Love me wrong

У Чонгука в руках два пригласительных на живое выступление его любимой инди-группы, которые ему подарил один из заказчиков в качестве благодарности за хорошо и вовремя выполненный заказ. Чонгук смотрит на билеты и долго думает: Тэхён не такой уж и фанат подобной музыки, а если она ему и нравится, то очень выборочно, поэтому тащить его с собой Чонгук не хочет: друг ему потом исковыряет весь мозг чайной ложкой, что он убил свой драгоценный вечер на подобное дерьмо. Но ведь не дерьмо же! Чонгук как-то обиженно глядит на пригласительные, реагируя на собственные мысли. И на самом деле он знает, кого хочет позвать с собой, и знает, что этому человеку тоже нравится эта группа: выяснил совершенно случайно, когда Чимин приятно удивился, услышав знакомую мелодию на звонке Чонгука, не сумев сдержать своих эмоций от этого неожиданного открытия. Чимина тогда признался, что это его любимая песня в новом альбоме и вообще он тайный фанат, поскольку в его окружении такая музыка никому не нравится — они даже за музыку её не считают. Музыка — ещё одна тема, на которой они сошлись, забываясь ненадолго и заговариваясь так, словно они действительно знают друг друга всю жизнь. И для Чонгука это стало ещё одним подтверждением того, что Чимин совсем не такой, каким позволяет себя видеть другим, чужим. Он глубже, многограннее, чувственнее, ярче. И это всё хочется видеть в нём чаще, а потому Чонгук без сомнений и колебаний решается: он фотографирует в руке два билета и открывает закреплённый чат: «Привет. Я помню, что ты тоже любишь эту группу, Тэ такое не ценит, позорник, поэтому с ним идти не вариант. Не воспринимай это как-то неправильно, но почему бы не провести приятный вечер за прослушиванием любимой музыки?! Составишь мне компанию?». Прикрепляет к сообщению фото и парочку улыбающихся эмодзи. Отправляет и закусывает в ожидании губу, словно подросток, пригласивший на свидание давно запавшего в душу омегу. Несколько минут сообщение висит даже не просмотренное, поэтому Чонгук откладывает телефон в сторону и идёт делать Баму завтрак. Смешивает в миске свежее мясо с овощами и вбивает несколько перепелиных яиц, слушая едва не скулёж сбоку. У Бама от запахов уже усиленное слюноотделение, он облизывается и глядит на хозяина выпрашивающим взглядом, но границ не переходит, не встаёт на задние лапы, не лезет под руку и не требует. Терпеливо ждёт всей этой вкусноты у ног Чонгука. Телефон всё ещё молчит, и Чонгук думает, что Чимин ему не ответит. Он понимает, как это может выглядеть с его стороны, ведь Чонгук обещал, что не создаст проблем и будет держать дистанцию. И даже если ему очень хочется, чтобы это было что-то вроде свидания, он понимает, что, если Чимин и согласится, это будет совсем не так. И пусть. Пусть это будет просто дружеский вечер, Чонгук согласен и на это. Лишний раз встретиться с Чимином в другой, более расслабляющей обстановке, без Бама и Инсона, которые до этого всегда были единственными поводами для их встреч. Почему нет? А если Чимин откажет или вовсе проигнорирует это предложение, словно его и не звучало, Чонгук тоже поймёт. Глупо было бы рассчитывать только на положительный ответ. Не страшно. Хоть и немного грустно. У Чимина уходит четверть часа, чтобы набраться смелости и прислать сообщение: «Привет, Чонгук~а Я бы с удовольствием пошёл, но мне нужно, чтобы кто-то отвёл на секцию Сон-и, она в это время. Как решу этот вопрос, сразу дам знать. Дай мне время до вечера». Звучит как и не «да», и не «нет», ближе к «может быть», но на самом деле «ДА!». Чонгук читает и улыбается: во-первых, потому что Чимин ответил, не проигнорировал; а во-вторых, потому что нет резкого отказа. Ответ неоднозначный, и если бы Чимин не хотел, сказал бы сразу «нет», отрезав все возможные варианты или попытки уговорить. Хотя Чонгук и не стал бы: давить и настаивать не в его характере. Он печатает короткий ответ: «Конечно. Не переживай». «Я не буду переживать, только если ты ответишь честно. Это свидание?» — следует неожиданный вопрос. Чимину важно знать. Он не хочет ставить Чонгука в неудобное положение, когда будет снова вынужден ему отказать, как и не хочет сам питать какие-то ложные иллюзии. Он не думает, что Чонгук тот человек, кто стал бы говорить и предлагать одно, а на самом деле подводить к совсем другому обманом и лицемерием. Поэтому если Чонгук скажет, что приглашает его, как друга, Чимин ему поверит сразу и безоговорочно, без любых подозрений и опасений, что это всё-таки не так. «Нет». «Ты уверен?», — и кокетливый, поигрывающий бровями эмодзи в конце, словно Чимин с ним… флиртует? «Нет». Чонгук отвечает честно. Он не хочет врать. И как бы ни хотелось считать это свиданием, он понимает, что это всё же дружеская встреча. Но он не может предвидеть того, как всё будет и чем всё закончится. Поэтому и отвечает открыто, что не уверен. Но постарается сделать всё, чтобы Чимин не чувствовал себя некомфортно или неловко. «Приставать не буду, честно-честно», — добавляет эмодзи с нимбом над головой, намекая на свои чистые и невинные побуждения. Смеётся со всей этой ситуации, словно бы вернулся в студенчество. Чимину хочется продолжить, смело написав что-то из серии «а если я начну? не боишься?», но вовремя успевает себя остановить. Дурацкая улыбка с лица не сходит, пока он печатает свой серьёзный ответ: «Напишу сразу, как решу с Сон-и. Удачного дня, Чонгук~а», — и уже привычная пара сердечек в конце. И он действительно Чонгуку пишет: даже раньше, всего через несколько часов, как дозвонился до мамы и уговорил её приехать, чтобы отвезти Инсона на секцию, подождать его и забрать обратно домой. Ему пришлось ответить на много въедливых вопросов, а ещё — и ему правда стыдно — соврать, что он записался на приём к косметологу на это время, потому что других окон не было, и мама ему поверила. Последний раз Чимин врал ей, когда учился на втором курсе. И это просто дикость какая-то, что в его возрасте он занимается подобным; что ему всё ещё приходится перед родителями оправдываться, соответствовать их ожиданиям, скрывать от них свою личную жизнь. Но он не может сказать правду. Один раз он попробовал. Рассказал матери о том, что Юнги изменил ему. Он надеялся получить от неё поддержку, сочувствие, а в итоге услышал только: «И что? Они все изменяют. Не будь дураком, Мин-а, это не конец света. Юнги хорошая партия, вы друг другу подходите, так что не глупи, с кем не бывает? Это не смертельно. Подумай лучше о том, что ты уже в положении. Хочешь родить и воспитывать ребёнка один, чтобы вы оба никому не были нужны? Твой отец мне тоже изменял, когда был молод. Ну и что? Как видишь, у нас всё прекрасно. Нужно просто быть умнее, чем все эти гордые, но глупые и потому одинокие омеги; и ценить то, что имеешь». Чимин помнит всё слово в слово — они навсегда отпечатались болезненными клеймами на его душе. С тех пор он больше ничего маме не рассказывает, ограничиваясь лишь формальным общением, вежливым и уважительным, без нарушения личных границ. Весь день Чимин улыбается больше, чем обычно — без всякой причины. Но понимает, что она есть, когда случайно вечером встречает Чонгука с Бамом, проходящим мимо детской площадки, где они гуляют с Инсоном и его друзьями. И уже вчетвером они возвращаются домой. Чимин отсчитывает дни до пятницы: ему даже не верится, что они правда вечером пойдут вместе с Чонгуком на живое выступление их любимой группы. Но волнуется больше не из-за осуществления давней мечты, а из-за того, что они будут только вдвоём. И хотя это не свидание, а это значит, что они оба будут держаться в рамках приличий и на почтительном расстоянии друг от друга, сердце всё равно радостно трепещет от предвкушения. И пятница наступает очень быстро. — Я ужасно волнуюсь, — честно признаётся Чимин, когда Чонгук звонит ему и говорит, что ждёт его внизу. — Боже, я забыл, где мои ключи… — он неловко смеётся, сбрасывая ботинки, которые уже надел, и начинает бегать глазами по всем горизонтальным поверхностям, быстро проходя по комнатам. — Прости, что тебе приходится меня ждать, Чонгук-а, я сейчас… О, вот они! Всё, бегу, бегу! Он вешает трубку и правда спешит: быстро обувается, бросает на себя последний раз взгляд в зеркало, поправляя волосы, которые долго укладывал, доведя прическу до совершенства, но это не помогает ему чувствовать себя хоть сколько-нибудь более стабильно. Он словно неуверенный в себе школьник, впервые идущий на свидание с мальчиком, который ему нравится. И это всё так неловко, ведь он уже взрослый, замужний мужчина, у него уже ребёнку почти семь лет, а он ведёт себя так глупо и нелепо. Лишь бы Чонгук не подумал «Господи, с кем я связался?». Чимин выдыхает и заходит в лифт. Ему кажется, когда двери откроются на первом этаже и он увидит Чонгука, у него сердце остановится, не выдержав — оно уже столько времени бьётся на пределе своих возможностей. Чонгук правда ждёт его в холле на первом этаже, но нисколько не волнуется насчёт того, что Чимин задерживается. Даже чуть смеётся, вспоминая, как услышал, что Чимин там шуршит в трубку в поисках ключей и извиняется. Времени у них с запасом: Чонгук не хочет торопиться и ехать минута в минуту. Всегда приятнее приехать заранее, выпить что-то, расслабиться. И хоть Чонгук за рулём и пить он сегодня не собирается, Чимин может себе ни в чём не отказывать. Чонгук вдруг тоже нервничает, когда понимает, что Чимин вот-вот уже спустится. Он расправляет невидимые складки на тёмных узких джинсах. Переминается с ноги на ногу, в тяжёлых грубых ботинках, и оборачивается всем корпусом к зеркалу сбоку в холле, в последний раз оглядывая свой внешний вид. Всё думает, не перестарался ли? Хотя и старался одеться привычно для себя, особо не выделываясь. Но глядя на себя, всего в чёрном, вспоминая, какой всегда яркий Чимин, носящий исключительно светлую одежду, подчёркивающую его светлую, бархатную кожу и пшенично-русые волосы, ему кажется, что теперь они будут выглядеть слишком контрастно. Но деваться уже некуда, менять что-то слишком поздно, а кабина лифта отзывается характерным звуком о прибытии на нужный этаж. Чонгук в последний раз поправляет пальцами волнистые чёрные волосы, заправляя длинную чёлку назад. Оборачивается к лифту, вставая едва ли не солдатиком, не зная, куда деть руки. В последний момент суёт их в карманы объёмного бомбера, чтобы не выглядеть так нелепо, и шумно выдыхает, прикусив нервно серёжку пирсинга. Чимин сразу находит взглядом Чонгука — тот стоит у противоположной стены, прямо напротив лифтов. Волнение достигает своего апогея, вынуждая Чимина затормозить на несколько секунд, потому что он теряет управление своим телом, и улыбка сама собой становится шире, превращая его глаза в две очаровательные улыбающиеся щёлочки. Чимин идёт к Чонгуку навстречу — больше на ощупь. — Боже, надеюсь, тебя не украдут, — поддразнивает он Чонгука, делая ему совершенно не завуалированный комплимент по поводу его внешнего вида. В таком прикиде он его ещё не видел, и выглядит Чонгук правда… сногсшибательно. — Не знаю, как буду оправдываться перед Бамом, что потерял его отца, — шутит, чтобы немного разрядить обстановку. Он один ощущает напряжение, близкое к сексуальному? У Чонгука взгляд какой-то… непонятный и выражение лица слишком сложное. Чимин нервничает, не зная, почему тот на него так смотрит. Наверное, Чонгук совсем не ожидал, что, во-первых, у Чимина в