменить не может, и с таким нужным им обоим терпением. Но и Чонгука за это нельзя винить. Как можно быть виноватым в том, что просто слишком сильно любишь? Здесь можно понять их обоих и также обоих и обвинить. Каждого в своём. Но нет только одного виноватого, или когда кто-то виноват больше, а кто-то — меньше. Просто так вышло. И назад уже не вернёшься, чтобы всё переиграть. И у Чонгука есть лишь один вариант: просто ждать и дальше. Всё равно никого другого он не хочет и не захочет. Ему нужен только Чимин. Но он не стал Чимину писать первым, хотя, наверное, следовало бы. В первые дни просто не мог, потому что рана была слишком свежа и кровоточила. А после, когда боль притупилась и позволила разуму взять верх над эмоциями, уже было не к месту. Чимину действительно нужно время. И Чонгук даст ему его сполна. В этот раз он поступит иначе: не будет навязываться, мелькать перед глазами, напоминая о себе и только всё усложняя. Хоть ему и невыносимо сложно и слишком тошно без Чимина, но он попросту не может с ним видеться после того, что между ними произошло, и продолжать вести себя так, словно ничего не было; соблюдать эту сраную дистанцию, когда руки выламывает от желания прикоснуться. И только поэтому он держится максимально далеко, всё чаще пропадая в гостях у Тэхёна, который прекрасно понимает его чувства, но не упустил возможности настучать по голове за потрясающий кретинизм. Хотя, с характером Тэхёна, это даже странно: сам возгорается, как спичка, от тех же мелочей, и с его импульсивностью ничто и никто не сравнится. Но, может, это как раз от того, что он лучше других понимает, каково это: наломать кучу дров из-за кипящей в венах крови. По лицу Юнги не один Чимин понимает, что Чонгук дал отказ. Инсон, хоть ответа Чонгука не слышал, только невнятное звучание его голоса, тоже всё понимает. Вскакивает из-за стола так внезапно, что Чимин роняет еду с ложки, и подлетает к Юнги, который такой прыти от сына тоже не ожидал, а потому упускает момент, когда Инсон выхватывает телефон у него из руки и отбегает с ним в сторону — рука Юнги ловит только воздух, а не локоть ребёнка. — Чонгук-ши! — почти кричит Инсон в трубку, убегая с телефоном в гостиную, чтобы создавать фору, пока опешившие родители очнутся, догонят его и телефон заберут. — Хён! — его голос звучит высоко и ломко, и хоть он вчера все глаза выплакал, опять начинает рыдать. Но Чонгук слышит и понимает каждое слово, которое мальчик торопится ему сказать: — Пожалуйста, возвращайся, не бросай меня! Я так скучаю по тебе! — по дороге Инсон теряет все гонорифики, но даже этого не замечает. — И по Бам-и! Я хочу с вами снова гулять! Почему ты пропал?! Почему не хочешь больше со мной заниматься? Почему ты не хочешь со мной дружить? Я что-то сделал?.. Обидел тебя?! Хён, прости, пожалуйста, я больше так не буду, пожалуйста, только… Юнги настигает Инсона первым. Забирает у него телефон, который тот от неожиданности выпускает, но потом начинает подпрыгивать, заходясь ещё более громким и душераздирающим плачем, и Чимин ловит сына в свои объятия. Подхватает на руки, крепко прижимает к себе и поворачивается к Юнги спиной, чтобы Инсон меньше вырывался. — Прошу прощения, — голос Юнги на том конце звучит ошарашенно и неверяще: он ещё не понял, что только что случилось и что вообще это было. — Я перезвоню Вам позже, Чонгук-ши. Очень извиняюсь. И он вешает трубку, не дожидаясь ответа. У него проблема серьёзней, чем попытка уговорить Чонгука передумать по поводу репетиторства: у Инсона опять истерика, а Чимин какого-то чёрта плачет вместе с ним, уже опустившись на пол, потому что стоять нет сил. И Юнги так и застывает посреди гостиной с телефоном в опущенной вдоль тела руке. Смотрит сверху вниз на своих мужа и сына, которые плачут так, будто кто-то умер, а сердце разрывается почему-то у него. И из шокового состояния выходит с минутной задержкой. — Мин-а… — он видит только светлый затылок Чимина и его вздрагивающую спину: тот держит Инсона крепко прижатым к своей груди, обхватив его обеими руками, и из-за его тела видны только босые ноги их ребёнка. Юнги ничего не спрашивает. Молча присаживается позади и обнимает Чимина со спины. Тот дёргается, пробует вырваться и, когда не получается, рявкает: — Не трогай меня! Не смей трогать меня! Инсон ревёт ещё громче — уже из-за того, что Чимин кричит, и он впервые слышит, как папа повышает голос: они ни разу за шесть лет не допустили, чтобы Инсон стал свидетелем хоть одной их ссоры. И Юнги, чтобы не усугублять всё ещё больше, до одури боясь, что Чимин совсем сорвётся и всё закончится очень плохо, подчиняется. Убирает руки, ещё какое-то время сидит рядом на ковре, не зная, что ему делать, а потом встаёт и молча уходит на кухню. Слышит плач, от которого его трясёт, что он понимает, когда проливает воду из графина, наполняя стакан. Упирается руками о край кухонной стойки, закрывая глаза; опуская голову; медленно выдыхая. Подавляет уже так привычно и безболезненно все свои эмоции и переживания и возвращает себе холодность ума. Приходит обратно в гостиную с таблетками и водой и садится на край дивана. Ждёт, когда Чимин успокоится, потому что Инсон уже затихает, выбившись из сил, а Чимина по-прежнему всего трясёт. Но пытаться забрать у него ребёнка Юнги и не пытается: только хуже сделает. Он уже понял, что лучше всего Чимина попросту не трогать, дав ему время. И спустя пару минут Чимина наконец отпускает. Он уже не стискивает Инсона так, будто от этого зависит жизнь его ребёнка, находящегося в смертельной угрозе, а он из последних сил старается его спасти. Чимин гладит его дрожащей рукой по волосам и целует в голову. Юнги молча за ними наблюдает, бездействуя. — Я не хочу в школу, — скулит Инсон, зарываясь лицом Чимину в грудь, цепляясь маленьким кулачком за его кофту. — Не хочу… — Хорошо, — выдыхает Чимин не своим, сиплым, надломленным голосом, — сегодня без школы. Инсона это успокаивает окончательно. Чимин поднимает на Юнги воспалённое и мокрое от слёз лицо, протягивает к нему руку, и тот отдаёт ему стакан, а потом таблетки. Чимин сначала даёт их сыну, а потом запивает следующую порцию сам. — Пойдём умоемся, — он ждёт, когда Инсон обнимет его за шею, чтобы вместе с ним подняться с пола. Они уходят в ванную, а Юнги остаётся, напряженно сцепив руки замком, опершись локтями о колени. Он берёт в руки телефон и предупреждает секретаря, что опоздает и что рабочее совещание пусть проводят без него. У него есть дела важнее. Поговорить с Чимином и разобраться в том, что, чёрт возьми, происходит. У Чимина уходит меньше четверти часа, чтобы уложить Инсона в кровать — тот уже вообще никакой и отрубается сразу, как Чимин укрывает его одеялом и целует в лоб. Через пульт он задвигает гардины на окнах, погружая комнату в полумрак, чтобы дневной свет не мешал сыну спать, и выходит из его комнаты, закрыв за собой