гардеробе имеются вещи цвета, отличного от белого и бежевого, ещё и чёрные, а не какие-то цветные; и во-вторых, что у него есть очень облегающая одежда, а не свободного кроя, которую он обычно носит, скрывая свою потрясающую, сексуальную фигуру. И Чонгук честно старается не пялиться на обтянутые чёрными джинсами-стрейч ноги Чимина, который продефилировал к нему от лифта, соблазнительно расслабленно покачивая аппетитными бёдрами, и это всё вкупе с шёлковой чёрной рубашкой, заправленной за пояс, который идеально подчёркивает узость талии… — Мы не опаздываем? — возвращает Чимин Чонгука с небес на землю. У него в руках куртка — тоже чёрная, — он взял её на случай, если им вдруг захочется пройтись, а не торчать всё время в клубе. Но надевать он её не стал: Чонгук уже сказал, что за рулём, а до машины Чимин может дойти и без неё. Чонгук всё никак не может заставить язык поворачиваться, а глаза оторваться от рассматривания такой притягательной талии, на которую до скрежета зубов хочется уложить свои руки, обвить, сдавить, почувствовать… Боже, нет. Нельзя. О чём он думает? «Дружеский вечер, дружеский вечер, дру-же-ски-и-ий», — быстро напоминает сам себе Чонгук и прикусывает щёку изнутри, стараясь сбить этот наплыв совершенно ненужных мыслей. Он уже успел перегнать свою машину из подземного паркинга к подъезду, чтобы им с Чимином не пришлось спускаться и бродить там. — Нет, не опаздываем, — наконец отвечает Чонгук на заданный ему вопрос. — У нас полно времени, — и это звучит как-то двусмысленно, но Чонгук совершенно об этом не задумывается, потому что по-прежнему борется сам с собой, стараясь не забывать, что это не свидание, и вообще пытаясь не забыть, куда и зачем они едут. Чимин произвёл убийственный эффект, и, чтобы Чонгуку воскреснуть, понадобиться какое-то время. Может, как раз эта поездка до клуба его и спасёт. А может, и нет… — Пойдём, я уже подогнал машину. Они выходят на придомовую территорию, шагая по выложенной причудливым узором тротуарной плитке к припаркованному у проезжей части внедорожнику. Чонгук снимает машину с сигнализации и не торопится садиться за руль, а обходит авто и открывает пассажирскую дверцу для Чимина. Он не старается выстелиться перед Чимином или произвести на него впечатление: для Чонгука это обычный жест, проявление уважения и элементарной вежливости, который он делает почти что на автомате, не задумываясь. Чимин старается отреагировать максимально отстранённо, чтобы ничем себя не выдать, насколько он смущен этой заботой, потому что, даже если хорошо воспитанный Чонгук сделал это машинально, не задумываясь, Чимин задумался сам: а было ли хорошей идеей соглашаться на эту встречу? Ему точно будет очень сложно держать в голове, что они просто друзья, которые хорошо проводят время. У Чимина не получается воспринимать Чонгука, как своего друга; как того же Хосока, который тоже альфа, но никогда не вызывал у Чимина столько переживаний. Но Чимин будет стараться: он не хочет всё испортить. Пускай это не то, чего он хочет и какими он бы хотел видеть их отношения с Чонгуком, но это всё равно лучше, чем ничего. — Спасибо, — мягко благодарит он Чонгука и садится в машину. Чонгук захлопывает дверцу и перед тем, как самому сесть за руль, сбрасывает с плеч бомбер и оставляет его на задних сиденьях для удобства, оставшись в одной футболке, заправленной в джинсы. От Чимина чертовски приятно пахнет. И этим ароматом заполнился весь салон и Чонгуковы лёгкие. Это не похоже на какой-то парфюм, скорее это… запах самого Чимина. Который вдруг стал ярче, чётче, ощутимее. Словно бы что-то изменилось, но что именно, Чонгук не может понять. Этим лёгким, цветочным, будто весенним ароматом невозможно надышаться. От него хочется задохнуться. Дорога до центра недолгая, но Чонгук не торопится, ведёт аккуратно, плавно лавируя между машинами в общем потоке. В салоне играет приглушённая, ненавязчивая музыка, а глаза так и норовят соскользнуть на Чимина. Подсмотреть. Снова полюбоваться. Но всё, куда в итоге слетает его взгляд, чтобы не оказаться пойманным с поличным, — это Чиминовы колени и бёдра, в этих блядски сексуальных джинсах. Он смотрит украдкой, не в силах себе отказать. И как бы хотелось опустить на ладонь на чужую ногу и сжать покрепче, чтобы ощутить ответную дрожь. Или просто бездумно гладить упругое бедро, не отрываясь глазами от дороги. Но нет. Нельзя ни то, ни другое. Вашу ж мать! Вечер обещает быть «весёлым», и это будто очередная из хрен-знает-скольких проверок на прочность и стальную выдержку Чонгука. Но ничего. Он справится. Он сможет. Сможет ведь? Не одному Чонгуку сложно сосредоточиться. Чимин сам то и дело украдкой глядит на его правую руку, лежащую на руле — он никогда ещё не видел весь рукав татуировки и не может справиться с непреодолимым любопытством, которое очень скоро перетекает во что-то менее невинное. Пульс ускоряется, в животе знакомо щекочет нарастающим возбуждением, и Чимин быстро отворачивается к окошку, чувствуя, как уже предательски горит лицо. Чёрт! Он и не знал до своих тридцати пяти лет, что у него есть кинк на руки. Чимин и до этого безбожно залипал на кисти Чонгука во время занятий по фортепиано, когда тот садился за клавиши, но оказалось, что его подвижные, сильные, красивые пальцы не самое страшное — самое страшное для Чимина было скрыто под одеждой. А теперь он это увидел: эти жилистые, крепкие предплечья, сексуально выступающие вены, так приятные глазу очертания объемных мышц, особенно на плечах, и эти татуировки… Чимин откидывается на спинку сиденья и хочет отвлечь себя хотя бы разговором, поэтому поднимает максимально нейтральную тему: о работе, конечно же. Чимин интересуется жизнью Чонгука не для галочки: ему правда это важно. И поэтому у него получается сконцентрироваться на ответах Чонгука, а не на его руках. Но дотронуться до него хочется по-прежнему нестерпимо, почувствовать текстуру чужой кожи, ощутить силу этих потрясающих рук, и чтобы они уже наконец оказались на нём… Боже помилуй. Поскольку клуб, где выступает группа, находится в самом центре, они бросают машину на перехватывающей парковке за несколько кварталов — им сильно повезло, что свободное место нашлось сразу, и углядел его первым Чимин, едва не подпрыгнув на сиденье от радости. Чонгук только пару раз видел его настолько по-детски непосредственным и открытым в проявлении своих эмоций. И до сих пор немного зависает, понимая, что ему это очень нравится, но не понимая, почему всю остальную часть времени Чимин ведёт себя больше, как Снежная Королева: такой завораживающе, нереально красивый, но в то же время неприступно сдержанный. Выйдя из машины, Чимин надевает куртку, застёгивает и убирает руки в карманы, чтобы не мёрзли пальцы. Улыбается Чонгуку и следует за ним, совершенно не соблюдая социальную дистанцию. На улицах ещё не так много прохожих, все тоже не спеша стягиваются к центральной улице, где только начинается активная ночная жизнь, но Чимин всё равно идёт так, что то и дело касается плечом плеча Чонгука. То ли от ветра за ним прячется, то ли неосознанно старается держаться ближе к человеку, который дарит ему ощущение безопасности и комфорта. — Как же давно я никуда не выбирался, — мечтательно выдыхает Чимин, восторженно рассматривая яркие огни украшенных витрин. — Здесь так красиво вечером. А Чонгук в который раз задумывается о том, почему? Чимин и в тот их первый раз себя так вёл в кофейне. И Чонгуку интересно, почему Чимин никуда не ходит, никак не развлекается. Пусть даже с мужем, хоть и от этой мысли хочется поморщиться. Но Инсон уже относительно взрослый мальчик, его не надо нянчить, почему бы не позволять себе, может, не так часто, но хотя бы иногда куда-то выбраться, отдохнуть, развеяться, а не заточать себя добровольно в стенах квартиры, прячась от внешнего мира?! Но задавать этот неудобный вопрос он не будет, его это, по факту, не касается. И сейчас Чонгуку эгоистично радостно от того, что уже во второй раз он становится виновником такого воодушевлённого состояния Чимина, этой искренней и очаровательной улыбки, этих искрящихся, словно у ребёнка в магазине сладостей, глаз. — Я рад, что тебе нравится, — открыто улыбается Чонгук до ямочек на щеках. — Иногда полезно проветрить голову. И до жути хочется в этот момент взять Чимина за руку, сплести их пальцы в таком невинном жесте. Но Чонгук только крепче сжимает кулаки, пряча их в карманах бомбера, который тоже застёгнут доверху. Чимин не первый раз замечает взгляды, некоторые настолько очевидно пристальные, практически в упор, что их сложно проигнорировать. Он специально оделся во всё чёрное, чтобы привлекать к себе минимум внимания, но, видимо, дело не в одежде, а в его светлых волосах и лице, ничем не прикрытом. Чимин не знает, как это работает: он много лет сидит на подавителях, так что омегой от него и не пахнет, но почти все альфы, некоторые беты и даже омеги реагируют на него. Чаще с озадаченностью, пытаясь разобраться, кто он. Иногда Чимину кажется, что они принимают его за какое-то публичное лицо, потому что простые смертные настолько потрясающе не выглядят, и судорожно вспоминают, где могли видеть его раньше. Поэтому он не любит один ходить по улицам, особенно в вечернее время. Это раньше он бы легко справился в драке даже с несколькими противниками, но сейчас точно нет, и нарываться на придурков себе дороже. — Нам сюда, — говорит Чонгук и приобнимает Чимина за плечи, направляя в переулок. И Чимин наблюдает удивительную вещь: как все, кто пялился на него и на Чонгука, тут же отводят глаза. Он тихо смеётся себе под нос — забавно, с какой скоростью эти люди сделали выводы, причём неверные. Но разуверять их Чимин, конечно же, не станет. На самом деле его переполняет гордость за то, что он рядом с Чонгуком; что тот его спутник на этот вечер, и он сам не может перестать им восхищаться и любоваться. Но пока ещё сдерживается от того, чтобы начать лапать его не только взглядами. Ему сегодня точно лучше не пить — составит Чонгуку трезвую компанию, чтобы ему так обидно не было. Когда рука Чонгука, такая приятно тяжелая и горячая, ощущающаяся так правильно на плечах Чимина, исчезает, он ёжится от вернувшегося холода и разочарования. К счастью, они уже пришли, и после проверки билетов охрана пропускает их внутрь. В клубе не душно, но достаточно тепло, и Чонгук предлагает Чимину сдать верхнюю одежду в гардероб. Мягко стягивает с чужих плеч куртку, стоя так близко и жадно вдыхая Чиминов аромат, от которого уже стал зависим. Следом сдаёт и свой бомбер, а после машинально укладывает ладонь Чимину на талию сзади, предлагая пройти вглубь и сесть за столик, который он забронировал для них заранее, чтобы не толпиться и не искать, где им присесть. И осознаёт только в последний момент, когда они подходят к своему столику, практически у самой сцены, в первых рядах, что так и держит руку там, где не должен. И убирает её с трудом, едва не силой заставляя пальцы оторваться от приятной шёлковой ткани, под которой ощущается тепло и волнительная упругость чужого тела. Это будет чертовски сложно… И главной миссией на этот вечер становится не хорошо отдохнуть и расслабиться, а не сойти с ума и не перейти границы. «Дружеский вечер», — уныло вздыхает про себя Чонгук. «Дружеский, мать его, вечер», — повторяет, и пока работает. До начала выступления ещё примерно полчаса. Чонгук отодвигает для Чимина стул, чтобы тот присел, и жестом подзывает официанта. Есть они вряд ли сейчас будут, а вот выпить что-то… И очень бы хотелось чего-то покрепче, но вызывать трезвого водителя Чонгук не хочет, а ещё есть вероятность, что алкоголь только сделает хуже и вообще сорвёт на хрен и так скрипящие тормоза. К ним подходит молодой официант-бета, вежливо приветствует, чуть кланяясь, и интересуется, чего бы им хотелось. Чонгук долго думает, но в итоге просит что-то холодное и безалкогольное, на усмотрение официанта, и бросает вопросительный взгляд на Чимина, кажется, впервые за последние минут пятнадцать: он боится смотреть открыто, потому что велика вероятность зависнуть так надолго, что он потом не найдёт и не придумает этому никакого оправдания. Чимин тоже просит себе холодное, но не сладкое: ему надо остыть, но он опасается, что и так слипнется. Слишком много впечатлений для одного вечера. Он расслабленно откидывается на спинку стула, закинув ногу на ногу, и старается абстрагироваться от призрачного ощущения чужой руки на своей талии. Но по итогу концентрируется только на нём — он всё ещё чувствует тепло и давление там, где так естественно лежала рука Чонгука. И в этом жесте, как и во всех предыдущих, не было никакой подоплёки или сексуального подтекста, обычные прикосновения, но убедить себя в этом не получается. Чимину слишком нравится, когда Чонгук его касается. Он мягко Чонгуку улыбается, наконец перехватив его взгляд. Заметил бы, что тот избегает на него смотреть, если бы сам не занимался ровно тем же. Боится быть пойманным с поличным, когда совсем залипнет с этим улетевшим выражением лица и горящим взглядом, полным восхищения и обожания. Это будет уже перебор. — Ты угощал меня кофе, — говорит он, — моя очередь угощать тебя. — Мы же не баш на баш, — отвечает Чонгук, чуть смеясь, но особо не сопротивляется. Если бы это было свидание, об этом не могло быть и речи, Чонгук не позволил бы, даже если бы Чимин настаивал. Но раз у них, чтоб её, дружеская встреча, то Чонгук не будет возражать, если Чимину так спокойнее и проще поверить в то, что Чонгук не соврал, говоря, что это не романтическое свидание. — Но мне хочется сделать тебе приятно, — мягко, проникновенно говорит Чимин, чуть понижая голос. — И угостить чем-нибудь вкусным. Надеюсь, официант справится, — тихо смеётся, но, в конце концов, не понравятся напитки, закажут что-то другое. Чимин осматривается, больше изучая интерьер и пропуская лица людей, ни на ком не останавливаясь взглядом дольше секунды — они ему не интересны. А вот к Чонгуку взгляд возвращается сам собой, будто примагниченный. И в этот раз отвести его ещё труднее. Но Чимин больше и не пытается, только едва заметно улыбается, чтобы совсем уж на Чонгука не давить этой игрой в гляделки. Здесь, конечно, замечательно, но пока сосредоточиться на чём-либо до начала выступления сложно. — Когда я тебя первый раз увидел, — внезапно произносит Чимин, решив поделиться своим первым впечатлением от их встречи, — подумал, что ты рок-музыкант, с этими длинными волосами, пирсингом, татушками, удивился, что не в коже, — смеётся. — У меня был культурный шок, ты знаешь, когда выяснилось, что ты по фортепиано, а не барабанщик или басист. Сколько ещё сюрпризов у тебя припасено? — правда старается не флиртовать, но не уверен, что у него получается. С Чонгуком очень сложно удержаться и не начать строить ему глазки или задавать провокационные вопросы. И Чимин помнит, что это не свидание, они договорились, как и о том, что пока могут общаться только как друзья. Но, кажется, это выше его сил — не начать Чонгуку томно улыбаться, лукаво сощурив глаза, и невинно с ним заигрывать. Чонгук смеётся и рефлекторно поправляет волосы рукой, откровенно смущаясь, но стараясь этого не показывать. Обстановка в клубе куда интимнее той, в которой они обычно привыкли друг друга видеть и взаимодействовать. Приглушенное освещение, музыка пока совсем неназойливая, играет негромко, и поэтому не приходится повышать голос и перекрикивать друг друга, чтобы что-то услышать. Они сидят рядом, ближе, чем обычно, и Чонгук улавливает этот лёгкий флирт, потому что иначе это никак не назовёшь. Но ему нравится, его это заводит, но надо держать себя в руках, не поддаваться и не вести ответную игру, потому что итог её может оказаться губительным для них обоих. — Ну, косуха у меня имеется в гардеробе, но я подумал, что если надену её сегодня, буду выглядеть уж слишком брутально рядом с тобой, — широко улыбается и садится на стуле чуть свободнее, откидываясь на спинку. — А барабаны и гитара… — делает паузу, снова роняет смешок и продолжает: — Я ведь говорил, что понемногу умею играть и на том, и на том, — неосознанно облизывает губы. — Поэтому, считай, ты почти не ошибся. Улыбка ярче, расслабленнее. Чонгуку с Чимином комфортно, несмотря на то напряжение, которое между ними остаётся, лишь только потому, что они оба выдерживают эту прочерченную между ними границу и допустимую дистанцию сближения. С Чимином хочется говорить обо всём и ни о чём, спросить о чём-то личном и не очень. Просто слушать, как он что-то рассказывает; слушать его сладкий голос, который играет на его внутренних струнах так искусно, словно маэстро, исполняющий свой шедевр. Но Чонгук решает тоже признаться, ответить откровенностью на откровенность: — По правде, сегодня я тоже был шокирован, увидев тебя в таком виде, — снова обводя взглядом Чиминов силуэт. — Приятно шокирован, — добавляет, уточняя. — Поэтому у меня на мгновение отняло дар речи, и я не мог и слова выдавить. Тебе идёт абсолютно всё, что бы ты ни надел, но чёрный… — затихает, сглатывая, и, кажется, его начинает уносить в его фантазиях, отчего внезапно по спине бегут мурашки. — Очень эффектно, — всё же договаривает и выдыхает. Главное, чтобы всё не вышло из-под контроля. Особенно сейчас, в самом начале этого вечера. — Могу я сделать тебе комплимент? — внезапно спрашивает Чонгук, не дожидаясь ответной реакции. И спрашивает он это только для того, чтобы не испортить ничего; чтобы постараться удержать этот вечер на уровне «дружеский»: получить от Пака прямое разрешение, чтобы это не выглядело вольностью или нарушением их общей договорённости. Но ему очень хочется это сказать. Просто чтобы Чимин знал. Взгляд Чимина становится ещё мягче, тягучей, он обволакивает, словно омут, в который незаметно погружаешься, даже не осознавая, что происходит, а когда заканчивается последний воздух, уже поздно пытаться спастись. На полных, чувственных губах блуждает лёгкая улыбка. Чимин с Чонгука глаз не сводит ни на секунду, даже когда официант приносит их заказ: он его не замечает, как и то, что происходит сейчас вокруг. — Можешь, — разрешает он тихо и скрывает улыбку за рукой, опершись локтем на край столика. — Но будь осторожен, потому что легко можешь нарваться на ответный комплимент. Знаешь, у меня их много в голове крутится, я молчал всё это время лишь потому, что выбрать сложно, чем восхититься в первую очередь. Он шутит, конечно, и это видно по пляшущим чертятам в его глазах, но в каждой шутке… Чимину правда хочется быть с Чонгуком откровенным: говорить ему всё, что на уме; быть искренним в проявлении своих чувств и эмоций, но, к сожалению, он не может. Он знает, что многие, даже его знакомые — далеко ходить не надо — не ограничивают себя верностью одному партнеру, с кем состоят в браке, и совершенно не прочь закрутить роман на стороне. Но Чимин почему-то так не может. И не из-за Юнги на самом деле, которому, как он считает, давно уже ничем не обязан. Чимин не может так поступить именно с Чонгуком. Не хочется его использовать или обманывать; кормить обещаниями, которые он может никогда не исполнить… Может быть, если бы Чонгук нравился ему чуточку меньше, только в сексуальном плане, Чимин бы и согласился на одноразовый секс без обязательств — просто ради удовольствия и новых впечатлений, и унёс бы потом этот страшный секрет с собой в могилу. Но хочется ему совсем не этого, когда он смотрит на человека перед собой. И всё так глупо испортить, поддавшись порыву и лишив их шанса на нечто большее и куда более важное, чем единоразовый перепихон, будет преступлением. Чонгук улыбается, но его взгляд вмиг становится серьёзным, глубоким. Потому что то, что он собирается сказать — не шутка, а чистейшая правда, и ему важно, чтобы и Чимин это понял. — Ты самый красивый омега, которого я когда-либо встречал. И это не лесть или преувеличение, чтобы впечатлить. Нет. Так и есть, — и Чонгук это говорит не для того, чтобы что-то потом взамен получить, задобрив, умаслив, проложив почву, как делает большинство альф, чтобы затащить очередную омегу в постель, поставить галочку и обнулить счётчик. Он просто делится тем, в чём с ним лучше не спорить, потому что всё равно не переубедишь. Чонгук действительно никогда не встречал таких, как Чимин: тот кажется идеальным, идеальным для Чонгука. — И я не нарываюсь на ответный комплимент, лишь хочу, чтобы ты это знал. Тебе ничего не нужно делать с этой информацией. Просто прими её, — улыбается краешком рта и прячет своё лёгкое смущение в стакане с холодным напитком, украшенным цитрусовой корочкой в виде спирали. Чимин слушает внимательно, уже без улыбки. Слова Чонгука вызывают в нём смешанные чувства: это и радость, и польщение, но в то же время напряжение и отчасти отрицание. Хоть он вышел замуж, родил ребёнка, ему порой всё еще сложно принять простую истину, что он омега — омега уже почти половину прожитой жизни, когда вторую половину он считал себя альфой и никем другим. В то время он даже не допускал мысли, что может быть иначе. А потом случилась первая течка — и мир Чимина перевернулся с ног на голову. Перестроиться, научиться принимать себя и своё тело было так сложно, трудно, больно… Пока он не встретил Юнги. Юнги никогда не говорил Чимину таких громких слов: они начали общаться, как друзья; между ними не было искры, им просто было хорошо друг с другом. А потом началось это дикое давление со стороны обеих семей, которые не понимали, почему столько лет прошло, а ещё нет наследника, чем вообще Юнги и Чимин заняты? Вероятно, если бы не этот моральный прессинг, вынуждавший их обоих идти на крайние меры, они бы смогли сохранить свою любовь, отношения, семью. Но другие люди всё разрушили, а Юнги закончил то, что не смогли они. Чимин зачем-то захотел это сохранить — то, что давно надо было похоронить и забыть. Нынешний он, конечно же, поступил бы иначе, но ему семилетней давности не хватило ни опыта, ни смелости, ни мудрости. И теперь приходится разгребать последствия. И втягивать Чонгука во все это кажется таким неправильным… И всё же Чонгук здесь, с ним, в этом клубе, и Чимин впервые за семь лет сделал выбор не в пользу своего ребёнка, привыкнув жертвовать ради него всем, даже своим личным временем. Для Чимина это о многом говорит. Как и о многом говорят глаза Чонгука, в которые он неотрывно смотрит. — Чонгук-а, — серьёзно произносит Чимин, сев ровно, но не напряжённо, скорее сосредоточенно. — Если бы я мог… всё переиграть, обратить время вспять, встретить тебя раньше… — он грустно улыбается. — Я бы хотел быть твоим омегой. И чтобы ты был моим альфой. Ну вот он и сказал. А ведь даже не пил ничего спиртного — ответственность переложить не на кого, но Чимин и не хочет. Он уже признался Чонгуку в симпатии, но тот мог посчитать это лишь чем-то мимолётным, вроде