дверь. Он знает, что Юнги не собирается на работу, потому что хочет поговорить. И лучше Инсону не слышать того, что они могут друг другу сказать. Чимин не пробует избежать разговора. Зачем? Юнги всё слышал. Всё видел. Вопрос лишь в том, какие выводы он сделал. Он садится в кресло напротив дивана. Юнги застыл всё в той же напряженной позе. Смотрит на него исподлобья, из-за спавших на лицо длинных волос, которые ещё не зачесал и не затянул в тугой хвост. Чимин устало откидывается на спинку и прикрывает глаза. Они по-прежнему горят: он не помнит, когда последний раз так плакал. Кажется, что семь лет назад, в ту ночь, когда пьяный Юнги признался ему, что был с другим омегой. Юнги молчит. Чимин тоже, не собираясь начинать первым. — Кто такой Бам? И почему вы гуляли вместе? — почему-то Юнги выбирает первым этот вопрос. — Собака Чонгук-ши, — ровно отвечает Чимин, не думая увиливать от вопросов. — Я отвожу Инсона в школу в то же время, что Чонгук-ши выгуливает Бама, поэтому мы прогуливались вместе иногда. И даже не врёт: последнее время они правда делают это редко. А то, что они каждый день выходили на прогулки раньше, Юнги знать не обязательно. — Он живёт где-то по-соседству? — уточняет Юнги. — Да. Тот кивает, принимая этот ответ. И снова повисает тишина. Чимин ждёт главного вопроса: «что с тобой происходит, Чимин? Что связывает тебя и этого Чон Чонгука?». Но его не следует. — Сон-и сильно привязался к своему репетитору, — вместо этого говорит Юнги, расстроенный и дезориентированный произошедшим. — Я этого не ожидал. — Я тоже, — глухо произносит Чимин, опуская голову. — Я позвоню ему вечером, — решает Юнги. — Если надо, встречусь с ним лично. Не хочу, чтобы Инсон бросал занятия музыкой или каждый раз бился в истерике. Чимин молчит. Он в ужасе от одной мысли, что Юнги преуспеет. И Чонгуку придётся вернуться. Он снова будет приходить к ним три раза в неделю, когда Юнги нет дома; оставаться наедине с Чимином и Инсоном; будет заниматься с ним целый час, а Чимину что делать? Он не сможет. Не сможет держать на лице маску, а свои чувства в узде. Не сможет находиться с Чонгуком в одном помещении и не думать о нём, обо всём, что между ними было; о том, что не должно повториться, как бы сильно он ни хотел обратного. Внутри его который день подзуживает мерзкий голосок: «ну же, Чимин, ты же уже своему мужу изменил, чего теперь стесняться? Встречайся с Чонгуком за его спиной, пока не можешь по-другому — никто тебя не осудит. А если осудят, плевать, это твоя жизнь, а не их». И Чимину правда хочется поддаться своей слабости. Уговорить Чонгука на эти нездоровые отношения, не оставить ему выбора, кроме как согласиться, лишь бы с ума не сходить из-за вынужденной разлуки. Но Чимин не может. Он не такой человек. Он уже допустил непоправимую ошибку, за которую теперь жестоко расплачивается, — второй не будет. Сначала развод, потом новые отношения, честные, открытые, уважительные, на равных, без притворства, вынужденных тайн и лжи. Когда Юнги уезжает на работу, пообещав вернуться домой пораньше, чтобы втроём с Инсоном куда-нибудь поехать поужинать вне дома, может быть, даже посетить парк аттракционов, чтобы немного сына взбодрить, Чимин, всё ещё будучи на взводе, несмотря на убойную дозу успокоительного, в порыве звонит своему юристу и требует: — Сколько ещё времени вам нужно? Я не могу больше ждать. — Чимин-ши, — пытается успокоить его адвокат, слыша по голосу, что Чимин не просто зол, а буквально кипит от ярости, — мы работаем, консультируемся с нашими иностранными коллегами, ищем варианты… — Вы занимаетесь этим уже не первый месяц, — рычит Чимин в трубку. Он устал быть понимающим и терпеливым. Если эти чёртовы бюрократические крысы, которые обличают чужие жизни в бумажки и придают им больше значения, чем живым людям, не начнут шевелиться, он приедет и заставит их плясать под дудочку на раскалённых углях. — И я только и слышу, что вы работаете без сна, в поте лица, не покладая рук, уже выбившись из сил, но результата не вижу никакого. — Мы уже обсуждали с Вами, — осторожно напоминает юрист, — что в вашем случае самый лучший вариант — это расторгнуть договор по обоюдному согласию, тогда… — Это исключено, — отрезает Чимин. Он знает, что мирно им с Юнги не разойтись. У них не было открытого диалога, потому что это стало бы объявлением войны, а Чимин ещё не готов её выиграть. Вот когда он точно будет уверен, что, вопреки всему, что бы Мин ни сделал, победит, тогда он поговорит с ним и попробует разрешить этот вопрос полюбовно. Хотя прекрасно знает, каков будет ответ и результат: Юнги плевать на Чимина, но Инсона он забрать не позволит. Самое страшное для Чимина, что, если по суду их сын останется с Юнги, тот может запретить им видеться. Чимин этого не переживёт. — Если до конца недели вы не предоставите мне готовое решение, я сделаю так, что работать вам больше будет негде ввиду вашего непрофессионализма и профнепригодности, — он понимает, что срываться на юристе неправильно, но не знает, как ещё донести до человека на том конце провода, что время вышло, как и закончилось терпение Чимина: оно держится на последних крупицах, которые вот-вот пропадут. — Чимин-ши… — слышит он неуверенное обращение и вешает трубку, закончив разговор по-английски, без всех этих расшаркиваний и «до свидания, хорошего вам дня». Это бы всё равно прозвучало как открытый посыл на хер. Чимин уверен, что юрист понял и без лишних слов его настрой. Всё, игры кончились. Чимин поставлен на грань выживания: ему больше не до осторожности, вежливости и понимания. Он пойдёт по головам, если придётся, но вернёт себе свою свободу. А если кто-то попробует забрать у него Инсона, он прикончит этого человека без колебаний и раздумий — если не физически, то сделает так, что жить он больше не сможет. В обед Чимин отвозит Инсона на кружок, на который тот сам захотел пойти, а потом едет в зал — первый раз за много лет. Его приезд неожиданный, и его тренер, который до сих пор там работает, смотрит на него, как на второе пришествие. Не спрашивает, почему Чимин вернулся, но искренне рад его видеть. Они болтают о жизни, кто как и чем занимался последние семь лет, что они изредка виделись и поздравляли друг друга с праздниками, пока разогреваются, растягиваются и готовятся к тренировке. Чимин тоже рад, что у его любимого тренера и хорошего друга как раз есть окно, чтобы провести с ним занятие. И лупит грушу и манекен до онемения в руках и звона в ушах, сбрасывая все напряжение, негатив, гнев, отчаяние, которые копились в нём не последние месяцы, а годы. За одну тренировку, ещё и без спарринга, конечно, это всё не выплеснешь, но Чимину под конец правда становится легче дышать. И он обещает, что будет посещать занятия регулярно, как только они с тренером подстроят друг под друга график.