временного интереса. Теперь Чимин не оставил ему возможности сомневаться: Чонгук услышал и понял именно то, что Чимин ему сказал, прямо и открыто. Это ничего между ними не упростит, не сделает легче, но Чимин больше проговорил это вслух для себя: чтобы сжечь все мосты; чтобы не дать себе возможности снова струсить и отступить, опять смириться с текущим положением дел, убеждая себя, что лучше не будет и быть не может. Может. Чимин уверен: с Чонгуком может. А Чонгуку от этих слов хочется сжать в руке свой стакан до хруста стекла, чтобы тот лопнул и вспорол осколками кожу ладони, лишь бы физическая боль от пореза заглушила ту, внутреннюю, которая полоснула по живому так больно. Этот грёбаный дружеский вечер не был таковым с самого начала, как бы они оба, и Чонгук, и Чимин, ни старались поддерживать видимость. Между ними невозможна дружба от слова «совсем». Всё было словно предрешено ещё в самом начале, как только они впервые встретились. Судьба сыграла с ними злую шутку. Но они оба должны выдержать это испытание, если то, что разгорается внутри, действительно такое сильное, обжигающее, настоящее и искреннее — у них получится. Всё упирается лишь во время и терпение, и самое сложное не утратить его, а пронести до самого конца. Кто ждёт — тот получает лучшее. И это лучшее сидит рядом с Чонгуком, смотрит ему прямо в глаза, заглядывая в самую душу, терзая её. И ради Чимина Чонгук готов на всё: и ждать, и надеяться, даже если за время этого самого ожидания он состарится, покроется морщинами, плесенью и ещё Бог знает чем. Его решимости можно позавидовать. Другой бы сказал: «дурак! Какой смысл тратить жизнь, ожидая чего-то, чего может и не случиться? Не лучше ли попытаться отпустить и жить дальше? Найти хорошую омегу, завести семью, детей и жить счастливо?». Но для Чонгука его «счастливо», оказывается, сосредоточено в одном-единственном человеке. И пусть Чонгука назовут глупцом, незрелым, не понимающим жизни и её смысла. Но ведь у каждого он свой, этот самый смысл жизни. Но ответить Чонгук ничего не успевает, да и, честно говоря, он не знает, что сказать, чтобы окончательно не разрушить эту мнимую, хрупкую границу между ними. Потому что единственное, чего хочется, — это резко подняться со стула и впиться в чужие губы напротив. Рассказать про все свои чувства в поцелуе, даже если он не получит ответа. Его спасает от затянувшейся паузы начало долгожданного выступления: фоновая музыка стихает совсем, а на сцену выходит ведущий, объявляя и представляя группу публике, чем срывает восторженные овации и свист. Чимин поворачивается на стуле, чтобы лучше видеть сцену, и даже если хочет вернуться к разговору, снова посмотреть на Чонгука, запрещает себе это делать. Им не стоит продолжать — это слишком опасно. Чимина к Чонгуку влечёт слишком сильно — одно неосторожное движение, одно касание, и он сам банально потащит его в туалет, куда угодно, чтобы скрыться от чужих глаз и наконец оказаться наедине. И это с его полностью отсутствующим из-за подавителей гормональным фоном… Даже на омежьи гормоны ответственность за тягу к Чонгуку не переложишь. Невыносимо. Чимин охотно хлопает вместе с остальными, улыбаясь в лёгком ажиотаже, с нетерпением ожидая выхода любимых исполнителей, которых впервые увидит вживую, а не на экране своего планшета. Когда начинает играть знакомая мелодия, Чимин невольно начинает стучать ногой в такт и бросает быстрый взгляд на Чонгука, чтобы увидеть его реакцию, убедиться, что они сейчас на одной волне и готовы кайфануть и оторваться по полной — в конце концов, они сюда ради этого и пришли. И Чимин даже допускает, что на своей любимой песне точно потащит Чонгука танцевать: он видит, как на танцпол стекаются группы молодых людей и парочки. Конечно, он уже для такого староват, но… Да к чёрту зрелость и репутацию. А вот Чонгук и правда, кажется, забывает, зачем они сюда пришли, потому что всё это время неотрывно глядит на Чимина, который восторгается, радуется, светится, вливаясь в общую оживлённую атмосферу. Кажется, что Чонгуку вообще плевать, где они и что вокруг происходит. Он буквально ослеплён, а ещё сбит с толку и морально разбит. Но эта яркая, широкая, искренняя улыбка Чимина заставляет забыть обо всём. Обо всех насущных проблемах, о том, что по-прежнему нельзя. Залечивает всё разом. И по губам тянется ответная, мягкая, не такая открытая, но очень тёплая улыбка. Чонгук заряжается положительной энергией Чимина, постепенно возвращаясь в реальность и подхватывая ритм этого вечера, этой тусовки. Ему всё равно, какая песня играет: ему нравятся почти все, поэтому он поддерживает Чимина, хлопая вместе с ним в такт и подпевая. Присвистывает на особо любимых моментах и не жалеет ни о чём. Этот вечер должен был быть именно с Чимином. Всё слишком неправильно правильно. И всё происходит прогнозируемо: Чимин неожиданно вскакивает со стула, хотя только-только приложился к коктейлю, чтобы немного охладиться и остудить пыл, а то голос уже осип подпевать. — Ты должен пойти со мной, — заявляет он Чонгуку, который вообще не понимает, что происходит и почему у Чимина глаза горят такой отчаянной решимостью. Чонгук ожидаемо тормозит, и Чимин хватает его за руку. Тянет на себя с упорством маленького, но очень сильного тягача, и вынуждает Чонгука подняться. Улыбается ему широко и счастливо, когда тот поддаётся, согласившись, сам не зная на что, и Чимин ведёт его за собой на танцпол, ища место поближе к сцене, но подальше от колонок — слишком громко, придётся кричать, чтобы друг друга услышать, если им вдруг захочется что-то сказать. Чимин не разжимает пальцы на запястье Чонгука до последнего, даже когда уже поворачивается к нему лицом, остановившись на свободном месте с краю танцпола, где плотность людей меньше и можно подвигаться, не грозясь с кем-нибудь столкнуться или получить случайный удар рукой. Чимин Чонгука наконец отпускает и забывает о нём, отдаваясь целиком и полностью эйфории, которую вызывает в нём эта песня: с ней связано так много всего приятного, значимого, вызывающего ностальгическую улыбку. Чимин не контролирует выражение своего лица и движения: танцует, прыгает, смеётся, трясет головой с закрытыми глазами, подпевает вместе с остальными — в нём так много бурлящей энергии, выплёскивающейся через край, что он не может остановиться. И только когда очередная песня сменяет другую, его отпускает. Он зачёсывает мокрые волосы назад, всё так же тепло и радостно улыбается Чонгуку — ему так безумно приятно видеть его сейчас рядом, быть с ним в этом моменте, разделять эти яркие, общие для них обоих воспоминания. И по-хорошему им бы уйти с танцпола, потому что следующий трек — тот самый медляк, который вынуждает всех разбиться на парочки и жаться друг к другу. И Чимин колеблется только первые пятнадцать секунд проигрыша. Делает шаг Чонгуку навстречу, смотря ему прямо в глаза. Решается и наконец его обнимает, проскользнув руками вдоль его боков, на спину. Ещё крошечные полшага — и он льнёт к нему всем телом, резко сжимая руки, будто боясь, что Чонгук может попытаться вырваться и у него не получится его удержать. Чимин закрывает глаза и прижимается щекой к его плечу, жадно вдыхает запах, от которого его ведёт так сильно и тело наливается предательской слабостью. Он знает, это не из-за того, что он плясал и скакал до упаду предыдущие минуты — это всё из-за запаха самого Чонгука. Его тело ощущается таким большим, сильным, твёрдым, горячим, и прижиматься к нему оказывается так приятно. Если Чонгук ему позволит… хотя бы чуть-чуть Чимин хочет замереть, остановиться в этом моменте, ничего не делать, ни о чём не думать. Они ведь не делают ничего плохого, верно? Друзья тоже обнимаются, да? И Чонгук застывает, словно пошевелись он — и всё это рухнет, развеется, как туманная дымка по утру. Сердце пропускает удар за ударом, а пальцы горят сжать чужое тело в ответ и никогда-никогда не отпускать. И он боится, что если позволит себе это, то правда не сможет отпустить. Но руки сами тянутся, не слушаясь голоса разума. Правой он мягко сжимает плечо Чимина, а пальцами левой проскальзывает в волосы. Не спрашивает разрешения, не задумывается о том, что испортит Чимину укладку. Сжимает чуть пряди у корней, массируя, расслабляя. И упирается подбородком в светлую макушку, в которую после коротко целует. Такой нежный, невинный жест, не несущий в себе ни грамма пошлости или какого-то подтекста, намёка. Просто сиюминутный порыв, который он не может проконтролировать. Это выше его сил. И Чимин неосознанно приникает к Чонгуку ближе, ещё плотнее, чуть дрожит от побежавших по коже мурашек и руки сжимает только сильнее, не боясь сделать больно: Чонгук крепкий, а Чимин ещё сто лет назад растерял свою спортивную форму. Он быстро и взволнованно дышит, но Чонгук этого не слышит: музыка играет громко, люди вокруг шумят. Но он может почувствовать сквозь тонкие ткани их одежды и два слоя кожи, как бешено стучит сердце Чимина, выдавая его с головой. И Чимин понимает, что лучше отстраниться, остановиться, потому что иначе уже точно не сможет Чонгука отпустить… но по-прежнему не двигается. Только замирает весь, чувствуя движение чужих горячих пальцев в своих волосах, такое приятное, расслабляющее, и хочется прижаться ещё ближе, но уже попросту некуда. И от непоправимой ошибки их спасает внезапно затихшая музыка: медляк закончился, а они даже не сразу это заметили. Ведущий выходит на сцену и объявляет короткий перерыв, желает всем хорошего вечера и предлагает запастись силами, заправиться алкоголем у бара и продолжить этот вечер в компании прекрасной группы. Танцпол редеет. Музыка переключается на фоновую, не отвлекающую от разговоров. И оторваться друг от друга так сложно, хоть и уже стоит, потому что на танцполе всё меньше людей, все расходятся, а то, как Чимин и Чонгук жмутся друг к другу, определённо приковывает чужое ненужное внимание. — Пойдём за столик, или хочешь подышать воздухом? — спрашивает шёпотом куда-то в чужие волосы Чонгук, но отстраняться первым сильно не спешит. Чимин такой тёплый, нежный в его руках — выпустить невозможно. — Я бы, наверное, перекурил это дело, если бы курил, — шутит Чонгук, чтобы немного сбить это неподконтрольное состояние, когда буквально растворяешься в человеке, забывая обо всём, что вокруг. — Тоже жалею, что бросил, — признаётся Чимин, отпуская Чонгука, выскальзывая из его рук, которые тот вынужден разжать. Чонгук думает о том, что ещё много о Чимине не знает. И ему так хочется узнать всё, стать к нему ещё ближе, но он не может. Чимин смотрит на него, подняв голову, не напряжённый, но будто огорчённый. То ли тем, что полез к Чонгуку, когда не должен был этого делать; то ли тем, что пришлось разорвать их объятия так скоро, когда не хотелось заканчивать их попросту никогда. — Иди за столик, если хочешь, я в уборную, — говорит он, улыбается чуть виновато, что ему приходится Чонгука оставить, но это самое разумное, что он может сейчас сделать. Ему нужно остыть, переключиться, включить наконец, чёрт возьми, голову; собраться, взять себя в руки, перестать вести себя так, будто они правда на свидании. Он сам нарушает свои же собственные правила. Сказал Чонгуку, что они друзья, а сам что? Почти вешается ему на шею, умоляя о взаимности. Идиот. Чимин заходит в туалет, подходит к свободной раковине и включает максимально холодную воду. Долго держит руки, пока те не немеют от холода, после чего несколько раз умывается. Кожа лица горит, и это неприятное жжение успешно возвращает Чимина в реальность. Реальность, в которой он несвободный омега; в которой у него есть семья, супруг и ребёнок и в которой нет места для Чонгука, очаровательного молодого альфы, которого ему не посчастливилось встретить на своём пути в нынешнем своём положении. Чимин смотрит на своё мрачное отражение, выпрямившись, не спеша вытирать воду с лица: капли стекают по горячей шее, мерзко, до дрожи холодные, впитываются в ворот рубашки. Видит свои глаза и прямо спрашивает себя: «что ты творишь, Пак Чимин?». Ответа у него нет. Он не может это контролировать, не может этим управлять. Каждый раз, когда рядом оказывается Чонгук, он забывает обо всём на свете. О том, кто он; о том, почему им нельзя быть вместе. Но это всё словно вмиг теряет значимость, ничего не решает, не может помешать им стать ближе. А потом Чонгук исчезает, и Чимин возвращается в реальность, ужасаясь тому, что говорил и делал — будто был под действием наркоты, вообще не отдавая себе отчёта и не думая о последствиях. Когда Чимин возвращается за столик, видит Чонгука на его месте — тот заказал им ещё напитки, после танцев они жизненно необходимы. Чимин садится на свой стул, мягкой улыбкой благодарит Чонгука за заботу, забирая свой запотевший бокал, и избегает на Чонгука смотреть. Вот сейчас видеть его — слишком больно. После осознания, которое неизбежно его настигло. И хочется уйти отсюда, но Чимин не посмеет испортить этот вечер. Досидит до конца концерта, стараясь убедительно имитировать радость и восторг, а потом попросит Чонгука немного пройтись: не сможет сразу сесть к нему в машину. Ему даже думать не хочется, как придётся какое-то время провести в замкнутом пространстве салона, наедине, в тишине, не думая о том, что всё могло бы быть по-другому; не представляя, как он бы мог всё-таки к Чонгуку прикоснуться. Провести ладонью от его пальцев вверх по кисти, лаская витиеватые рисунки татуировок, прочеркивая подушечками пальцев вьющиеся вены; добраться до плеча, с наслаждением сжать объёмные мышцы; проскользнуть рукой выше, к мощной шее, вплести пальцы в волосы и, оставив ладонь на затылке, притянуть Чонгука к себе и поцеловать. Боже, как же сильно Чимину хочется его поцеловать. Он резко выдыхает и ставит полупустой бокал на столик. Бросает Чонгуку мимолетные взгляд и улыбку, ничем не выдавая своего состояния, и опять поворачивается к сцене. Ещё две песни, выход на бис, и можно уже уходить. А Чонгук, наоборот, переводит свой взгляд на Чимина, облизывает губы и зачёсывает пальцами обеих рук волосы назад, убирая с лица. Ему хочется придвинуться вместе со стулом ближе, чтобы видеть каждую эмоцию, проступающую на Чиминовом лице, ничего не упустить, запомнить его таким, счастливым. Он всё глядит на Чимина и почему-то вдруг вспоминает о своей сестре. Оглядывает обстановку и внезапно думает о том, что она, наверное, тоже сейчас с ума сходит на тусовках: у неё для этого самый подходящий возраст. Но звать её с собой не было никакого смысла: вряд ли она любит что-то подобное, да и идти в клуб со старшим братом… Чонгук не сильно лезет в её личную жизнь, оставляя ей столько свободы, сколько ей нужно, но он не припомнит и раза, чтобы ему было за сестру стыдно или приходилось забирать откуда-то в невменяемом состоянии. Она хоть и молоденькая, но, благо, с мозгами. И в этом есть и часть его заслуги, ведь её воспитанием занимались не только бабушка с дедушкой, но и Чонгук. — Забавно, но в подобном месте я тоже давно не был, — вдруг произносит задумчиво Чонгук, привлекая внимание Чимина. — Юна бы сейчас сказала, что я уже старый, хотя разница у нас всего-то в пять лет, — чуть смеётся Чонгук, поглаживая запотевший полупустой бокал. — Но она всегда норовит прибавить мне пару годков, — с лица не сходит улыбка, когда он вспоминает выражение лица сестры, жужжащей, что ему уже пора обзавестись омегой, семьей, домом, и вообще до пенсии рукой подать. — Юна? — переспрашивает Чимин, чуть приподнимая брови, поворачиваясь к Чонгуку всем корпусом. Уже не сводит с Чонгука взгляда, напрочь забыв о сцене, выступлении и обо всём остальном. Впрочем, ничего нового: одно звучание голоса Чонгука Чимина уже околдовывает. — Ага, моя младшая сестра. Ей всего двадцать, а она меня уже в пенсионеры записала, засранка, — поясняет Чонгук, поднимая на Чимина глаза. — Может, скинуть ей фотку из клуба? — спрашивает, как-то забавно нахмурив брови, действительно об этом задумавшись. И в какой-то момент его простреливает глупая мысль: сделать совместное фото с Чимином. Но попросить об этом слишком неловко, отчего-то Чону кажется, что его лицо краснеет на глазах, но спасает то, что в заведении приглушенное освещение, а ещё огни софитов разного цвета — не слишком заметно. Наверное… Неожиданно Чимин предлагает сам: — Хочешь вдвоём? — улыбается. — Чтобы твоя сестра не подумала, что ты по таким злачным местам один ходишь. На её месте у меня возникло бы много вопросов в таком случае. Говорит и думает, что у неё может возникнуть ещё больше вопросов, когда она увидит Чимина. Он не знает, рассказывал ли Чонгук своей семье о нём или только Тэхёну, потому что тот его лучший друг? И отчётливо понимает, что правда этого хочет: тоже стать частью жизни Чонгука, о которой тот не будет вынужден умалчивать и не хотеть никому рассказывать, потому что неудобно, неловко, стыдно или вообще непонятно, о чём говорить — ведь не о чем по сути. Друзьями, как у них сложились отношения с Тэхёном и Хосоком, они с Чимином быть не могут, и сегодня это стало очевидно им обоим. Сколько они смогут сохранять взаимный интерес и участие в жизнях друг друга, вынужденно выдерживая постоянно дистанцию и не допуская сближения? А Чимину хочется. Хочется стать к Чонгуку ближе. Познакомиться с его сестрой, его семьёй. Но он даже не решается спрашивать об этом: лучше избегать личных тем, чтобы держаться в установленных рамках. Это уже становится невыносимым. Но улыбка Чимина не тает. И он не специально заставляет себя улыбаться: просто одного взгляда на Чонгука, который кажется ему смущённым, достаточно, чтобы Чимин перестал контролировать выражение своего счастливого лица. Чонгук этого предложения от Чимина не ожидал, глядит в оба глаза на него и даже не верит. Он правда хочет совместное фото? И переспрашивать и уточнять Чонгук не собирается, потому что будет выглядеть идиотом. Поэтому он достаёт телефон из кармана джинсов, снимает с блокировки и придвигается вместе со стулом к Чимину поближе. Открывает камеру и переключает на фронтальную, держа телефон на вытянутой руке перед ними. Чимин льнёт ближе, а Чонгук внезапно резко поворачивает к нему лицо и застывает в сантиметре от Чиминовых губ. Он всего лишь хотел сказать, чтобы Чимин придвинулся чуть ближе, для более удачного кадра, но совсем не ожидал, что тот и без слов это поймёт. Теперь они замерли вот так, близко-близко, ощущая дыхание друг друга, но всё так же не рискуя стать ещё более непозволительно ближе, почувствовать вкус чужих губ напротив, их мягкость и теплоту. Блядство. Чонгук отворачивается первым, потому что сердце колотится уже где-то в горле, не давая возможности нормально сглотнуть. Он смотрит в камеру, видя их обоих на экране, улыбается и ждёт чего-то от Чимина. Тот, в свою очередь, широко улыбается, отчего глаза превращаются в такие очаровательные щёлочки, и выставляет перед собой пальцы в жесте «виктории». Чонгук жмёт на кнопку спуска затвора на экране и в последний момент вытягивает губы трубочкой, делая сразу несколько снимков подряд. Чимин смеётся, видя, какие забавные морды корчит Чонгук, и хлопает его по плечу, потому что, блин, почему такой милый? Хочется затискать, но чревато увлечься. — Если твоя сестра похожа на тебя, то я уже заведомо её люблю, — сквозь смех говорит он и берёт в руки стакан с коктейлем, собираясь его допить. Не просит Чонгука отсесть, а сам борется с желанием перебраться на его колени. Он весь вечер восхищался крепкими, мускулистыми бёдрами Чонгука, так соблазнительно обтянутыми плотной тканью джинсов, но в данный конкретный момент он их ненавидит. — Скинешь мне? — внезапно просит он. Опасно, конечно, такие фото сохранять себе на телефон, но Юнги вряд ли осмелится брать его вещи без спросу, а Инсону Чимин что-нибудь придумает, что сказать, если тот опять взломает его экран блокировки. Слишком непоседливый ребёнок: одного планшета ему мало. — Конечно, — отвечает Чонгук. Не откладывает на потом, а сразу же, при Чимине, открывает мессенджер и пересылает ему все фото, а следом открывает чат с сестрой и шлёт ей сначала одну, подписав: «твой пенсионер на тусовке», а следом и несколько оставшихся. Смеётся, пересматривая фотографии. Не отсаживается от Чимина, не прячет от него гаджет, даже если понимает, что Чимин может что-то увидеть. Но Чонгуку скрывать нечего, он не стесняется и даже не задумывается ни о чём подобном. — Она похожа на меня внешне, немного, но характер у неё куда противней. Несносная девчонка, — вдруг продолжает Чонгук, вспомнив о том, что Чимин сказал ранее. Смеётся, шутливо ругая сестру, но на самом деле он жутко любит эту взбалмошную девчушку, его «ураган в юбке». И она не заставляет себя ждать, прислав брату ответ: «Старческим песком там трусишь? Смотри не рассыпься, дедуля», — добавляя несколько смеющихся и дразнящих с языком эмодзи. — Айщ, вот же ж… — фыркает и поворачивает к Чимину экран телефона, показать ему сообщение от Юны. — Глянь на эту. Я её обеспечиваю, а она мне «дедуля», — беззлобно брюзжит, будто и правда дед старый; обиженно дует губы, пока Чимин читает и посмеивается. Но пропускает тот момент, когда сестра шлёт ещё одно сообщение, отвечая уже на другую фотографию, где они с Чимином максимально близко друг к другу: «А вот это одобряю. Он красавчик. Хватай и беги», — и ещё парочку воодушевляющих и поддерживающих смайлов следом. Чимин не хочет краснеть, но отчаянно делает именно это, успев прочитать всё, что не нужно, причём дважды, как-то непроизвольно, будто хотел убедиться, что глаза его не подводят и он всё правильно понял. — Нам бы правда отсюда убежать, — говорит он, зачесывая светлые волосы назад, стараясь хоть немного отвлечься. — Не хочешь пройтись, прежде чем домой вернуться? Раз мама ещё не позвонила, значит, Сон-и ничего не разгромил и не поджёг. А Бам нормально один дома остаётся? — хочет сменить тему на максимально лёгкую, лишь бы уйти из неловкой ситуации. Но, чёрт возьми, он был бы совсем не против, чтобы Чонгук его схватил и украл. И с сестрой его увидеться хочется ещё сильнее — она просто очаровательна. И Чимин еле сдерживается от того, чтобы самому начать Чонгука поддразнивать по поводу его возраста. Он из-за своего не комплексует, для него это лишь цифры в паспорте. И Чонгука их разница в возрасте, судя по всему, не смущает, поэтому Чимин не придаёт ей никакого значения. — Да, Бам-и привыкший. Первое время, когда он был совсем маленьким, я брал его на работу с собой, а когда он подрос, я приучил его оставаться дома. Он скучает, конечно же. Всегда. Но не пакостит, — отвечает на автомате Чонгук. — Было время и погрызенной обуви, и обоссанных тапок, — смеётся, — но быстро прошло. Чонгук допивает наконец свой коктейль и, не отвечая Чимину ничего на предыдущий вопрос, поднимает руку и подзывает официанта, одними губами прося