***

Чонгук всё никак не может отойти от разговора с Юнги, во время которого Инсон вырвал трубку. Его слёзы и эти детские, невинные извинения и просьба вернуться разрывают Чонгуку душу в клочья. Этот ребёнок абсолютно ни в чём не виноват, но в итоге незаслуженно страдает. И если до этого момента Чонгук был категоричен в своём решении, то Инсон надломил его решимость. Чонгук уверен, что не сможет спать ночами, зная, что этот малыш там страдает, скучает. Ведь Чонгук тоже скучает. Настолько, что даже сам этого не ожидал. Чужой ребёнок стал буквально родным, и Чонгук готов горы свернуть, наступить себе на горло, предать свои чувства и принципы, лишь бы не видеть и не слышать больше надрывных детских рыданий. Дети не должны страдать из-за неразрешенных проблем взрослых, неважно, какими бы серьёзными, большими или глобальными они ни были. Бам мечется вокруг Чонгука, чувствуя его состояние. Тычется мордой ему в ладонь, чтобы его погладили: не знает, как ещё помочь, успокоить, поддержать. А Чонгук гладит пса по голове, смотрит в его медные глаза, полные искренности и такой неприкрытой любви. Знает, как сильно Бам с Инсоном подружились, словно оба друг в друге нуждались: как бы сильно Чонгук ни любил своего питомца и как бы хорошо о нём ни заботился, с детской, чистой, открытой, не фальшивой любовью это не сравнится. Там другая энергетика, другие эмоции, которыми животные так или иначе питаются. Но больше Чонгук думает не о том, что Бам лишился своего маленького друга, а об Инсоне, у которого и так нет друзей; и ему, удивительно, но не так легко сближаться с кем-то, и то, что это вдруг случилось с Чонгуком, только подтверждает то, что всё дело в собаке. Ближе к вечеру Чонгук всё же решается и отправляет Чимину сообщение: «Привет… Как там Инсон-и? Я хочу пригласить его на вечернюю прогулку с Бамом и в наше кафе. Это возможно?» — он спрашивает это с осторожностью, не рискуя ставить Чимина просто перед фактом, что намерен встретиться с его сыном и вернуться. С Чимином Чонгук тоже готов поговорить, и это не потому, что на него подействовала истерика Инсона. Он давно хочет всё объяснить, рассказать, разложить по полочкам и дать Чимину понять свои чувства, но это совсем не телефонный разговор. Ему нужны его глаза, чтобы видеть все ответные эмоции в них; чтобы слышать голос Чимина и понимать, что всё это не зря. Это будет сложно, очень, но это нужно. Им обоим. Всё зашло будто в какой-то тупик, из которого, кажется, нет выхода. И найти его они смогут только вместе, оставшись друг перед другом абсолютно открытыми, честными и искренними. Сообщение почти сразу показывается прочитанным, будто Чимин только сидел и ждал, когда же Чонгук ему напишет, и уже много дней подряд телефон из рук не выпускал. На самом деле это было не так. Чимин боялся, что Чонгук ему напишет. Напишет что-то такое, из-за чего он не только кое-как спать и даже кофе пить перестанет, а вообще жить. И Чимин открывает диалог совершенно случайно: хотел смахнуть с экрана уведомление, которое ему мешало, а в итоге на него нажал. Прочитал. Перечитал ещё несколько раз. И закрыл диалог, так ничего и не ответив. Ни вечером, ни на следующее утро, ни на следующий день. Он борется с собой, старается отвлечься на что угодно, загрузить себя какой угодно работой, лишь бы забыть, что Чонгук по-прежнему ждёт его ответ. И если бы не Юнги, который настойчиво порывается Чонгука вызвонить и уговорить вернуться обратно любой ценой, Чимин бы, наверное, так и не ответил. И даже сейчас, взяв в руки телефон, не знает, правильно ли поступает. Может быть, стоило оставить всё, как есть? Найти другого репетитора, который устроил бы Юнги. Сгладить всю эту ситуацию для Инсона, в самом деле поехав вместе с ним куда-нибудь отдохнуть на южное море. В конце концов уломать Юнги завести собаку — это бы точно помогло. «Привет» — начинает он привычно, но не добавляет уже ставшее привычным «Чонгук-а», — «извини, что долго не отвечал. Можем в любой день встретиться после твоей работы, как освободишься». Чимин может перенести свою тренировку или вовсе её отменить. Инсон не ходит на кружки и дополнительные секции — не хочет. Чимин пробовал его заставить, как и Юнги, но без толку. Преподаватели тоже только руками разводили, потому что физически Инсон на занятии присутствовал, но по факту нет: сидел, забившись куда-нибудь в угол, и ничего не делал, ни с кем не хотел общаться. Чимин правда не понимает, что с его сыном происходит; почему эта разлука с Чонгуком и Бамом так сильно на него повлияла? Они знакомы всего ничего, каких-то пару месяцев. А у Инсона будто случилась трагедия всей его жизни — он словно не двух своих друзей потерял, а обоих родителей. И это та причина, по которой Чимин соглашается на встречу. Он точно знает, что ничего плохого Чонгук Инсону не скажет и не сделает. Не уверен, но очень надеется, что тот сможет подобрать правильные слова и Инсона поддержать, как-то мягче подвести его к осознанию, что больше так часто видеться не получится. Может быть, услышав его слова, сам Чимин тоже перестанет так себя истязать. Чимин не говорит Инсону, что они встретятся с Чонгуком и Бамом — просто выводит его на прогулку. Не хочет его расстраивать ещё больше, если у Чонгука вдруг сменятся планы и их прогулку придётся отменить. Поэтому вместо прыжков до потолка от восторга Чимин наблюдает за тем, как его сын вяло, без энтузиазма обувается сам, потому что уже взрослый. Чимин поправляет на нём шапку и мягко гладит по лицу, стараясь утешить и приободрить улыбкой, но на Инсона она не действует. Не потому, что у него сильно подавленное состояние, а потому, что Чимин улыбается так, будто вот-вот заплачет: и Инсон видит не то, что Чимин хочет ему показать, а чувствует то, что от него пытаются скрыть. Чимин берёт Инсона за руку, выходит с ним из квартиры. Заходит в лифт и надевает солнцезащитные очки. Не по времени суток, не по погоде — солнца не было уже несколько недель, всё затянуло низкой облачностью. Но Чимину нужно скрыть верхнюю половину своего лица, воспалённые глаза, синяки вокруг них. Он даже не стал пытаться замазать их консилером — бесполезно. У него взгляд такой опустошенный, что любой совестливый человек бы попросту пристрелил его из жалости, как обречённое животное, чьи страдания может прекратить только смерть. Они выходят из лифта в холле. Чонгук и Бам, как и всегда, ждут их у противоположной стены. Бам чует их появление раньше, чем приезжает кабина. Начинает бешено стучать хвостом по полу, скулить и перебирать лапами, и впервые на памяти Чонгука нарушает выдержку на команде «сидеть»: только появляются Чимин и Инсон, как он рвётся с поводка и громко, но хрипло лает, душась на ошейнике. Инсон, понуро глядевший себе под ноги и безропотно тащившийся за Чимином, словно ягнёнок, которого он ведёт на закалывание, тут же вскидывает голову. Не верит своим глазам, застыв. Но он всё ещё верит и в Санту, и в Рождественское