счёт. Он не против уйти, к тому же, Чимин предложил не домой, а пройтись, и Чонгуку только в радость провести ещё немного времени с Чимином, уже более уединённо, вне шумной обстановки, когда не надо кричать, чтобы друг друга услышать. Официант приносит быстро счёт, и Чонгук наконец-то говорит: — Можем идти, — шарит по карманам в поисках номерка из гардероба. Находит, а следом тянется в задний за портмоне. Чимин хотел его угостить, но Чонгук рассчитывал на это только в случае того, что это не свидание, но сейчас ему будто совесть не позволяет оставить счёт за Чимином. Пусть тот будет ругаться, но Чонгук заплатит сам. Если Чимину угодно, угостит его в другой раз. — Купишь мне мороженое, — шутливо бросает Чонгук Чимину с задорной улыбкой на губах и вкладывает в расчётную книжку купюры. Чимин глядит на Чонгука наигранно-укоризненно, но не спорит с ним, не настаивает на своём. Вместо этого мягко, участливо спрашивает: — Какое ты любишь, Чонгук-а? — он зачем-то наклоняется ближе, к его плечу, выдыхает практически в самое ухо, и если бы Чонгук сидел чуть подальше, Чимину бы точно пришлось опереться рукой о его бедро для устойчивости. И, увы, он не пил, чтобы радовать Чонгука своей неуклюжестью и всё норовить упасть ему на плечо или сразу на колени, глупо при этом хихикая. В следующий раз, как только разведётся, Чимин сразу позовёт его отметить и выпить — а дальше его уже ничто не остановит, даже конец света. У Чонгука тут же бегут мурашки, а сам вопрос будто проходит мимо него, не добираясь до пункта назначения, потому что Чонгук словно резко оглох. Чимин снова близко, и так хочется вновь обернуться, чтобы оказаться, как минутами ранее, почти вплотную у его губ, а потом… А потом надо действительно выйти на воздух, иначе есть вероятность того, что Чонгук задохнётся: от нехватки кислорода, от собственных мыслей и несбыточных желаний. Но срываться с места, как ошпаренному, будет слишком нелепо, поэтому Чонгук стоически держится на острой грани «нельзя» и только тянет, как может, улыбку со словами: — Шоколадное, — сглатывает и первым встаёт из-за стола, делая шаг в сторону. Он всё ещё чувствует запах Чимина так сильно, словно тот забил каждый миллиметр его лёгких, впитался в каждую клетку. И для Чонгука это хуже любого алкоголя: голову ведёт, мысли путаются, руки то и дело становятся влажными. Воздух. Определённо нужен воздух. Вот только поможет ли он? Они забирают свои куртки из гардероба. Чонгук помогает Чимину надеть его, следом быстро набрасывает на плечи свою, и они наконец выходят из уже душного помещения. Ночной воздух прохладный, мягко пробирается под ворот, поднимая слабую волну мурашек. Но, чёрт подери, легче не становится. Чимин заметно ёжится, пряча ладони в карманах куртки, а у Чонгука непреодолимое желание приобнять его за плечи, прижать к себе ближе и согреть, не дать окончательно замёрзнуть. Но они и так перешли сегодня черту дозволенного. Сейчас всё может обернуться чем-то непоправимым. Но Чонгуку этого, бляха, хочется до ломоты в теле. Нарушить все правила, переступить все возможные границы, разрушить все чёртовы стены из моральных принципов и рамок приличий. Прикосновения могут приносить боль. Но Чимин и не знал, что невозможность прикоснуться может вызвать ещё более сильную боль. Они с Чонгуком идут по оживлённой торговой улице в сторону набережной, и Чимину нестерпимо хочется прижаться к нему ближе, беспардонно залезть рукой в его карман, сжать руку, которую тот там прячет; согреться, решиться переплести пальцы. Он представляет всё так отчётливо, что почти чувствует фантомное тепло чужой кожи, а потом резко — ноющую боль за грудиной. Пытается насладиться моментом, просто радоваться тому, что такой чудесный вечер он проводит вдвоём с Чонгуком, но не получается. Ровно до того момента, как Чонгук смотрит на него, их глаза встречаются, и Чимин сам не понимает, что начинает улыбаться в ответ на чужую улыбку. Напряжение стремительно улетучивается, будто его и не было, и Чимин пробует удержаться на этой волне: и в эйфорию не улететь, и совсем на дно не скатиться. — О, кафе-мороженое! — Чимин первым видит красиво украшенную витрину и приглашающую вывеску. Ловит Чонгука за рукав бомбера и тянет в нужную сторону. На улице, конечно, не май месяц, прохладно для осени, но они могут поесть мороженое и внутри, погреться кофе или чаем, а потом продолжить прогулку. Они ведь никуда не торопятся, верно? — Да я же пошутил! — озадаченно бросает Чонгук почти криком Чимину в спину, едва не запинаясь о собственные ноги, когда тот тянет его за собой. Но деваться уже некуда: Чимин, видимо, настроен решительно накормить Чонгука мороженым. Они заходят в кафешку, и от разницы в температуре сразу же передёргивает, по спине бегут мурашки, а лицо обдаёт таким желанным теплом. Чимин неумолим и почти сразу же, как они вошли, идёт к витрине со сладостями и к холодильникам с огромным выбором мороженого. Глаза разбегаются, но Чонгук сказал шоколадное, значит, будет шоколадное. Господи, их тут видов пять — с орехами, с карамелью, ещё с чем-то, как из стольких вариантов выбрать? Ладно, попробует угадать — главное, сделать всё быстро, пока Чонгук не отказался. А Чимин всё равно будет делать вид, что шуток не понимает. Чонгук неспешно догоняет Чимина и встаёт рядом с ним, заглядывая тому за плечо. Хочет сказать, что это не обязательно, он ведь правда пошутил насчёт мороженого, но Чимин уже делает заказ, а Чонгук только и успевает рот открыть. — Надеюсь, ты не только мне взял? Раз уж болеть ангиной, то вместе, — подшучивает Чонгук, широко улыбаясь и легонько толкая Чимина локтем в бок. На что Чимин только хмыкает и бросает на него смешливый взгляд снизу вверх: — Если на холоде целоваться, тоже ангина будет. Меня так мама всю молодость пугала, — весело говорит он. Прикладывает карту, оплачивая заказ, и девушка за прилавком его начинает собирать. Между двумя шоколадными видами, приглянувшимися Чимину больше всего, он выбрать не смог, как, впрочем, и для себя, поэтому взял им обоим по два разных шарика — и ангиной не заболеют, это несерьёзно; и не замёрзнут сильно, пока будут есть. Отдав им стаканчики с мороженым, девушка становится к кофе-машине. Тут Чимину гадать не пришлось: два миндальных, конечно же. — Сядем у окна? — предлагает он, кивнув на высокую стойку с табуретами, как раз никем не занятую. — Да, давай, — отвечает Чонгук, — займи место, а я заберу наш кофе, — предлагает. Чимин кивает и уходит с их мороженым за высокую стойку, а Чонгук оборачивается к девушке и не сильно громко спрашивает, есть ли у них тут пирожные с заварным кремом: не хочет проверять сам и привлекать внимание Чимина тем, что завис у витрины со сладостями с намерением заказать что-то ещё. Девушка-бариста положительно кивает в ответ и перед тем, как отдать Чонгуку их кофе, выкладывает на десертную тарелку оплаченное пирожное. — Спасибо, — улыбчиво благодарит Чонгук, а бариста любезно кивает и ставит его чашки и десерт на поднос, с которым Чонгук и уходит за их с Чимином столик. — Чонгук, — укоризненно произносит Чимин, увидев пирожное на подносе, а потом смеётся, счастливо и нежно, действительно тронутый тем, что Чонгук решил побаловать его. Опять. А приятно, как в первый раз. — Спасибо, — выдыхает Чимин, улыбаясь, смотря Чонгуку прямо в глаза, благодаря его не конкретно за внимание, а за всё, что тот для него делал и делает. — Это так мило. Но я вообще не планировал, конечно, обляпаться, думал, смогу сохранить перед тобой лицо… Что ж, не судьба, — говорит он, наигранно тяжело вздыхая, а сам уже вытирает руки антибактериальной салфеткой. Можно было бы, конечно, сходить в уборную и там руки помыть, но Чимин не может терять время: у него при виде пирожного уже началось обильное слюноотделение. — Я не знал, какое выбрать, взял разное, попробуй, — говорит, указав взглядом на стаканчик Чонгука с шоколадным мороженым, украшенным ещё и шоколадной стружкой: Чимин решил, что шоколада много не бывает, раз уж он Чонгуку нравится. Чонгук по-доброму смеётся, понимая, что они пытались угодить друг другу. Он присаживается рядом, придвигая стаканчик. — Я люблю почти все виды шоколадного, единственное сочетание, которое терпеть не могу, — это мята с шоколадом, её придумал дьявол. А вообще, шоколад — моя слабость. Бабушка всё детство баловала меня с Юной шоколадками, покупая их втихаря от родителей и угощая нас, когда мы приезжали к ним с дедом в гости. Эта привычка у неё осталась и по сей день, даже спустя столько лет после смерти родителей, — говорит Чонгук, тепло улыбаясь, думая о бабуле и совершенно не задумываясь о том, что своими словами вогнал Чимина в лёгкий ступор. Он не планировал говорить о грустном, но оно вышло как-то само. Это было много лет назад, он может уже спокойно говорить на эту тему, а потому не сразу замечает, что Чимин не ест своё пирожное, а только смотрит на Чонгука, как-то внимательно, изучающе. А потом кладёт свою тёплую, мягкую ладонь поверх его пальцев, накрывая татуировки, и чуть сжимает. Чонгук не ожидает этого прикосновения, больше удивляется, а потом чувствует тепло, но не чужой кожи, а где-то за грудиной, когда смотрит Чимину в глаза, и тот ловит его в плен своего мягкого, обволакивающего взгляда. В нём нет жалости или печали, только что-то очень светлое, лёгкое, согревающее. Чимин гладит его пальцы, говоря без слов: «я понимаю тебя», «я сочувствую твоей утрате», «я рядом». — Теперь я знаю, что могу тебя, как ребёнка, заманивать на шоколадки, — с очаровательной улыбкой поддразнивает его Чимин и убирает руку, возвращаясь к своему пирожному, которое даже не успел надкусить. Но он делает это сразу, впиваясь зубами в мягкое тесто, высасывает крем и стонет блаженно, закрывая глаза — то ли пирожное волшебное, потому что Чонгук купил; то ли повар делает какой-то уникальный крем; то ли Чимину в жизни сладости не хватает, но он буквально балдеет, даже не пытаясь этого скрыть. Ему вообще не стыдно, что у него тут микрооргазм от этой потрясающе вкусной еды. — Спасибо, — выдыхает он и облизывает губы. — Как мороженое? — видел, что Чонгук уже попробовал несколько ложек. — Очень вкусное, — облизывает губы от шоколадных капель Чонгук, обернувшись на Чимина. — Судя по твоему лицу, пирожное тоже, — почти смеясь, говорит Чонгук и на автомате тянется рукой к Чиминовому лицу, стирая большим пальцем крошечную каплю заварного крема с уголка рта, которую Чимин пропустил, когда облизывался, покончив со своим пирожным. — Ты милый, когда уминаешь с удовольствием, — не сдерживается от комментария Чонгук, потому что ну правда, очень-очень милый, как ребёнок. — Вы с Инсоном в этом похожи, — быстро облизывает палец от крема, не акцентируя на этом чужое внимание. Зато Чимин глаз от Чонгука оторвать не может, когда тот слизывает крем и облизывает после губы, задевая пирсинг, и у Чимина почти дёргается рука схватить его за шею сзади, наклонить к себе ближе, податься навстречу и впиться в эти губы. Почему до встречи с Чонгуком его семь лет отсутствия полноценного секса никак не беспокоили? И не то чтобы дело именно в сексуальном удовольствии: Чимину хочется поцеловать Чонгука совсем по другой причине. Он даже и не думает, что между ними может быть что-то большее. И слава Богу, что не думает и не представляет. — Хочешь моё попробовать? Тоже вкусное, — он отламывает от шарика кусочек и протягивает его на своей