чудо, а потому в реальность Чонгука и Бама, когда те прямо перед ним, ему поверить совсем несложно. — Хён! — Чимин выпускает его руку, и Инсон против ожиданий летит не к собаке, которая, к счастью, его не роняет, кинувшись к нему первой, а к Чонгуку. Подлетает к нему и намертво вцепляется в его ноги, прижавшись щёкой к бедру. Подпрыгивает, смеясь, и всё повторяет: — Хён! Хён! Чимин медленно подходит. Ждёт, когда накал эмоций поутихнет — он сейчас не в состоянии их выдержать. Гладит Бама, который тут же оказывается у его ног, толкает его, обтирается боком, тычется мордой, жарко дышит — хвост вообще того и гляди отвалится. Чимин улыбается лишь едва заметно и поднимает голову на Чонгка. Тот не видит его глаз, но за то время, что они не виделись, Чимин слишком очевидно сдал, потеряв несколько килограмм и приобретя не совсем здоровый землистый цвет лица. — Добрый вечер, — произносит он нейтрально. Голос звучит ровно, но никак. Также мог бы говорить автоответчик, хотя даже у него наверняка интонации были бы не такими отсутствующими. — Привет, — отвечает Чонгук и, оторвавшись от Инсона, который наконец переключается на Бама, поднимает глаза на Чимин. Сразу видит, в каком тот состоянии; слышит этот ровный, бесцветный тон, и внутри всё стягивает тугим, болезненным узлом. Хочется наплевать на всё и подойти ближе, прижать к себе и крепко обнять, даже если Чимин будет ругаться, брыкаться и вырываться. И он бы так и сделал, но не здесь, не в холле их дома… Всё же он по-прежнему вынужден держать эту ненавистную дистанцию и не усугублять ситуацию ещё больше. Он ведь даже не знает, может, Чимин не хочет, чтобы его ждали; может, Чимин хочет, чтобы Чонгук оставил его в покое и ушёл из его жизни раз и навсегда, забрав вместе с собой все проблемы, но вынужден это всё терпеть из-за ребёнка, который так привязался к Чонгуку и его псу. — Пойдёмте на улицу, Бам-и уже не терпится. Инсон ожидаемо клянчит у Чонгука поводок, и тот без вопросов разрешает; знает, что у малыша получается и что Бам ведёт себя хорошо, когда его выгуливает Инсон: они друг к другу привыкли, научились взаимодействовать на прогулке, не доставляя никому хлопот. Чонгук идёт рядом с Чимином, тяжело вздыхает и не знает, как лучше начать. Инсон с Бамом впереди и вряд ли услышит их разговор, будучи уж сильно увлечённым собакой. — Прости меня… — наконец решается Чонгук. — Я не должен был так злиться, мне следовало сдержаться. Но я не буду скрывать, что мне было очень, очень больно. Но я понимаю, что не мне одному… Прости, — он говорит это всё на одном дыхании, словно, если остановится, запнётся, то задохнётся от чувств, которые его переполняют. Горло и так уже начинает стягивать всё туже удушливый ком, который не сглотнуть, но Чонгук старается держать себя в руках. Этот разговор должен состояться. Он не решается посмотреть на Чимина, говорит это всё, глядя вперёд, будто в никуда. Ему нужны были его глаза, но по итогу он боится в них смотреть. Боится увидеть там ответ, которого подсознательно ждёт, но страшно не хочет. Чимин молчит. Спокойно идёт рядом, убрав руки в карманы приталенного бежевого плаща, и наблюдает за тем, как Инсон пытается управлять Бамом: иногда с большим успехом, чаще проигрывает. Бам, пользуясь тем, что весит больше, ещё и имеет устойчивость и упор в четыре лапы, идёт гулять туда, куда хочет он, а не куда думает вести его Инсон. Но тот не отчаивается и не сдаётся. Догадывается дать псу команду, и тот, как хороший и послушный мальчик, сразу её выполняет. Инсон весь светится гордостью и гладит Бама по голове, рассказывая ему, какой он замечательный, умный, вообще самый лучший на всём свете пёс. Чимин слышал, что Чонгук ему сказал. И будь он моложе, даже лет на пять, он бы сказал ему всё: всё, что о нём думал после того, как Чонгук решил остаться, когда Чимин отчаянно прогонял его в слезах, из последних сил; как будучи в более вменяемом состоянии, лучше Чимина понимания последствия, Чонгук всё равно переспал с ним, поддавшись соблазну, воспользовавшись тем, что Чимин попросту не мог сказать ему «нет»; что утром взял и ушёл, бесследно пропал на много дней, отправив только одно сообщение; что когда-то обещал ему быть всегда рядом; что не будет доставлять проблем; что согласен подождать; что понимает Чимина, понимает, почему он вынужден так поступать: у него нет выбора. Но у Чонгука этот выбор был. И он его сделал. И Чимин может вылить на него все свои эмоции, но что ему это даст? Временное облегчение, за которым последует лишь горькое сожаление о сказанном сгоряча? Потому что Чимин не хочет портить с Чонгуком отношения, не хочет причинять ему ещё большую боль. А со своей он справится. Ему не впервой. — Тебе не нужно извиняться, — вместо этого тихо, как-то устало произносит Чимин. — Мы оба сделали и сказали то, что не должны были. Но это всё уже в прошлом. Поэтому не переживай из-за этого. Я тоже не хотел делать тебе больно. И мне жаль, что так получилось. Его слова можно интерпретировать, как угодно: и как искреннюю поддержку, как желание Гука успокоить, дать понять, что Чимин не злится и не обижен на него, что он всё понимает; и как озвучивание факта того, что между ними всё кончено; что для Чимина это всё, включая самого Чонгука, уже в прошлом, и он не хочет об этом ни вспоминать, ни говорить. А Чонгуку хочется разреветься, а потом точно дать себе по лицу за то, что такой идиот, нарушил столько своих обещаний, только потому, что оказалось так сложно совладать с собственными чувствами. Но они слишком сильные, глубокие, такие, каких он никогда ещё не испытывал, а потому попросту растерялся, не сумев проконтролировать их, обуздать, направить правильно. — Я хочу, чтобы ты понял меня правильно… — набирает в лёгкие побольше воздуха, словно перед прыжком в бездну. — Я был слишком импульсивен, обижен, дезориентирован, но я не отказываюсь от всех тех своих слов, которые тебе говорил раньше. Я не отказываюсь от тебя, — говорит и всё же пытается сглотнуть этот колючий ком, а руки зудят коснуться Чимина, остановить его, развернуть к себе и обнять. Так крепко, насколько это возможно. — Я по-прежнему готов и буду ждать и хочу, чтобы в прошлом осталось только то недопонимание и моя глупая несдержанность. Поэтому, правда, прости меня, — и всё-таки берёт Чимина под локоть, чуть приостанавливая его и оборачивая лицом на себя, чтобы тот видел, что Чонгук серьёзен; чтобы прочёл всё во взгляде. И Чонгуку нужны его глаза, на этот раз точно: если Чимин действительно поставит в этом всём точку, Чонгук хочет это увидеть и понять. — Сними очки, пожалуйста, — просит, едва не умоляющим голосом. Чимин давит тяжелый вздох. Понимает, что проблема не в Чонгуке — проблема по-прежнему в нём. Потому что это он никак не может закончить одну историю, чтобы начать другую, и всего этого не случилось бы, если бы Чимин сделал всё