ложке Чонгуку. Вспоминает о такой глупости, как опосредованные поцелуи, но вообще-то, в какой-то мере, контакт их губ с одним и тем же предметом по-своему Чимина волнует, рождая бабочки в животе. И воспоминания о креме на пальце Чонгука он настойчиво гонит прочь. Чонгук вбирает в рот ложку, съедая предложенное мороженое. Смакует, причмокивая, и забавно хмурит брови, будто недоволен. Но на самом деле ему очень вкусно, а откуда появилась эта привычка, которую он даже не замечает, непонятно. — Очень вкусно, — говорит, снова облизывая губы. — Твоё вкуснее. Уж не знаю почему… — игриво улыбается, глядя на Чимина. Ему так приятно сейчас, что не передать словами. Они зарекались, что это не свидание, но это оно самое, в самом чистом виде, потому что они сидят вдвоём, почти ночью, в круглосуточной кафешке; едят мороженое, смущаются, как подростки, и не могут налюбоваться друг другом, даже если упорно это скрывают — выходит хреново, если честно. Чонгук на это всё точно не рассчитывал, но всё вышло даже лучше, чем представлялось, за исключением того, что это, вероятно, первый и последний их раз, о чём думать совершенно не хочется. И домой страшно не хочется. Хочется остаться вот так, с Чимином… Улыбка с лица не сходит, как бы Чонгук ни старался контролировать свою мимику. Все эмоции налицо, даже не солжёшь, но Чимину врать и не хочется. Кому угодно, только не ему. — Дай проверю, — Чимин нагло отбирает у Чонгука его стаканчик, мороженое набирает на самый кончик десертной ложечки, только чтобы попробовать, и долго дегустирует, будто дорогое вино столетней выдержки, а не обычное шоколадное мороженое. — М-м-м… Нет, твоё вкуснее, — смеётся, возвращая стаканчик Чонгуку. Обхватывает горячую чашку обеими руками, согреваясь, и пьёт вкусный кофе на миндальном молоке, с чуть ощутимой ореховой горчинкой, которая так идеально сочетается с любым сладким. И продолжает улыбаться, даже обхватив пухлыми губами край кружки. Смотрит прямо перед собой, но на самом деле на отражение Чонгука в стекле. Боже, почему он такой красивый? Чимину хочется растаять, как мороженому, желательно на его губах и во рту. — Знаешь, я не особо люблю сладкое, ну, кроме заварного крема, это ещё из детства, наверное, у меня дедушка постоянно пёк профитроли… Но почему-то именно с тобой всё вдруг такое вкусное, — тепло улыбается Чонгуку. — Сложно остановиться. Смотрит ему в глаза, уверенный, что тот поймёт подтекст, скрытый между строк. Конечно же, Чимину сложно остановиться с Чонгуком, а не в том, чтобы не объесться сладостей. С этим у него как раз проблем нет. А вот с тягой к запретному и такому желанному Чонгуку… — Сочту это за комплимент, — не может сдержать широкой улыбки Чонгук. Ему действительно приятно слышать это, и он понял, что тут дело совсем не в сладостях, потому что с ним самим всё то же самое. Как бы ни пытался держаться на расстоянии — не выходит. Они допивают кофе, возбуждённо обсуждая живое выступление их любимой группы и свои впечатления от него, и возвращаются на улицу. В этот раз Чимин уже не колеблется: сразу обнимает Чонгука под руку, прильнув к его боку, потому что так теплей. Любовь его греет, конечно, но пока недостаточно. — Не хочешь пройтись по набережной? — предлагает, будто тоже не торопится возвращаться в машину и ехать домой, как и Чонгук. Хочется растянуть этот вечер на подольше, а лучше, чтобы он вообще на заканчивался, и они могли вот так вечность быть друг с другом. Чимин, вероятно, знает, что загадает в канун Рождества, хотя давно уже перестал верить в чудо. Но разве Чонгук не чудо? Чимину правда иногда сложно поверить в реальность его существования. Хочется потрогать, чтобы убедиться. Что он и делает, прижавшись щекой к его плечу, чуть потеревшись и прикрыв от удовольствия глаза; пользуясь тем, что Чонгук следит за тем, куда они идут, а Чимин просто переставляет ноги, подстраиваясь под его шаг. — Идём, — коротко отвечает Чонгук. На улице уже холодно, но это, кажется, не смущает ни его, ни Чимина. И если бы под бомбером у Чонгука было что-то потеплее, чем футболка, он бы отдал свою куртку Чимину, накинув ему на плечи. А потому он мягко высвобождает свою руку из Чиминовой нежной хватки и приобнимает его за плечи, прислоняя к себе ближе, под своё крыло, настолько, что становится сложно дышать, а сердце на мгновение замирает. — Замёрз? — тихо спрашивает куда-то в волосы. — Знал бы, прихватил бы с собой что-то, в машине есть плед. — Это всё слишком холодное, но слишком вкусное мороженое, — отшучивается Чимин, сам стараясь не растаять вот так сразу — от руки Чонгука на плечах, от его горячего дыхания в волосах, от его обжигающей близости. Он не смеет поднять на Чонгука глаза. Боится, что тогда случится что-то непоправимое. Он и так только чудом держит себя в руках, не показывая своих истинных чувств, переживаний и желаний — всего, что под запретом и из-за чего хочется уже взвыть. Но ещё больше — наплевать на всё, остановить Чонгука посреди улицы, схватить его за ворот бомбера, дёрнув к себе, и поцеловать. Они гуляют по набережной недолго, потому что Чимин окончательно замерзает, и скрыть это у него не выходит: Чонгук видит покрасневшие от холода кисти рук, Чиминов очаровательный нос, кончик которого — едва ли не как у оленёнка Рудольфа — светится красным. И слышит, как его зубы то и дело постукивают, когда Чимин втягивает холодный воздух и пытается что-то Чонгуку сказать или ответить на заданный ему вопрос. И как бы ни хотелось побыть вместе подольше, растянуть эти минуты на часы, Чонгук больше не колеблется и разворачивается вместе с Чимином обратно к машине. Перехватывает его ладонь и засовывает в свой карман бомбера, чтобы согреть хотя бы одну руку, второй займётся чуть позже, как только эта перестанет походить на окоченевшую ледышку. — Мы уже близко, — говорит Чонгук, глядя в сторону припаркованной машины в конце улицы. — Пробежимся? Может, согреемся немного? — с улыбкой предлагает Чонгук. Но если Чимин откажется, потому что сильно замёрз, Чонгук посадит его себе на спину и добежит быстрее вместе с ним. В машине есть плед, и первое, что сделает Чонгук, когда они окажутся наконец у внедорожника, — завернёт Чимина в мягкую ткань с головой и усадит в машину, врубив после печку. И даже слушать возражения не станет, хотя сомневается, что Чимин вообще может говорить, так замёрзнув. И кто так одевается? Можно же было одеть что-то теплее коротенькой курточки. — Какой будет приз, если я выиграю? — тут же хитро щурится Чимин, который правда озяб: он вообще стал постоянно мёрзнуть с тех пор, как потерял вес и мышцы. И случившаяся с ним после рождения Инсона анемия ситуацию только ещё больше усугубила. Всё восстановилось со временем, но не теплообмен почему-то. — Не замерзнешь до смерти? — хмыкает Чонгук. — Или хочешь ещё мороженого? — Первый вариант меня устраивает, — Чимина передёргивает при упоминании мороженого. Сейчас он его точно не хочет. А вот в тёплую машину хочет очень сильно, а потому бежит очень быстро. Чонгук то ли специально ему даёт выиграть, то ли с прошлого раза забыл, что Чимин шустрый, но он первым финиширует у машины, которую Чонгук снял с сигнализации ещё на бегу. Чимин быстро ныряет в салон, смеясь. Ему правда весело. Они опять дурачатся, как дети, хотя Чимин прекрасно понимает, почему Чонгук предложил ему это соревнование — из совсем других побуждений и соображений. — Не нужно, зачем… — пытается спорить он, когда Чонгук, открыв пассажирскую дверцу, накидывает на него плед. — Чонгук-а, мне и так уже тепло, — говорит, но позволяет себя укутать. — Говорят мне твои синие губы. Чимин только смеётся. Ему правда тепло — одного взгляда на Чонгука достаточно, чтобы стало ещё жарче внутри. Сердце бьётся быстро, но не от недавнего бега. А от того, что Чонгук делает. И как посмотрел на его губы, прежде чем озвучить, что они посинели. Чимин зарывается в мягкий плед почти с носом, стараясь скрыть свою реакцию. Чонгук садится за руль, но трогаться не спешит. Подносит тыльную сторону ладони к носу Чимина, касается едва, проверяя, тёплый тот стал или нет, и Чимин замирает. Не успевает себя остановить — и вдыхает запах чужой кожи, от которого немного ведёт голову. Хорошо, что он сидит. Плохо, что они с Чонгуком в одном замкнутом пространстве автомобиля. Чимин всегда думал, что это метафора такая — «опьянеть от любви», но чувствует себя именно таким. А когда он пьяный, контроль у него ни к чёрту. Поэтому он много лет не пьёт: просто чтобы снова не залезать на стол и не танцевать стриптиз. — Спасибо, — бормочет он, благодаря Чонгука за всё и сразу, даже не может сказать, за что конкретно: если начнёт перечислять, это может затянуться надолго. Чонгук лишь мягко улыбается, разворачивается удобнее к Чимину, сев боком, и тянет к нему свои руки. — Покажи мне свои ладони, — просит он. Чимин, растерявшись, только смотрит на Чонгука, нахмурив слегка брови. — Ну же, посмотрю, на месте ли они, а то было ощущение, что вот-вот отвалятся, — подшучивает, но настроен серьёзно. Обморожение конечностей — это не то, что он хотел бы, чтобы Чимин запомнил после этого вечера. Чимин прячется почти весь под пледом, который сперва вообще не хотел принимать. Но в итоге высовывает обе руки и показывает их Чонгуку, приподняв и покрутив ими в воздухе. — Всё на месте, — улыбается Чимин. А вот Чонгука это не совсем устраивает: кисти по-прежнему покрасневшие, словно бы в тепле стали ещё краснее. Он быстро перехватывает сначала одну, которая ближе, чуть тянет на себя, притягивая всего Чимина к себе поближе, потом берёт и вторую, понимая, что ладони согреваются очень медленно. Обхватывает их обе своими, придвигается ближе сам и дышит на них, растирая пальцами. Дыхание горячее, сразу же обволакивает обе руки, что хочется прикрыть глаза от таких приятных и нужных ощущений. Губы Чонгука так близко, что, кажется, он вот-вот и прижмётся ими к Чиминовым пальцам, оставив на них почти невесомый поцелуй. Сердце заходится, как бешеное, и Чимин не уверен, сможет ли продержаться до конца. Но даже не пытается руки забрать — боится, что это придаст Чонгуку ещё больше решимости согреть его во что бы то ни стало. Но Чимину уже и так жарко. Лицо горит, но точно не из-за холода и не из-за печки, которая работает на полную мощность. И душно становится тоже не из-за неё. Чимину, кажется, уже вовсе нечем дышать. И всё-таки он справляется. Чонгук отпускает его раньше, чем у него бы самого руки дёрнулись схватить его и что-нибудь сделать до того, как поднятые им эмоции захлестнули бы самого Чимина с головой, затянув в водоворот и неизбежно утопив. Он резко выдыхает и быстро прячет руки обратно под плед, обхватывает ладони по очереди, отчаянно стараясь избавиться от оставшихся ощущений чужих прикосновений на коже. Он думал, самым сложным будет сохранить лицо, когда они обнимались на танцполе, но нет. Чонгук переключает печку на нормальный режим и, убедившись, что никого на дороге нет, выезжает с парковки. Чимин молчит, потому что всё ещё не может успокоиться. Ему хочется что-то сделать, ему нужно что-то сделать, но, пока они в машине, лучше ему даже не двигаться. Иначе быть беде. К тому моменту, как они подъезжают к дому, Чимина по-прежнему не отпускает. У него уходят все силы на то, чтобы максимально абстрагироваться от происходящего. От волнительных и приятных воспоминаний этого вечера, от Чонгука, который снова снял