по-нормальному, по-человечески, а не через известно какое место, в их случае буквально. И Чонгук ни в чём не виноват. Чимину не за что на него злиться. И всё же после его слов… он почему-то не чувствует ничего. Ни радости, ни волнения, ничего из того, что испытал бы раньше. Он слишком устал. А потому у него нет сил спорить, сопротивляться, проще согласиться и сделать всё, что Чонгук от него хочет, — может, тогда он от него отстанет? Хотя бы на время. Пока Чимин не вернётся в своё нормальное состояние, прежде чем что-то хотеть и о чём-то мечтать. Он вытаскивает другую руку из кармана, берется за дужку очков и надевает их ободком. Спокойно смотрит на Чонгука, прямо в глаза, не избегая его взгляда, не пытаясь как-то смягчить свой. Он тяжёлый и вязкий, вряд ли приятный, но в этом нет ничего личного. Чимин последние дни старается хоть как-то контролировать свою мимику только по отношению к Инсону. Юнги после его позавчерашней истерики ограничивается только пожеланием доброго утра и спокойной ночи, сократив их общение и совместное пребывание в одном помещении до рекордного за семь лет минимума. — Я тоже не отказываюсь от своих слов, — спокойно говорит Чимин, не дав Чонгуку ничего сказать или спросить. — Но я не буду и не имею права просить тебя ждать, — говорит, как есть. — Я хотел решить всё быстро, но обстоятельства складываются не в мою пользу. Я не знаю, сколько ещё это займёт времени. Я даже не знаю, получится ли вообще… — Па-а-ап! — слышат они крик Инсона. — Ну, вы идёте?! Чего застыли?! Чимин возвращает очки, делает жест головой, прося Чонгука продолжить их прогулку. И больше не пытается вернуться к этому разговору. Он всё сказал, ему добавить больше нечего. Инсону исполнится семь в конце года. Это значит, что ещё одиннадцать лет до его совершеннолетия будут действовать условия брачного договора, касающиеся несовершеннолетних детей. Чимин не может просить Чонгука ждать его так долго, да это и не имеет попросту никакого смысла. Если они перестанут видеться, рано или поздно в жизни Чонгука повстречается другой омега, молодой, свободный, красивый, и они смогут сделать друг друга счастливыми. Чимин уверен: с ним, Чимином, Чонгук будет бесконечно несчастен, и это разобьёт ему самому сердце. Да, Чимин хочет быть с Чонгуком. Но его желание не играет никакой роли, потому что в действительности неосуществимо. Чимин уже не верит, что что-то в его жизни изменится в лучшую сторону. Попросту не верит, что доживёт до этого момента, без помощи, без поддержки. Но у Чонгука он их больше просить не будет. Всё, что ни делается, к лучшему. Может быть, даже хорошо, что они разбегутся вот так, каждый своей дорогой. Чонгук идёт рядом, а внутри ураган, разносящий всё в щепки, закручивая всё в одну огромную болезненную воронку, сжирающую всё на своём пути. Ему больно. Но не от слов Чимина, а от того, что тот похож на живого трупа, у которого нет абсолютно никаких эмоций — их будто высосали, все до последней капли. — Тебе и не нужно меня просить, я сам это выбрал, сам так решил. Я выбрал тебя и всегда буду выбирать только тебя. Прости, что я был идиотом и лишил тебя такой нужной поддержки. Прости… — голос дрожит. Чонгук не устанет извиняться, потому что винит себя в состоянии Чимина. Если бы он не взбрыкнул, не пошёл на поводу у горящих чувств, воспринял и оценил всё трезво и остался, окутал Чимина поддержкой, стал его опорой, гранитной скалой, о которую тот может в любой момент опереться; за которой в любой момент может спрятаться, Чимин бы сейчас не был таким… пустым. — Я не хочу никого другого, Чимин-а… — он хочет коснуться, вплести пальцы в светлые, пшеничные пряди, развернуть и уткнуть Чимина в свою грудь, обхватывая обеими руками за плечи, закрывая от всего мира. — Я люблю тебя… — говорит тихо, идя чуть позади, практически Чимину в спину. Не знает, услышит тот или нет, но ему нужно было это сказать. Его бы разорвало окончательно, промолчи он снова. Пусть Чимин знает всё, Чонгук больше ничего не скрывает, не утаивает. И теперь Чимину решать, что с этим всем делать. Чонгук всё сказал, и своих слов он не нарушит: он будет ждать. И если Чимин попросит, Чонгук останется в стороне, но только не с Инсоном. Он больше не хочет этих слёз, ничьих… И если бы он только мог, сделал бы всё, что в его силах, чтобы самые дорогие и важные люди в его жизни никогда не страдали и забыли, что такое печаль и слёзы. Чимин замедляется, делает ещё два шага и останавливается. Медленно поворачивается, чтобы увидеть Чонгука за своей спиной, посмотреть на него, увидеть его лицо — то, с каким выражением он смотрит на него, когда смеет говорить ему такие громкие слова — неужели он вообще не понимает, что они делают с ним? Зачем Чонгук ему это сказал? Сумасшедший. — Папа! Хён! — недовольно кричит им Инсон, увидев, что бестолковые взрослые опять где-то зависли — они так вообще никуда не дойдут! А Инсону, как и Баму, не терпится как можно скорее перейти на аллею, где они ещё не были, изведать и покорить новую территорию. Чимин будто не слышит оклика сына. Застыл на месте, а Чонгук ничего не понимает по его беспристрастному лицу, закрытому тёмными стёклами очков. Чимин возвращается. Сокращает несколько метров дистанции в три медленных, широких шага, вставая практически вплотную. — Если посмеешь сейчас заплакать, я тебя ударю, — жёстко произносит он, тем неожиданно резким и командным тоном, каким он только пьяного Хосока строил. — Не говори мне больше ничего. Я из-за тебя даже дышать уже не могу. За что ты мучаешь меня? Я ведь сказал тебе уходить! Почему ты не ушёл?! — внезапно повышает он голос, и если тот дрожит, то лишь из-за еле сдерживаемого гнева, который единственный может скрыть боль. И Чимин действительно Чонгука бьёт: ребром кулака по груди, даже не замахнувшись толком, не попытавшись ударить по-настоящему, сделать больно, заставить почувствовать то же, что и он сейчас. У него внутри всё разлетается на ошмётки. А потом Чимин делает ещё полшага, упираясь всё так же рукой в грудь Чонгука, не сдвинув её ни на сантиметр, и утыкается лбом в его плечо. И Чонгук понимает, что Чимин плачет, только когда вздрагивают его плечи. Чимин вцепляется в его куртку на груди уже обеими руками, до побелевших костяшек пальцев, и его всего трясёт из-за того, что он не может — просто не может Чонгука отпустить, не может быть с ним, не может оставить Инсона, ничего не может. Он ненавидит своё бессилие, ненавидит Чонгука, который не хочет уходить, не хочет вернуть ему возможность нормально дышать, душит его своим запахом, своей близостью, своей любовью. — Ненавижу тебя… — в слезах, в сердцах выдыхает Чимин. Чонгук ничего не говорит, сдерживает собственные слёзы, закусив щёку изнутри. И только крепко-крепко обнимает Чимина за плечи, сжимая в своих объятиях. Он всё понимает, не злится, не обижается на брошенные Чимином слова, потому что тоже сам себя ненавидит. У него сердце разбивается лишь оттого, что он не может облегчить Чиминовы страдания, сделать хоть что-то, чтобы тому стало легче, но он не может уйти. Не может заставить себя бросить Чимина, оставить всё, как есть, не трогать, забыть. Ему хочется самому всё решить, забрать и Чимина, и Инсона, увезти как можно дальше, но и этого он не может, он не имеет права решать это за них двоих только потому, что ему так хочется. И где-то он чувствует свою вину за то, что появился в жизни Чимина; что всё испортил, сам того не желая. Но ведь невозможно проконтролировать свои чувства, запретить сердцу влюбляться. Наверное, он должен был просто молчать, похоронить это всё внутри себя, глубоко-глубоко; закончить это ещё тогда, так и не начав: отказать плачущему из-за собаки ребёнку и никогда больше не видеться ни с ним, ни с Чимином. Возможно, лишь изредка, в лифте или в холле их дома, сугубо как соседи. Но назад уже не вернёшься, ничего не изменишь. Что сделано, то сделано. И как бы паршиво сейчас ни было, Чонгук ни капли не жалеет о своих чувствах, потому что ничего похожего он никогда не испытывал. И даже если это всё закончится вот так, никогда не став по-другому, он не жалеет, что полюбил именно Чимина самой чистой, искренней и настоящей любовью. Он пронесёт это чувство до конца, с гордостью осознавая, что познал его, даже если это так больно. — Прости меня за всё… И всё-таки он не слушается Чимина, не следуя просьбе молчать и ничего не говорить. Он искренен во всём, что говорит; что просит. И ему правда жаль, что он всё только усложняет. Казалось бы, взрослый мужик, а на деле глупый и влюблённый мальчишка… Инсон уже почти рычит и топает ногой, нахмурив грозно брови. Порывается было вернуться обратно ко взрослым, чтобы отругать своим умилительно-возмущённым тоном, но Чонгук его опережает, подняв руку в воздухе и выкрикнув: — Уже идём, Сон-и, — машет и рисует на губах улыбку, максимально скрывая истинные эмоции. — Не злись, у нас с твоим папой был важный разговор, — добавляет всё так же громко. — С меня какао. — С зефирками! — деловито заявляет Инсон, вроде бы удовлетворённый подкупом. Чонгук возвращает свой взгляд на Чимина, который уже отстранился от его плеча, но так и не смог разжать пальцы на чужой куртке. — Я больше не буду. Прости меня. Пожалуйста, не плачь. Я должен был это сказать, но больше ничего не скажу, не буду тебя тревожить. Обещаю. Не могу видеть твои слёзы, — Чонгук говорит быстро и стирает большими пальцами влажные дорожки со щёк Пака. Хочет поцеловать, но это слишком. Нельзя быть настолько противоречивым. Но короткий поцелуй на лбу всё же оставляет, а после почти силой отдирает чужие ладони от своей куртки на груди, растирая холодные костяшки. — И его тоже, — прямо намекая на Инсона позади них. — Идём, иначе он сейчас нас съест на пару с Бамом. Чимин резко выдыхает. Забирает руки и, вытерев мокрые веки под очками, прячет сжатые кулаки в карманы плаща. Кивает, и они с Чонгуком идут дальше, не пытаясь догнать несущихся куда-то Инсона с Бамом. К тому моменту, как они доходят до кафе на другой стороне парка, непоседливые пёс и ребёнок успевают вымотаться, став тихими и покладистыми, а Чимин — успокоиться. Он даже улыбается слабо, но благодарно Чонгуку, когда тот открывает перед ним дверь кофейни, и эта улыбка не выглядит фальшиво, хоть и выходит несколько вымученной. Их столик у окна оказывается свободен. Бам спешит занять место на подоконнике, Инсон сразу липнет к витрине: он уже столько времени мечтал попробовать то пирожное, которое ему приглянулось ещё в первый раз, но выбрал он в итоге другое. — Хочу это! — тычет он пальцем в витрину, показывая подошедшему Чимину. Чонгук отправился занять им столик, повесив на спинки свою куртку и снятый плащ Чимина, который тот ему отдал, оставшись только в брюках и водолазке с глухим воротом под подбородок. Нестандартная для Чимина одежда, но Чонгук прекрасно знает, что Чимин под ней скрывает: его метки ещё не сошли до конца. Чимин делает заказ себе и Инсону. Ждёт, когда подойдёт Чонгук, чтобы тот мог выбрать что-то себе. — Я плачу, — спокойно сообщает Чимин, и лучше Чонгуку не настаивать, если он не хочет ссориться с Чимином на пустом месте. — Эти печенья Бам-и любит? Ещё упаковку, пожалуйста, — просит он у официантки, ему незнакомой — видимо, сменщица подруги Чонгука, которая предпочла его Баму. Чонгук даже не пытается спорить, не собирается с Чимином препираться. Только не сейчас. Он покорно принимает решение Чимина, спокойно кивая в согласии. Подтверждает выбор печенья для Бама и говорит, что сам ничего, кроме кофе, не будет: даже если бы хотел, кусок в горло не лезет. Ему сейчас не до поедания сладостей, даже если кто-то скажет, что оно поднимает уровень серотонина в крови. Но Чонгука не спасёт, опустоши он хоть шоколадную фабрику, наевшись до икоты. Они забирают свой заказ и уходят к их привычному столику. Чимин садится не напротив Чонгука, а рядом с ним, заняв противоположное от Инсона место, ближе к Баму, чтобы подкармливать его печеньем — по маленьким кусочкам, пару штук, а остальное Чонгук может забрать домой и угощать пса там. Он снимает свои очки, отложив их на стол, — неприлично сидеть в них в помещении, да и от Чонгука уже нет смысла что-то скрывать: тот всё видел. В какой-то момент рука Чимина, свободная от чашки с кофе — кроме него, он себе брать ничего не стал, потому что до сих пор еду даже видеть не может, — оказывается на спинке стула Чонгука: ложится позади, но не касаясь его спины. И всё же Чонгуку кажется, он ощущает её тепло даже через слой воздуха и двойной слой ткани своих футболки и накинутой сверху клетчатой рубашки. Это очень непривычный жест со стороны Чимина, который тоже ведёт себя странно: от него исходит энергетика, очень похожая на ту, что обычно транслируют альфы. Особенно когда приглашают на свидание омегу и хотят сразу произвести нужное впечатление. Но Чонгук не омега, и его поведение Чимина скорее заставляет чувствовать себя неуютно, будто не на своём месте, и испытывать тревогу, потому что Чимин выглядит откровенно хреново, даже в приглушённом свете кафетерия. — М-м-м, та фкушно! — с полным ртом мычит Инсон, напихав разом столько зефирок, сколько влезло. Чимин бросает на него ласково-укоризненный взгляд, напоминая о манерах, и Инсон тут же затыкается, усердно пережевывая зефир, прежде чем отхлебнуть какао, чтобы помочь ему быстрее раствориться. — Ты хотел о чём-то поговорить? — спрашивает Чимин, повернув голову к Чонгуку. Они сидят очень близко, но из-за того, что Чимин закинул ногу на ногу, не касаются друг друга даже коленями. Тем не менее про покоящуюся на спинке его стула руку Чимина забыть сложно. Где-то глубоко внутри Чонгук наивно надеется, что тот что-нибудь сделает: может быть, погладит его или просто положит ладонь на спину. Любой физический