бомбер, потому что в салоне реально жарко, и глаза Чимина против воли то и дело слетают на его руки на руле. Его внутри уже всего трясет из-за невозможности просто к Чонгуку прикоснуться, потрогать, погладить, ощутить, стать к нему ближе, нырнуть в его объятия, укутаться его теплом, а не пледом, с которым он с неохотой расстаётся — и будто вообще остаётся без защиты. Чонгук ставит машину на паркинг, но не спешит глушить двигатель и выходить. Смотрит на Чимина, и тот встречает его взгляд. Чонгук тоже ничего не говорит. Потому что нужно попрощаться, а они оба этого отчаянно не хотят. Чимин даже не может выдавить из себя слова благодарности за этот вечер — для него это будет звучать всё равно, что прощальная речь на траурном застолье, когда об усопшем вспоминают только самое лучшее, но вернуть его к жизни это всё равно не сможет. Чимин знает, что не должен этого делать. Он всё прекрасно понимает, как это будет воспринято, к чему это может привести; что это очень эгоистично с его стороны — так с Чонгуком поступать после всего, что он для него сделал; что Чимин запретил ему делать; что он сам нарушает договорённость, на которой настаивал. Но он ничего не может поделать с собой — это словно выше его, он не знает, что это за сила, которая так безжалостно и решительно толкает его к Чонгуку, тянет к нему, будто у Чимина на шее — петля, и чем больше он сопротивляется, тем сильнее его душит, и в итоге его всё равно протащат, даже если это уже будет его бездыханное тело. Чимин очень медленно поднимает руку — у Чонгука есть секунды, чтобы избежать этого прикосновения, но он этого не делает — и накрывает пальцы Чонгука, всё ещё лежащие на коробке передач, своими. Нежно гладит, поднимаясь выше, к запястью, и чуть сжимает, останавливаясь. Ещё секунда, один быстрый, судорожный вдох — и его ладонь уже без колебаний скользит вверх по его предплечью, к плечу, Чимин видит узор татуировок, но чувствует лишь идеально гладкий бархат чужой горячей кожи. Добирается до основания шеи и сразу зарывается пальцами в корни волос. Смотрит Чонгуку в глаза, массирует, видя, как открытая кожа его рук стремительно покрывается мурашками. У Чонгука внезапным спазмом стягивает всё тело, словно его в один момент просто парализует, а в другой уже разносит на молекулы. Он еле сдерживает рвущийся наружу стон от приятных ощущений, которые будоражат каждое нервное окончание. Не может ничего сказать. Да и что тут скажешь? Стой? Прекрати? Нет, он не может, потому что эгоистично мечтает о любой близости с Чимином, но старается, как может, себя сдерживать, хоть и, откровенно говоря, выходит дерьмово. Но сейчас сам Чимин инициатор, а потому Чонгук, как самый конченый эгоист, оставляет это на совесть Чимину, с блаженным удовольствием принимая всё то, что ему дают эти прикосновения. И готов взять больше, если дадут. Готов сгореть дотла окончательно. Чонгук только заводит свою руку за голову и накрывает чужие пальцы своими, прижимая сильнее и не давая убрать ладони, если вдруг Чимин сейчас передумает, опомнится и захочет отдёрнуть руку. Но Чимин не хочет. Он хочет притянуть Чонгука ближе и сам подаётся ему навстречу. Но смелости хватает только на то, чтобы прижаться мягкими, нежными губами к его щеке. Чимин закрывает глаза, полностью погружаясь в свои приятные, волнительные ощущения — они ещё никогда не были так близко. Глубоко вдыхает запах Чонгука, медленно проводит губами ниже, оставляя след своего тёплого дыхания, и останавливается вновь, почувствовав нижней губой касание пирсинга. Губы Чонгука прямо тут, в паре сантиметров, и Чимин не знает, от чего сходит с ума сильнее: от того, что не должен их касаться; или от того, что хочет поцеловать Чонгука уже до беспамятства. Станет ли он сожалеть о том, что поцеловал его, больше, чем о том, что не сделал этого? И если бы Чонгук отстранился, он бы его отпустил. Если бы Чонгук захотел его остановить, он бы ему это позволил, уступив. Если бы Чонгук сделал хоть что-то… Но тот не делает ничего. И для Чимина это всё равно, что знак согласия, позволение. Чимин целует его слепо и жарко, ненасытно и тягуче, накрывая его губы своими, прижимаясь максимально плотно, чтобы почувствовать всё: их гладкость, упругость, текстуру. И наконец решается попробовать их на вкус — едва ощутимо касается кончиком языка нижней губы, обхватывая её первой, сразу же переключаясь на верхнюю, словно торопясь как можно быстрее сделать всё, что хочется, пока Чонгук не очнулся, не оттолкнул его, прекратив всё. Но Чонгук и не думает, наоборот, перемещает ладонь со своей головы Чимину на шею. Сжимает пальцы сзади мягко, прислоняя того к себе ещё ближе, но не давит, не использует силу. Отвечает на поцелуй, не веря в то, что это действительно происходит. Растворяется в этом поцелуе, в Чимине. Хочет, чтобы этот миг не кончался. Разрывает поцелуй только для того, чтобы взглянуть Чимину в глаза, увидеть этот тёмный с поволокой взгляд, переместить уже обе руки тому на лицо и пройтись нежно большим пальцем по пухлой, влажной от слюны нижней губе. А потом снова притянуть к себе и поцеловать — и остатки самоконтроля сгорают с каждой секундой этого жаркого, обжигающего губы и душу поцелуя. В машине в одно мгновение становится тесно, невыносимо душно. Хочется перетащить Чимина к себе полностью, усадить к себе на бёдра, сжать в объятиях так крепко и никогда-никогда не выпускать. Но здравый смысл ещё бьётся где-то под кожей, пуская еле уловимый импульс «нельзя», хоть Чимин и первый перешёл им же проведённую черту. Но губы напротив такие сладкие, вкусные, нежные, а дыхание горячее и порывистое. Ещё немного, и от Чонгука ничего не останется — его просто разорвёт на части от всех этих чувств, переполняющих его всё больше и больше. Он рыкает в поцелуй и несдержанно прикусывает чужую губу, упиваясь услышанным глухим стоном. И Чимин сам хочет перебраться к Чонгуку на колени — на его крепкие, напряжённые бёдра, которые ему покоя весь вечер не давали. Опирается о бедро Чонгука свободной рукой, так и не выпутав другую из его волос, и ощутимо, сильно сжимает пальцы на объёмных мышцах, заводясь уже только от одного этого поцелуя и совершенно невинных прикосновений. И он хочет пойти дальше. Но не может. Тормозит сам себя, так резко и больно, будто на полной скорости врезался в стену и даже не уверен, что пережил это лобовое. Ему не хочется дышать, когда приходится от Чонгука оторваться. Он прислоняется лбом к его лбу и тяжело дышит, тщетно пытаясь собраться с мыслями, сфокусироваться хоть на чём-то, кроме этого одуряющего чужого запаха и горячего дыхания на своём лице. Чонгук позволяет ему выпрямиться, но не убирает руки с его шеи. Чимин накрывает её своей, прикрывает глаза на секунду, две, а потом мягко убирает. Но не выпускает. Держит в своей руке, перемещает ладонь, переплетая их пальцы. И надо попросить прощения, но он не хочет — он не испытывает вины за этот поцелуй. Если только за то, что прервал его, но Чонгук может не так понять его, если услышит только «прости». Поэтому он лишь смотрит ему в глаза и ничего не говорит. — Я буду ждать тебя завтра, — произносит тихо через какое-то время, и у него наконец получается расстаться с волосами Чонгука, которые он перебирал и гладил всё это время, не в силах остановиться. — Испеку что-нибудь вкусное. Что ты хочешь? — спрашивает мягко, стараясь отвлечь их обоих, с трудом борясь с тем, как глаза то и дело хотят опуститься вниз от чужих глаз, снова впиться в покрасневшие от поцелуев губы. И до безумства хочется сказать «тебя», но Чонгук проглатывает это желание вместе со вкусом чужой слюны. Дышать всё ещё тяжело, а думать о какой-либо выпечке тем более. Отвлечься не выходит, хоть и так необходимо, но также он понимает и то, что им нельзя продолжать. Как бы сильно всё ни горело внутри… нельзя. И это чёртово слово раздирает душу в клочья, хочется волком взвыть и раскрошить кости в руках до мелких осколков, разбивая какую-нибудь ближайшую стену в цементную крошку. Но Чонгук кусает себя за щёку изнутри, сдерживая все эти эмоции, и лишь тихо, хрипло отвечает: — Всё равно, съем всё что захочешь, даже яд готов из твоих рук, — отвечает. И вроде бы это должна быть шутка, но нет. Он абсолютно серьёзен, и подтверждает это его тяжелый, липкий взгляд. У Чимина по спине сходит горячая волна мурашек. Если бы не брачный договор, даже замужество его бы сейчас не остановило от того, чтобы снова Чонгука поцеловать и выдохнуть ему в губы: «пошли к тебе, я больше не могу терпеть». Чимин медленно выдыхает, стараясь успокоиться. Ведёт левой рукой по волосам, руку Чонгука по-прежнему не выпуская из другой: ему не хочется терять этот контакт. Это хоть немного, но примиряет его с обстоятельствами. — Никогда не любил «Ромео и Джульетту», — серьёзно говорит он. — Могу всё списать только на их возраст, — чуть улыбается и, наконец сумев разжать пальцы, гладит Чонгука по щеке, чтобы хоть немного подсластить горечь от вынужденной разлуки. — Завтра угощу тебя чем-нибудь очень вкусным. И да, ты меня всё спрашивал, что я добавляю в кофе, — решает, что самое время открыть секретный ингредиент, — это смесь особого кардамона, ванили и корицы. Я нашёл поставщика, который привозит этот кардамон из Африки. Чонгук хмыкает на реплику о самой печальной повести на свете, но не может не согласиться, что они всё же сейчас чем-то на главных героев похожи: так же горько и так же сладко от их любви. Но он старается не углубляться в сравнение и не травить себе душу ещё больше, а потому переключается на наконец приоткрытую завесу тайны такого вкусного кофе от Чимина. — Никогда бы не подумал, что всё дело в кардамоне, — говорит с улыбкой. — По правде, я его даже не люблю, — честно признаётся Чонгук. — Но эта смесь действительно необычная и очень вкусная. Отныне это мой любимый рецепт. Надеюсь, ты не всех угощаешь таким кофе, м? — корчит ревнивую гримасу, но шутит, хотя по отношению к Чимину его ревности нет границ, но он старается держать себя в руках, а свои эмоции — в узде. — Этот кофе пьём только ты и я, — улыбается, а потом тихо произносит, уже без улыбки: — Мне пора… И ему самому больно от этих слов. Но его утешает мысль, что завтра он снова Чонгука увидит, пускай и на занятии с Инсоном, когда они смогут лишь украдкой переглядываться, отчаянно стараясь сильно не увлечься. И, наверное, теперь это будет ещё более невыносимо, чем раньше. Потому что раньше Чимин не знал, какая на ощупь нежная и тёплая кожа Чонгука; какие у него приятные и сладкие губы, какие мягкие и шелковистые волосы. Он сегодня уже вряд ли заснёт. Возможно, проблемы со сном станут его хроническим недугом на ближайшее время, как и внезапно появившаяся аритмия. Она не даёт ему покоя всё время, что он идёт от машины до подъезда, несколько раз обернувшись на Чонгука, не видя его за тонировкой, но чувствуя на себе его взгляд: тот не уезжает на подземный паркинг, ждёт, когда Чимин первым скроется из виду за дверью подъезда. Ещё никогда путь до своей квартиры не казался Чимину таким мучительно долгим и тяжёлым, будто он без подготовки взбирается в гору. Кислород и силы покидают его ещё у дверей лифта. И в голове остаётся только одна мысль — дожить до завтра, как-нибудь занять время, чтобы оно пролетело поскорей до их новой с Чонгуком встречи. Даже если боли она принесёт больше, чем радости, не видеть его вовсе или потерять навсегда намного страшнее.