контакт, даже случайный, сейчас особенно необходим. Но Чимин, который никогда не был так близко, ещё более далёк и недоступен, чем раньше. — Хотел, — поворачивает голову к Чимину. Он должен поговорить об этом тихо, чтобы Инсон не слышал, иначе, если Чимин не даст на это позволения, отрезав категорически, то будет продолжение Мерлезонского балета с детскими слезами до сопливых пузырей и пунцово-красного лица от истерики. — Я хочу ещё кофе, — внезапно произносит Чимин, найдя предлог, чтобы уйти. — Сон-и, побудь здесь, хорошо, и последи за Бамом? Я на тебя рассчитываю. — Конечно, папа! — горячо соглашается побыть взрослым и ответственным ребёнком Инсон, нисколько не возражая против того, что его оставят одного за столом. — Пойдём, — говорит Чимин Чонгуку, только по его лицу поняв, что он хочет переговорить наедине. И пока они будут стоять у прилавка, ожидая свой заказ, у них будет такая возможность. Они повторяют свой заказ, особо не раздумывая, и Чонгук всё же решается: — Я хочу продолжить занятия с Инсоном… — говорит, делая паузу, внимательно изучая лицо Чимина, чтобы вовремя среагировать в случае возможного подрыва на мине. — Это ради него. Я не ищу предлога, хочу, чтобы ты правильно понял. Он замечательный мальчик, очень талантливый. Не хочу, чтобы он забрасывал занятия и не хочу видеть и слышать его слёзы. Мне нравится с ним заниматься, правда. Он не должен страдать из-за нас, из-за меня… — добавляет в конце с такой горечью, что хочется прочистить горло от очередного подступившего кома. — Я буду приходить строго по расписанию и так же уходить. И позволь ему иногда видеться с Бамом… — продолжает, чтобы сказать всё, не тянуть, потому что это всё гложет с момента, как он услышал детский плач в трубку и эти невинные извинения и упрашивания. — Если ты против прогулок и… меня, я могу приводить Бама к Инсону на пару часов, когда тебе будет удобно и когда не будет… — запинается, сжимает челюсти едва не до хруста зубов, — … когда не будет Юнги дома, чтобы не возникло ещё больше проблем. Потом буду забирать. Брать Бама на занятия нет смысла, тогда не будет никакой продуктивности и Сон-и всё время будет отвлекаться, — договаривает и умолкает, с улыбкой принимая у девушки-бариста их заказ. Снова боязно взглянуть на Чимина. От него такая энергетика исходит, что кажется, одно неосторожное слово, и Чонгук останется обезглавлен на месте. Хотя он столько уже сказал, что ему в пору уже быть сожжённым заживо как минимум. Чимин забирает у Чонгука свою чашку и не спешит возвращаться за столик. Он периодически косит в ту сторону, но и Бам, и Инсон ведут себя хорошо. Ещё пара минут у них есть, пока те не начнут скучать и не решат развлечь друг друга или отправиться на поиски приключений. Чимин смотрит Чонгуку в глаза. Они отошли в сторону, чтобы не мешать, и рядом свободны столики, никто их не подслушивает и внимания на них не обращает: бариста занята новым заказом, а новые клиенты оживлённо обсуждают, что будут брать. — Мне тяжело находиться рядом с тобой, — ровно произносит Чимин. Хочет объяснить Чонгуку свои чувства, чтобы тот правильно его понял. — Тяжело, потому что мне невыносимо видеть тебя, вспоминать, что между нами было, и не иметь возможности быть с тобой так, как я этого хочу; как мне это необходимо. Но я не могу так рисковать, — он смотрит на пару секунд в чашку с кофе, собираясь с мыслями, последний раз решая, стоит ему говорить Чонгуку об этом или нет. Но в конце концов решает убрать ещё одну преграду из непонимания и неосведомлённости между ними: — Мы с Юнги долго не могли зачать ребёнка. Много лет. И, честно говоря, никто из нас уже не думал, что что-то получится. И тут подходит время цикла, а его нет. Помню, как сразу помчался в аптеку за тестами… Как плакал в ванной навзрыд, когда получил положительный результат; как не мог на месте усидеть, дожидаясь возвращения Юнги с корпоратива, чтобы рассказать ему, что жду малыша; что у нас получилось… Он устало проводит рукой по волосам. По прошествии стольких лет все эти воспоминания больше не ранят, но почему-то нагоняют тоску и апатию. Но Чимин всё равно продолжает, уже смотря на Чонгука: — Его долго не было. Он вернулся после полуночи, пьяный, с оторванными пуговицами на рубашке, весь пропахший… чужими сигаретами и сексом. Я знал, что он изменил мне, ещё до того, как он признался мне, потому что был слишком пьян, чтобы пытаться это скрыть. У меня открылось кровотечение в ту ночь. И все последующие шесть месяцев я постоянно попадал на сохранение из-за кровотечений, осложнений, угрозы прерывания беременности… Меня отказались оперировать двое врачей, потому что анестезиологи считали, что от наркоза я не отойду. Поэтому рождение Инсона… это маленькое и в то же время огромное чудо в моей жизни, понимаешь? — Чимин смотрит на Чонгука и чуть грустно улыбается. — Я разрешил Юнги остаться и совместно растить сына только при одном условии — если он подпишет брачный договор. Не думаю, что хоть раз в истории юриспруденции там были настолько жестокие и бесчеловечные условия. Я думал, это обезопасит меня от новых измен. Я больше не верил Юнги, не мог ему доверять, не хотел давать ему второй шанс и захотел лишить его всего, если он только решится ещё раз предать меня. Он этого не сделал. Но этот договор… — Чимин качает головой. — Я затянул петлю на собственной шее по итогу. Если Юнги узнает о том, что я ему изменяю, я лишусь родительских прав, своей доли в бизнесе, всех сберегательных счетов, буду вынужден выплачивать сумасшедшие алименты, по сути останусь никем и ни с чем. И мне плевать на деньги, на всё плевать, — жёстко чеканит он, — но Инсона я не позволю забрать. И если выбирать между ним и тобой… — тяжёлый взгляд, потому что на сердце тоже тяжело, но Чимин всё равно это проговаривает вслух: — Я всё равно выберу своего сына. Он не извиняется за это. Он может любить Чонгука — может даже осмелиться про себя так называть эти чувства, которые он у него вызывает. Но как бы сильно Чимин ни любил Чонгука, своего ребёнка он всё равно любит больше. И не считает себя виноватым — просто он такой. И не будет за это оправдываться или притворяться кем-то другим. — Юнги не должен узнать о том, что произошло, ни при каких условиях, — заканчивает Чимин. — Если ты хочешь вернуться к занятиям с Инсоном, тебе придётся забыть обо всём, что между нами было. И этого больше не должно повториться. До тех пор, пока я не расторгну договор. Это мои условия. Чонгук слушает всё очень внимательно, сдерживая порывы недовольно рыкнуть на то, что услышал об их истории с Юнги. Но сейчас все его догадки подтвердились, он не ошибся в своих ощущениях. И нет, это, конечно же, не оправдывает абсолютно ничего: ни того, что Чонгук не смог проконтролировать и позволил себе влюбиться; ни того, что не смог себя остановить, когда Чимин прогонял его, зная, чем всё закончится. Этому всему нет оправдания, это был осознанный выбор Чонгука, приведший ко всему, что они сейчас имеют — ничего, кроме боли. И он платит за это каждую минуту, варясь во всех этих разъедающих его чувствах. Но он уже дал Чимину твёрдое обещание и сдержит его. Хуже уже точно всё равно не будет. Падать и разбиваться дальше уже некуда, он и без того разбит буквально вдребезги. — Я всё понимаю. Я пока ещё не настолько кретин, чтобы доставить тебе проблем больше, чем уже успел, — с досадой говорит Чонгук, тяжело выдыхая, и забирается пальцами в густые, волнистые пряди. Чонгук невольно переводит взгляд к их столику, где сидят Инсон с Бамом. Видит, как пёс ласково лижет ладони мальчишки, пока тот заливисто смеётся, и не может себе позволить сказать ему, что это их последняя встреча, последняя совместная прогулка. — Я приму любые твои условия. Я уже сказал тебе, что больше не допущу той ошибки, которую совершил, — говорит и уже смотрит прямо на Чимина. Серьёзно и пронзительно. — Не отпущу тебя, прости… — добавляет тихо. — Но не сделаю ничего, пока ты не будешь готов. Я просто буду заниматься с Инсоном, а насчёт встреч с Бамом реши сам, как тебе будет удобнее и комфортнее. Я приму любой вариант. Взгляд Чимина смягчается. Он знает, что может доверять Чонгуку и его словам; что это не пустые обещания. Он бы хотел, чтобы Чонгук был счастлив, видеть его улыбку, слышать его смех. Он не хотел быть причиной его боли и страданий. Но если Чонгук для себя всё окончательно взвесил и решил; если он готов пройти с ним этот путь, куда бы он их ни привёл, Чимин больше не станет его прогонять или намеренно избегать. Ещё не знает, как у них получится балансировать и как долго они смогут выдерживать необходимую дистанцию — только время покажет. — Давай пока начнём с занятий по фортепиано, — говорит он. Тянется свободной рукой к плечу Чонгука, мягко проводит по нему и чуть сжимает у локтя, несколько секунд не убирая пальцы — это он может себе позволить, чтобы не вызвать никаких подозрений, всего лишь жест дружеской поддержки, но Чонгук знает, что это нечто большее. Знает, что он для Чимина больше, чем его друг, и тот даже не пытается это отрицать. — А дальше посмотрим. Он отпускает Чонгука и идёт обратно к их столику. Садится на своё место, Инсон быстро сбегает от Бама и занимает своё, сделав вид, что никуда не перемещался и, как паинька, сидел там, где его оставили. — У Чонгук-и для тебя есть хорошая новость, — говорит Чимин с улыбкой и вскидывает глаза на Чонгука, который тоже садится на соседний стул. — Скажешь ему? Инсон тут же смотрит на Чонгука в нетерпении, подавшись вперёд, едва ли не в рот ему глядит в ожидании, когда тот озвучит эту самую хорошую новость. Чонгук едва не смеётся, улыбаясь, глядя с умилением в эти бездонные оленьи глазки. — Ты выполнил последнее домашнее задание, которое я тебе давал? — спрашивает, выгнув бровь. Старается показаться строгим, но у него это плохо выходит. — Я всё проверю на нашем следующем занятии, господин Мин Инсон, — наиграно серьёзно грозится Чонгук, приблизившись также максимально близко к мальчику, почти касаясь своим носом его. И очень хочется схватиться за эти милые пухлые щёчки пальцами и потеребить их в разные стороны, а потом сладко чмокнуть в нос. Но он сдерживает порыв, выдерживая дистанцию и с ребёнком. Чонгук всё ещё боится того, что, какими бы друзьями они с Инсоном ни были, тот может воспринять совсем нехорошо тот факт, что Чонгук, его друг и репетитор, влюблён в его папу и папа в него в ответ; что Чимин не любит больше его родного отца. Чонгук не хочет становится предметом ненависти этого мальчишки. — Следующем занятии?! — почти кричит Инсон, едва не вскочив не просто со стула, а сразу ногами на стул. — Инсон, тише, — просит Чимин, тоже пытаясь быть строгим, но видя, какой его сын счастливый, против воли начинает улыбаться сам. — Хён! — Инсон не может больше терпеть и держать всё в себе. Так что он ожидаемо оббегает стол и вцепляется в Чонгука клещом — своими маленькими ручонками обхватить его всего у него не получается, но он всё равно пыхтит и старается изо всех сил. — Это самая лучшая новость! Я так рад! Я всё-всё сделал, что ты сказал! И сделаю всё, что ты скажешь! Чонгук настолько Инсоном очарован, что не замечает, как рука Чимина снова оказывается на спинке его стула. Но он сразу чувствует лёгкое, мягкое поглаживание между лопаток, а потом ладонь Чимина проскальзывает выше, к основанию шеи, под длину волос, и пальцы ложатся на обнажённую кожу. Сжимают мышцы, мнут, массируют, в идеальной пропорции силы и мягкости, чтобы это было и приятно, и эффективно. Чимин весь вечер видел, как Чонгук то и дело дёргает головой и трёт шею; он помнит, что тот работает программистом, а потому много сидит за ноутбуком. Может, просто спал неудобно, неважно — у Чимина руки чесались ему помочь в любом случае. И использовав Инсона в качестве отвлекающего манёвра, он успешно осуществил задуманное. А Чонгуку хочется растечься лужей по столу. У Чимина невероятно нежные руки, но движения уверенные, умелые, доставляющие такое нужное расслабление и удовольствие мышцам. И в то же время этот жест Чонгук игнорирует, сдерживаясь, лишь только бросает короткий, незаметный для Инсона взгляд на Чимина, переполненный благодарности и говорящий больше, чем слова. И это устраивает обоих: Чонгук получает свою дозу внимания от Чимина, хоть и такую крошечную, а Чимин спокоен за то, что Чонгук помнит об обещании, держа себя в руках и не подавая виду перед его сыном. Сделка прошла успешно… — Ты большой молодец! — хвалит, обращаясь к Инсону, Чонгук. — На следующем занятии мы с тобой перейдём к новому уровню, немного сложнее предыдущих. Ты готов? Справишься? — спрашивает, но уверен, что тот справится: Чонгук не устанет повторять ни себе, ни окружающим, что Инсон очень талантлив, не по годам. Видимо, это у него от отца, и удивительно, но это не вызывает негативных эмоций. Мама Чонгука была бы от Инсона в восторге. Хотелось бы, чтобы в жизни всё сложилось иначе; чтобы мама и папа были живы; чтобы Чимин был свободен от брака и брачного договора; чтобы Чонгук мог с нескрываемой гордостью познакомить его и Инсона со своей семьёй. Уверен, мама бы точно влюбилась в этого сладкого мальчишку с талантом великого музыканта. А отец бы шепнул по секрету, что Чонгуку повезло и он молодец, что не упустил такого омегу. Он часто приводил в пример маму, говоря, что таких, как она, больше не существует, и встреча с ней ему была предначертана свыше. Может, с Чонгуком и Чимином тоже всё именно так? Просто судьба не удосужилась вложить инструкцию к тому, как всё не просрать. Но всё так, как есть. Жизнь не спрашивает, как ей двигаться, оставляя лишь один-единственный вариант — смириться. И Чонгук принимает этот вариант таким, какой он есть. Без сопротивления. Потому что попросту другого выхода не видит.